Глава 1 - В общем, Шэнь Шилю был слепым и глухим

В приграничном городке Яньхуэй стоит «Генеральский холм». Название у него величественное, а сам холм – не на что посмотреть, всего лишь горстка праха, как небольшая шишка, стоя у которой, человек с длинной шеей увидит вершину.

Генеральский холм был там не всегда. Согласно распространенной легенде, еще каких-то четырнадцать лет тому назад по этой земле прошли первые железные всадники Великой Лян, двигаясь на Север, дабы усмирить восемнадцать непокорных варварских племен.

Возвращаясь обратно через Яньхуэй, батальоны Железного Сюаня избавлялись от всякого хлама: сломанных доспехов, мечей и прочего, из чего довольно быстро выросла мусорная куча. Годами она покрывалась пылью, орошалась дождями и со временем превратилась в обычный холм.

Но даже спустя годы холм Генерала оставался безжизненным и бесплодным местом, на котором ничего не росло, даже обычная трава.

Холм был недостаточно уединенным местом, торчащим из земли не к месту и, по сути, непонятно было, что с ним делать. Старики болтали, что Генеральский холм навсегда пропитан убийственной аурой воинов Железного Сюаня, потому на нем ничего не растет.

Ухватившись за эти сплетни, местные малолетние разбойники сочинили истории о призраках, бродящих на границе города Яньхуэй, которые собираются у холма, и так получилось, что популярностью это место не пользовалось.

В тот вечер к подножию Генеральского холма подбежали два подростка.

Один из них был высоким и худым, другой - коротким и толстым, и вместе они напоминали бегущие палочки и миску для риса.

Стройный подросток, одетый как симпатичная девочка, производил обманчивое впечатление, и только присмотревшись, можно было понять, что это мальчик, прозванный Цао Нянцзы [1], потому что гадалка сказала, что он родился не того пола.

Родители боялись, как бы боги не призвали его обратно из-за этой ошибки. Поэтому, не спрашивая его мнения, и опасаясь, что ему недолго жить на свете, воспитывали сына как дочь.

Низкорослый толстячок – был младшим сыном мясника Гэ, по прозвищу Гэ Пансяо [2], и, как следует из его имени, все его тело благородно лоснилось от жира.

Борясь с природным любопытством, они вдвоем издалека подкрались к Генеральскому склону, но из-за легенды о призраке, никто не осмеливался подойти ближе.

В руках у коротышки Гэ был медный бинокль «Глаз тысячи миль». Вытягивая шею, он пристально взглянул на Генеральский холм, и пробормотал:

«Солнце почти село, а старшего брата все еще нет… и я не пойду. Лучше подвешу голову к балке, но дождусь его».

Цао Нянцзы парировал: «К чему эти полумеры, тогда используй иглы вместо стула [3]. Хватит этого дерьма, отдай мне «глаз».

Поддельная девушка Цао Нянцзы иногда умела выглядеть правдоподобно, но большую часть времени выходило все не так элегантно, особенно, когда в подростке бурлила грубость или желание ущипнуть кого-нибудь своими куриными лапками с острыми коготками.

Стоило Цао Нянцзы протянуть руку к Гэ Пансяо, как его тело рефлекторно отозвалось фантомной болью. Он вручил «Глаз тысячи миль» своему другу с одной лишь просьбой:

«Прошу тебя, не сломай его, иначе быть мне фаршем для пирога. Отец точно прикончит меня!»

При ближайшем рассмотрении, так называемый «глаз», был медной трубкой, как и полагается оснащенный прозрачным стеклом. Пять летучих мышей украшали «глаз» по кругу. Посмотрев через трубу вдаль, можно было в десяти милях определить пол кролика.

Разумеется, такая ценная вещь не валялась на дороге, а досталась Гэ Пансяо от дедушки, который служил в прошлом разведчиком.

Цао Нянцзы долго держал «глаз» в руках, как бы обдумывая что-то, а потом поднял его вверх и посмотрел на небо:

«Действительно ясное…»

Гэ Пансяо тоже посмотрел вверх и показал пальцем на знакомую точку: «Я знаю, что это Вечерняя Звезда, такое же имя у старшего брата – Чан Гэн [4]! Учитель Шэнь научил меня, и я запомнил!»

Постоянные упоминания Чан Гэна раздражали Цао Нянцзы, и он подначивал Пансяо:

«Какой еще «старший брат?» Сколько ты еще будешь переживать о нем, и бегать за ним, как собачонка. Думаешь, он когда-нибудь признает тебя? Он… постой, а это, случайно, не он?»

Гэ Пансяо посмотрел туда, куда указывал палец Цао Нянцзы, и это оказалось правдой.

С Генеральского холма, смотря под ноги, спускался подросток с мечом в руках. Стоило Гэ Пансяо увидеть его, как страх перед призраком тут же пропал, он резво бросился вперед, не разбирая дороги, громко восклицая, как гром среди ясного неба:

«Старший брат, старший брат!»

Второпях Гэ Пансяо споткнулся и кубарем полетел к подножию Генеральского холма, с трудом затормозив у ног подростка.

Не вставая с земли, он сразу льстиво расплылся в улыбке и сказал: «Привет, старший брат, я ждал тебя весь день».

Молодой человек по имени Чан Гэн молча убрал ногу, которой чуть не наступил на толстяка Гэ.

Каждый раз вид Гэ Пансяо наталкивал его на мысль, что его отец-мясник, родился с поразительно острым зрением, потому что, прирезав тысячи поросят за свою жизнь, он умудрился оставить невредимым своего отпрыска.

Но его мысли оставались под замком, потому что Чан Гэн от природы был добродетелен в своих речах, и имел твердый характер. Несмотря на мысли в его сердце, обидные слова никогда не сорвались бы с его уст.

Чан Гэн вел себя, как настоящий старший брат. Он протянул руку, чтобы помочь Гэ Пансяо встать на пухлые ножки и похлопал его по плечу:

«Не надо носиться, будь осторожен, чтобы не пораниться. Что ты хотел от меня?»

Гэ Пансяо подобострастно ответил: «Брат Чан Гэн, завтра твой отец и остальные вернуться домой. Пойдем с нами за едой для гуся? Если ты согласишься, мы непременно выбьем дерьмо из этой мелкой обезьяны Ли и прочих!»

Отцом Чан Гэна называли начальника охраны города, господина Сюя, его отчима. Примерно в три года Чан Гэн потерял своего отца и вместе с мамой приехал в Яньхуэй, чтобы жить у своих родственников. Но оказалось, что эти люди уже давно покинули прозябающий в нищете город.

Обстоятельства чудом обернулись на их пользу, потому что бездетный господин Сюй тоже потерял свою супругу и тяготился одиночеством. Он был решительным человеком а, повстречав маму Чан Гэна, был очарован ею, и решил сделать своей женой, чтобы его дом снова ожил.

В данный момент господин Сюй отправился со своими людьми собирать дань с варваров, и до его возвращения в город оставалось всего несколько дней.

По традиции, возвращаясь с похода, солдаты приносили с собой сушеное мясо и сыр, которые они разбрасывали вдоль дороги, заставляя детей, сражаться друг с другом за еду. Эта игра называлась «захват корма для диких гусей» и очень привлекала мальчишек из города.

Это называлось «захватом еды», а значит, дети непременно будут драться между собой безжалостно и долго, получая травмы, поскольку взрослые не регулировали этот процесс. Разумеется, уговорить Чан Гэна встать на их сторону, означало автоматическую победу в сражении. Он был непобедим и на голову выше всех остальных.

В пограничном городке было много беспризорных детей, которые терпели лишения и слонялись без дела. В отличие от них, Чан Гэн с юных лет усердно тренировался, практикуя боевые искусства, отчасти подражая отчиму. Каждый день он занимался на Генеральском Холме, посвятив этому годы настойчивого труда.

Хотя Чан Гэну еще не было и четырнадцати лет, он мог одной рукой поднять тяжелый меч, весом около тридцати килограмм. Однако имея доброе сердце, он никогда не ввязывался в конфликты и драки с мелкими разбойниками, но эти юнцы необъяснимо трепетали перед ним.

Чан Гэн не воспринял всерьез предложение Гэ Пансяо и рассмеялся: «Ты знаешь, сколько мне лет? Зачем мне еда для гусей?»

Но толстячок Гэ не сдавался: «Я спросил у господина Шэнь, и он согласился дать нам несколько выходных, так что даже учитель Шэнь не возражает».

Чан Гэн медленно шел, заложив руки за спину, постукивая тяжелым мечом по икрам, и не обращая внимания на детские слова толстячка Гэ.

Он сам решал, учиться ему или нет, упражняться с мечом или нет, это не имело никакого отношения к тому, давал ли ему Учитель отпуск или разрешение.

Гэ Пансяо еще кое-что вспомнил и быстро сказал: «Кроме того, Учитель Шэнь сказал, что ему нужно поменять лекарство «Шестнадцатого» дяди, и, возможно, в ближайшие дни ему придется пойти купить лекарственные травы, поэтому его тоже не будет дома».

Этот комментарий привлек внимание Чан Гэна, он остановился и спросил, «Разве Шэнь Шилю не вернулся только что из Чанъаня (древняя столица Китая), как вышло, что он снова болен?»

Толстячок Гэ сокрушенно ответил, воображая себя сведущим: «Ах… кажется, ему снова стало хуже».

Из-за этих слов Чан Гэн резко принял решение, махнул рукой своим двум хвостикам и сказал: «Я должен немедленно навестить его. А вы отправляйтесь по домам, уже поздно и отец снова накажет вас, если вы пропустите ужин».

Гэ Пансяо вовсе не хотел так скоро расставаться и пролепетал: «Старший братик, а как же захват еды?»

Но Чан Гэну было неинтересно выслушивать его «это» и «то», потому что возраст для мальчишек имел ключевое значение. Поскольку толстячок и его женственный друг были младше Чан Гэна, круг их интересов сильно отличался.

Общего было до смешного мало, и Чан Гэн чувствовал себя по-настоящему взрослым в сравнении с детскими забавами Гэ Пансяо и Цао Нянцзы.

Тут уже сыграло роль, что у подростка были довольно длинные ноги и высокий рост. Приложив немного усилий, он стремительно оторвался от этой парочки и скрылся вдали.

Гэ Пансяо мог только глотать пыль и, в конце концов, он обрушил свое разочарование на идущего рядом Цао Нянцзы: «Ты должен был что-то сказать, чтобы убедить его!»

В этот раз Цао Нянцзы не стал бранить толстяка Гэ обычным командирским голосом. Его лицо зарумянилось, а взгляд поплыл. Театрально приложив руку к груди, как влюбленная девушка, он с придыханием сказал: «Старший брат выглядит прекраснее всего, когда вот так решительно уходит вдаль».

В ответ на эту речь Гэ Пансяо надулся и промолчал.

«Это золотце иногда просто невыносимо».

…

Господин Шэнь и «Шестнадцатый», о которых говорил толстячок Гэ, были братьями, у которых была своя собственная история отношений с Чан Гэном.

Два года назад, когда Чан Гэн был еще младше, он тайком вышел из городских ворот и заигрался в одиночестве, но потом случайно заблудился и наткнулся на волчью стаю, которая чуть его не разорвала.

По счастливой случайности, Учитель Шэнь проходил рядом. Он использовал лекарственный порошок, чтобы отогнать голодных волков, и спас жизнь ребенка. Впоследствии братья поселились в небольшом городке Яньхуэй, и начальник стражи Сюй снял для них пустой дом, не взимая арендной платы, в благодарность за спасение жизни пасынка.

Старший брат, Шэнь И, был ученым с довольно паршивой удачей, провалившим множество экзаменов. Хотя он был еще не слишком стар, он уже оставил свою карьеру ученого и стал отшельником в этом захолустном бесперспективном месте.

В свободное от отшельничества время, господин Шэнь успевал работать врачом, секретарем, учителем, «длинноруким мастером» и т.д. Он обладал разносторонними умениями и был специалистом-универсалом.

Местные приходили к нему лечить ушибы и травмы, а также приглашали Шэнь И принимать роды у кобыл, и при этом вежливо называли его «учитель».

По вечерам, когда его немногочисленные босяки-студенты разбредались по домам, он мог засучить рукава и ремонтировать двигатели паровых машин, стальные доспехи и всевозможные тренировочные куклы и прочие механизмы, чтобы поддержать свою семью.

Господин Шэнь И был хорош во всем, отдаваясь делу с усердием. Он неплохо зарабатывал и заботился о брате, а еще он был хорош в изготовлении лекарств и стряпне, так что он был очень способным, с какой стороны ни посмотри.

Чего нельзя было сказать о его бледной тени – болезненном брате в лице Шэнь Шилю. Он родился в шестнадцатый день первого месяца и, поскольку, родители оставили его без имени из-за практически нулевого шанса выжить, со временем он взял себе имя «Шестнадцатый» [5].

Шэнь Шилю не учился и не работал целыми днями, он не знал, как помочь, когда упала бутылка с маслом, и понятия не имел, как набрать себе воды. Он либо бездельничал, либо пил; был очень необразованным и не имел почти никаких заслуг.

Кроме его хорошей внешности.

Однажды он, правда, получил сомнительное признание. Самый старый житель города Яньхуэй, почти 90-летний старик, заявил, что никогда не встречал такого приятного и опрятного человека…

К сожалению, даже его безусловная внешняя привлекательность оказывалась бесполезной - Шэнь Шилю в детстве перенес тяжелую болезнь, и его глаза были настолько поражены, что он мог видеть только на два фута перед собой (около 60см), и уж точно не мог отличить мужчину от женщины на расстоянии десяти шагов.

Каждый день, проходя мимо дома Шэней, Чан Гэн слышал через забор, как нежный господин Шэнь рычит на брата, словно бешеная собака. А все из-за того, что, не переходя на крик, нельзя было заставить его что-то услышать…

В общем… Шэнь Шилю был глухим и слепым, красивым, но больным юношей.

В таком состоянии ему вполне светило стать «мальчиком для удовольствий», но, к сожалению, в этом пограничном городе жили исключительно бедные люди, которые, из-за тяжелой жизни и трудов, были подобны призракам, не имеющим желаний, и никто не мог позволить себе содержать его, даже будь он бессмертный небожитель.

По местному обычаю, в силу бедности людей, когда у них не было возможности отплатить за большую доброту, они признавали благодетеля своим родственником. Так, у некоторых появлялись дети и внуки, а других – родители.

Братья Шэнь спасли Чан Гэна из пасти волка, оказав неоплатную услугу, поэтому было вполне естественно, что Чан Гэн решил признать одного из них своим законным отцом.

Образованный и слегка поехавший головой Шэнь И, был ошеломлен данной традицией и сразу заявил, что это неразумно, и не осмелился принять мальчика. В то же время его слепой и глухой брат был счастлив принять ребенка, и воскликнул: «сынок!»

В отличие от Шэнь И, мутный Шэнь Шилю, увидел в этой ситуации верный шанс решить свои проблемы. Если, продолжая вести праздный и бесполезный образ жизни, этот болезненный никчемыш начнет побираться, то «сын» возьмет его под своей крыло и обеспечит его старость. Таков был расчет.

Чан Гэн быстро пересек двор своего дома, открыл калитку в углу и оказался у дома господина Шэня.

В доме господина Шэня обитало два холостяка и ни одной курицы-наседки, присматривающей за ними, поэтому, Чан Гэну не нужно было никого избегать.

Как только он вошел во двор, на него обрушился запах лекарств и звук воющей окарины Сюнь [6].

Молодой ученый, облаченный в старый халат, выглядел старше своего возраста из-за нахмуренных бровей и холодного взгляда. Он сосредоточенно следил за приготовлением лекарства. Но, казалось, что и он сам вот-вот вскипит.

Изнутри дома, раздражая слух, доносились звуки окарины, а сквозь окно можно было увидеть неясные очертания стройной фигуры, которая извлекала эти ноющие, нескладные звуки. После двух-трех приличных нот появлялись совершенно нелепые, утомляя слух и навевая мрачное настроение.

Назвать это захватывающее действие музыкой, можно было весьма условно. Чан Гэн попробовал прислушаться к мелодии, и понял, что не хотел бы давать какие-то комментарии по поводу игры, потому что, в силу своей тактичности, не знал бы, куда девать глаза.

Когда Шэнь И услышал его шаги, то с облегчением улыбнулся мальчику, а затем повернулся и на полную силу крикнул во внутреннюю комнату:

«Уважаемый, помилуйте, хватит мучить всех этим кошмаром! Чан Гэн здесь!»

Исполнитель и ухом не повел, полностью сосредоточенный на инструменте, он оставался глух к просьбам брата во всех смыслах.

Господин Шэнь выглядел бледным.

Чан Гэн слушал музыканта и чувствовал, что у него все еще полно сил, чтобы извлекать сложные звуки из инструмента, и он не выглядит тяжело больным, поэтому он немного расслабился и спросил: «Я услышал от Гэ Пансяо, что господин учитель хочет изменить лекарство для дяди Шилю, что с ним?»

Господин Шэнь посмотрел на цвет варева и сказал: «Ничего, это просто смена сезона, а лекарства во все четыре сезона нужны разные. Этот больной росток такой нежный, что нужно с осторожностью лечить его. Кстати, Шилю что-то приготовил для тебя. Я думал поймать тебя утром, но раз ты пришел, иди, посмотри сам».

Примечание:

1. 娘子 (niángzǐ) – Нянцзы: девушка, госпожа

2. 胖 (pán; pàng) - слог «Пан» в прозвище мальчика означает «полный» или «жирный».

3. «Висящая голова и шипы» – два примера тому, как старательные ученики не позволяли себе спать. Один подвязывал себя за волосы к балке вверху, а другой прокалывал тело до крови, чтобы взбодриться. Из этих двух примеров образовалась новая идиома, означающая чрезвычайное усердие и целеустремленность.

4. 长庚 (chánggēng) – имя Чан Гэна, а также «Венера» по-китайски.

5. 十六 (shíliù) – Шилю, или шестнадцать по-китайски.

6. Окарина Сюнь – духовой инструмент, напоминающий большую грушу с дырочками, играет по принципу флейты и требует хорошего контроля дыхания.

Глава 2 - Приемный отец - Ифу

В эту ночь темная река пестрела устремившимися вдаль огоньками, а души усопших нашли путь домой.

***

Чан Гэн осторожно нес в руках приготовленное лекарство, чтобы не расплескать. Войдя в дом, он направился прямиком к своему юному отцу.

Он обратил внимание, что в комнате Шилю неярко горит крохотная масляная лампа, создавая пятнышко света, размером с горошину, что делало ее похожей на светлячка.

Сам хозяин сидел напротив окна, так что большая часть его лица находилась в тени. На первый взгляд казалось, что он задремал в этом полумраке. Распущенные волосы не собирались под заколку в виде короны, и свободно покоились на плечах и спине.

Неяркий свет, странным образом, выхватывал из темноты две точеные родинки, крохотные, будто след от иглы. Одна покоилась на мочке уха, а вторая, едва заметная, украшала уголок глаза.

Даже в таком плохом освещении красота Шилю лишала дара речи, поражая воображение своим особенным очарованием. Сколько бы Чан Гэн ни смотрел на него раньше, к этому нельзя было привыкнуть.

Юноша быстро поморгал, чтобы прогнать наваждение, заставляющее сердце замирать, а дыхание сбиться. Прокашлявшись, он набрал воздуха в легкие и громко объявил:

«Шилю, пора пить лекарство!»

Чан Гэн находился в том самом возрасте, когда голос меняется из-за стремительного роста, и порой, докричаться до Ифу было трудновато. Но, в этот раз приемный отец сразу услышал его, что подтвердил инструмент, замерший без звука в его руках. На смену душераздирающему нытью флейты пришла блаженная, исцеляющая тишина.

Шэнь Шилю прищурился и посмотрел на Чан Гэна, застывшего на полпути:

«Ну, и на кого ты повысил голос?»

Разница в возрасте между Ифу Шилю и Чан Гэном составляла около семи или восьми лет. Ведущий одинокую и замкнутую жизнь, Шэнь Шилю, прекрасно осознавал свою физическую неполноценность. Он и думать не мог о том, чтобы однажды создать семью и обзавестись супругой.

Однако судьба подкинула ему не только сожаления, но и очень выгодного сына, которого не нужно было содержать. Поэтому он мог позволить себе некоторую привязанность к молодому человеку и при всякой возможности подчеркивал свой «родительский» статус, требуя к себе почтения.

Чан Гэн по привычке не обратил внимания на брюзжание Ифу и думал только о том, чтобы напоить его свежим лекарством в чаше. Он осторожно поднес его к Шилю и сказал:

«Уже почти ночь, Ифу. Прими свое лекарство и ложись отдыхать».

В ответ Шэнь Шилю с досадой отложил свой музыкальный инструмент и взял чашу из его рук:

«Ах, ты неблагодарный сын! Видать, зря я так заботился о тебе и был добрым».

Лекарство было выпито залпом. Сразу видно, как часто Шилю приходилось употреблять его вместо хлеба и воды. После этого Чан Гэн, зная о горечи отвара, предложил ему запить лекарство чистой водой, но он, сделав два глотка, отказался:

«Сегодня на перевале Чанъян проходила ярмарка, я привез оттуда кое-что забавное для тебя».

Сказав это, Шэнь Шилю низко наклонился к столу, и принялся шарить по нему, так что почти задевал предметы кончиком своего носа, потому что ничего толком не видел. Чан Гэн не мог этого выносить и поспешно вмешался: «Что ты ищешь, давай я найду это!»

Видя, что Ифу не реагирует, он пожаловался:

«Я уже такой взрослый, почему ты продолжаешь дарить мне вещи, подходящие только для детей?»

В голове у него крутились и другие претензии, которые он не мог озвучить из-за своего хорошего воспитания:

«Если ты не обременен ничем важным, мог бы и меня не вовлекать в праздные занятия, отвлекая от дел, пока я пытаюсь освоить что-то полезное для реальной жизни».

Эти мысли практически были на кончике языка Чан Гэна, но распробовав их на вкус, он почувствовал язвительность, и потому проглотил свое возмущение обратно.

В чувствах Чан Гэна была своя подоплека. Его Ифу, Шэнь Шилю, вел безответственный и праздный образ жизни, но считал своим долгом таскать мальчика за собой повсюду, куда хотел. Он часто посылал Чан Гэна на рынок за покупками, или завлекал его верховой ездой чуть ли не каждый день.

Был случай, когда слепой и глухой Шэнь умудрился подобрать бездомного щенка, и он тут же переехал на воспитание к Чан Гэну. Но к ужасу господина Шэня, его бесполезный брат, не умеющий отличить дикое от домашнего, подобрал и подарил приемному сыну волчонка! Это заставило учителя Шэня позеленеть от злости.

В решающие годы своего взросления, в двенадцать-тринадцать лет, Чан Гэн проводил много времени со своим ненадежным Ифу. Хотя Шэнь Шилю был расположен к пасынку, он продолжал оказывать на него беспорядочное влияние своей легкомысленной жизнью.

В ответ на непутевое влияние бездельника и сумасброда Шэнь Шилю, его приемный сын приложил много усилий, пытаясь не поддаться атакующему хаосу в лице Ифу, и правильно организовать свою жизнь, превращаясь со временем в собранного и привлекательного юношу.

Думая о будущем, он содрогался от мысли, сколько еще потребуется сопротивления с его стороны, чтобы не скатиться вслед за Ифу, но отступать было уже поздно, как и оглядываться назад.

От природы Чан Гэн унаследовал серьезный характер ответственного человека и был не склонен к баловству или праздности, стремясь упорядочить все аспекты своей жизни и строго следовать расписанию и планам.

Больше всего он не любил, когда кто-то отвлекал его или вмешивался в его плотный график, как это делали другие, особенно, Ифу. Но долго злиться на него Чан Гэн попросту не имел права, да и не мог.

При всей его бестолковости, он относился к пасынку со всей душой, заботясь о нем и желая ему добра. Его искреннее отношение было не только в красивых словах, но и в поступках.

Однажды Чан Гэн довольно сильно занемог, так что это требовало участия других людей, а господин Сюй, городской наместник и его отчим, как обычно, отсутствовал дома. Все бы ничего, но призванный к больному доктор, подтвердил, что болезнь опасна для жизни.

Услышав это, сердобольный отец тотчас забрал мальчика к себе под крыло и трое суток заботился о его теле и душе, не отходя от ребенка даже на минуту. В те дни Шэнь Шилю вел себя как самый преданный и любящий отец. Разумеется, Чан Гэн хорошо это запомнил и был благодарен.

Кроме того, Ифу всегда помнил о нем, стараясь никогда не возвращаться к мальчику с пустыми руками. Не важно, где его носило, и куда он отправлялся, он всегда привозил какие-то безделушки или угощения, которые могли понравиться Чан Гэну. Это поразительно трогало сыновье сердце.

Так и получилось, что встречая Ифу Шилю каждый день, Чан Гэн выходил из себя и сильно злился на его образ жизни и поведение, но, стоило единожды с ним не повидаться, он уже покоя себе не находил и тревожился.

Думая о будущем своего Ифу, Чан Гэн сокрушался, что тот слаб телом и духом, не способен к учебе и искусству. Но где гарантия, что однажды кого-то не покорит его привлекательная внешность и тот не влюбится в Шэнь Шилю, приняв его целиком и полностью?

Для такого молодого мужчины вполне естественно хотеть жениться и завести в будущем детей. И, если у него родится собственный ребенок, будет ли он тогда так же привязан к своему приемному сыну?

Свободно дрейфуя в своих фантазиях, Чан Гэн обнаружив среди хлама на столе новую квадратную коробочку. Юноша тут же отвлекся от своих мыслей и протянул вещь Шэнь Шилю, без особого интереса, спросив: «Смотри, это оно?»

Шилю подтвердил: «Да, это для тебя, можешь открыть».

В этот раз там мог валяться кусок сыра, или рогатка, в любом случае, ничего стоящего – Чан Гэн принялся разворачивать подарок без всяких ожиданий, и сказал спокойно:

«Разве тебе не стоит экономить деньги? Даже, если ты не нуждаешься, лучше лишний раз… не тратить».

В следующий момент увиденное заставило его захлопнуть рот и широко раскрыть глаза, так что они увеличились вдвое.

На самом деле в коробке лежал металлический браслет на запястье!

Так называемые «наручи» являлись частью легкой военной брони. По сути это был свернутый лист металла искусной работы, который носился в сочетании с остальными доспехами. Но из-за удобства и легкости, металлический браслет стал популярным аксессуаром и мог одеваться отдельно.

Ширина браслета составляла около десяти сантиметров, а внутри него можно было спрятать три-четыре узких лезвия, которые делались по особой технологии. Тонкие и легкие, словно крылья цикады, они прославились под названием «шелк в рукаве».

Считалось, что подобное оружие способно при точном попадании, разрезать волос на расстоянии нескольких метров, когда специальная пружина в браслете выстреливает лезвием.

Разумеется, Чан Гэн был в шоке: «Откуда у тебя это...?»

Шэнь Шилю тут же заткнул его: «Тссс, Шэнь ни в коем случае не должен узнать об этом, иначе не перестанет ворчать. Это не какая-то игрушка. Ты собираешься использовать это?»

Поливая цветы во дворе, господин Шэнь не мог в одночасье оглохнуть и поглупеть,  поэтому прекрасно слышал громкий разговор двух людей. Но у него не было рецепта, как помочь тому, кто считал остальных такими же глухими и недалекими...

Благодаря учителю Шэню и своему любопытству, Чан Гэн научился разбирать стальные доспехи до винтика, и потому, без затруднений, проворно одел браслет на свое запястье. Взглянув на него, он осознал уникальность данного предмета.

Большинство запястных браслетов, которые продавались на рынке, были поношенными и принадлежали некогда солдатам. Их размер, естественно, был большой, так, чтобы подходить взрослому мужчине. Но наручи Шилю оказались значительно меньше и в самый раз для руки подростка.

Как только Чан Гэн замер, переваривая то, что случилось, Шэнь Шилю уже знал, о чем он хотел спросить:

«Я просто услышал, что торговец имел бракованный товар. Внешне все в порядке, но размер был маловат, поэтому не находилось желающих купить».

Чан Гэн расчувствовался впервые за долгое время: «Спасибо…»

Шэнь Шилю тут же поправил его: «Кого нужно благодарить?»

Чан Гэн страдальчески воскликнул: «Ифу!»

«У кого молоко, тот и мать, детка!»

Шутка показалась Шилю очень смешной, особенно реакция Чан Гэна, и он рассмеялся. А затем сжал плечи мальчика и стал выпроваживать его в двери:

«Иди, иди домой, не броди посреди ночи под призрачной луной!»

Чан Гэн вдруг вспомнил, что сегодня было пятнадцатое июля, день почтения всех умерших, когда мир людей и усопших открывается навстречу друг другу.

Когда он уже миновал калитку, соединяющую его двор с садом Шэнь, он осознал, что музыка, которую Ифу Шилю так мучительно извлекал из флейты, смутно напоминала погребальную мелодию «Сун Си»[1].

Чан Гэн на мгновение задумался: «Совпадение ли?..»

Шэнь Шилю отослал Чан Гэна, а затем сосредоточенно всматривался под ноги, прежде, чем с трудом различил в темноте очертания порога и, осторожно сделав шаг наружу, закрыл дверь.

Его брат, терпеливо ожидающий его во дворе, протянул руку, чтобы взять его за локоть и помочь дойти до дома.

Выждав паузу Шэнь И прокомментировал: «Железные наручи выполнены из лучшего черного железа. Три лезвия внутри, авторства покойного мастера Цютянь Линя. После его кончины больше не производятся… и это бракованный товар, да?»

Шилю дипломатично промолчал.

Шэнь: «Ладно, хватит прикидываться еще и немым – ты же на самом деле решил растить его, как собственного сына, признавайся?»

«Конечно, это правда! Мне нравится этот порядочный ребенок», - наконец ответил Шилю, - «у него, скорее всего, такие же чувства – если в будущем я смогу сделать его своим наследником и оставить ему свое имя, он станет жить намного лучше, а все, кто беспокоится о нем – вздохнут с облегчением».

Господин Шэнь помолчал некоторое время и сказал почти шепотом:

«Сначала ты должен перестать его так сильно раздражать  – тебя это совсем не волнует?».

Шэнь Шилю рассмеялся и толкнул дверь в комнату, подхватив подол своего халата.

Он сказал, ни капли не стыдясь: «Есть так много людей в этом мире, которых я вывожу из себя».

***

Перед пятью часами утра, Чан Гэн проснулся от сухого жара. Тонкий слой пота покрывал его тело, а нижнее белье предательски промокло.

Панику, подобную этой, испытывает каждый подросток, когда достигает совершеннолетия - даже, если его заранее подготовили.

Но Чан Гэн не был ни встревожен, ни обескуражен, он просто посидел на кровати несколько мгновений после «весеннего сна»[2], а затем встал.

Сходив за ведром холодной воды, с легким налетом отвращения на лице, он небрежно вымыл свое неокрепшее тело с головы до ног. Взял аккуратно сложенную одежду и переоделся в нее, выпил чай и начал свой рабочий день, как обычно.

Чан Гэн не знал, как подобное происходило у других подростков, но ему в ту ночь пригрезилась во сне снежная буря такой мощи, что была способна заморозить человека в гробу.

Снежный вихрь был подобен белому меху, бушуя без устали, и кровь из ран на его руках, едва выступая, превращалась в колючий лед. Издалека доносился леденящий душу волчий вой, но учуять запах крови на расстоянии было невозможно.

Даже Чан Гэн не чувствовал его, хотя захлебывался в солено-сладком воздухе, чувствуя, как коченеют руки и одновременно горят, как в огне, легкие. Он был уверен, что его кости будут похоронены в этом снегу.

Однако…

Чан Гэн пришел в себя и обнаружил, что его, укутанного в плащ, несет на руках человек. Он четко запомнил, что у этого человека был белоснежный воротник, а от его рук исходил сильнейший аромат горького лекарства.

Увидев, что мальчик очнулся, он не стал ничего спрашивать, а достал флягу с вином и дал ему сделать глоток.

Чан Гэн запомнил вкус вина, потому что оно чуть не выжгло ему внутренности и даже «пылающий нож Шаодаоцзы»[3], который продавался за великой стеной у варваров, не был таким огненным и ужасным на вкус.

На руках его нес Шилю.

Сон был настолько ярким, что руки, которыми Шилю обнимал его, все еще ощущались на его теле. Чан Гэн не мог понять, разве этот человек не безнадежно болен? Как у него могли быть такие крепкие, сильные руки в таком ужасном, ледяном месте?

Чан Гэн посмотрел вниз на железный браслет на своем запястье, не зная, из какого сплава он сделан, но оставаясь на его руке всю ночь, металл совсем не нагрелся.

Сосредоточившись на прохладе железа, Чан Гэн спокойно подождал, пока успокоится его взволнованное сердце и кровь, усмехнулся и прогнал от себя нелепую мысль о том, что он «видел Ифу в весеннем сне», а затем, как обычно, зажег лампу и стал читать.

Вдруг вдалеке раздался грохот, от которого содрогнулись земля и весь дом. Чан Гэн окончательно проснулся и вспомнил, что «гигантский змей» уже должен был вернуться из Северного патруля.

Это был вселяющий ужас огромный летающий корабль, длиною более полутора километра. Два могучих крыла этого корабля состояли из тысяч «огненных перьев».

Когда судно поднималось в воздух, тогда пылающие крылья выпускали тучи пара, потому что внутри каждого крыла горела чаша, заполненная особым топливом, называемым «Цзылюцзинь»[4].

Поражая воображение и внушая трепет, каждое крыло сияло в ночи пурпурным светом с золотыми искрами, который клубился, надвигаясь как страшный сон. Издалека все это, казалось роем тысячи смертоносных огней.

Четырнадцать лет назад северные племена варваров в ужасе склонили головы перед мощью Великой Лян и согласились платить подать в обмен на свои жизни. С тех пор каждый год, в пятнадцатый день первого месяца, около десяти воздушных кораблей вылетали на патрулирование в северные земли.

Снова и снова они сеяли страх и панику, запугивая всех на тысячи миль ужасными огненными птицами в небе, так что варварские племена не осмеливались и пальцем пошевелить в страхе.

Помимо укрощения дикого нрава северных племен, огненный патруль выполнял сбор и доставку дани обратно к императорскому двору, в частности, речь шла о топливе «Цзылюцзинь».

Гигантский воздушный корабль мог тащить обратно почти шестьсот тонн пурпурного золота «Цзылюцзинь», поэтому на пути домой его крылья и все механизмы звучали тяжелее и громче, испытывая возросшую нагрузку.

Зачастую, шум и вибрация от летящего огненного змея ощущалась на расстоянии в тридцать-пятьдесят километров.

Гигантские корабли отправились в Северный поход в начале года и, подобно огненному метеориту, возвращались домой во время седьмой Луны.

Примечание переводчика:

1. Сун Си – «проводы на тот свет» - традиционная погребальная песня.

2. Весенний сон – сон с возбуждающим сюжетом, приводящий к поллюции (семяизвержению), чаще всего бывает у подростков 14-16 лет.

3. Shāodāozi  (烧刀子) – крепкая гаоляновая водка.

4. Zǐliújīn  (紫流金) –  Цзылюцзинь - дословно, пурпурное жидкое золото.

Глава 3 - Великий полководец

На фоне болезненной нищеты в городке Яньхуэй, семья господина Сюя не испытывала острой нужды. Мать Чан Гэна получила участок земли от родственников, которые покинули город.

Военная карьера господина Сюя также позволяла ему содержать семью. Поэтому в их доме была служанка – опрятная и ответственная женщина пожилого возраста, которая занималась уборкой и приготовлением пищи.

Как обычно, едва рассветное утро побледнело, служанка закончила неторопливое приготовление завтрака и учтиво постучала в комнату подростка:

«Госпожа интересуется, составите ли вы ей компанию за завтраком, молодой господин?»

Выполняя рутинные задания по каллиграфии, Чан Гэн на мгновение замер и отложил перо в сторону, чтобы как обычно вежливо отказать:

«Я не стану беспокоить ее, она предпочитает завтракать в тишине».

Его ответ не удивил и не расстроил пожилую служанку, потому что изо дня в день этот ритуал обмена сообщениями между госпожой Сюй и Чан Гэном выглядел одинаково, превратившись в традицию. Ничего нового не произошло.

Семья Сюй имела свои странные привычки. Мать и сын встречались за одним столом только в присутствии отчима и хозяина дома. Кроме того они могли изображать счастливую семью совершая официальные визиты утром или вечером. Тогда они от души притворялись любящими и заботливыми членами семьи.

В остальное время, когда Сюй Байху уезжал по делам, мать и сын вовсе не виделись. Даже пользовались разными дверями, избегая друг друга. Иногда этот период растягивался на десять дней или две недели, в зависимости от того, насколько отлучался из дома господин Сюй.

Госпожа Сю Нян имела свои собственные представления о роли матери. Год тому назад, когда мальчик сильно заболел, так что чуть не потерял половину своей жизни, Сю Нян равнодушно взирала на него в моменты кратких визитов. Казалось, ее меньше всего заботит, жив или мертв ее единственный сын.

В конце концов, именно господин Шэнь Шилю забрал его к себе, чтобы внимательно о нем позаботиться, чем удивил всех вокруг. Никто не ожидал такого поведения от эгоистичного Шилю.

Опираясь на свой жизненный опыт, служанка давно подозревала, что Чан Гэн – не родной сын Сю Нян. Было лишь одно «но» - эти двое выглядели поразительно схоже, как будто имея кровное родство, но какого типа оно было – неизвестно.

С другой стороны, если не кровное родство, то зачем Сю Нян, такой хрупкой и мягкой женщине, в скитаниях и трудностях тащить ребенка за собой?

Все это не имело смысла.

Размышляя о загадках семьи Сюй, служанка снова вернулась к мальчику с готовым завтраком и сообщила новость:

«Молодой господин, мадам велела вам сегодня вернуться домой пораньше, потому что, вероятно, господин Сюй приедет к ужину».

Чан Гэн хорошо понял скрытый смысл в ее словах: Сюй Байху возвращается, и им снова придется изображать материнскую заботу и сыновнюю любовь, поэтому он кивнул и ответил: «Понял».

Он невольно взглянул на круглую коробку с паровыми димсамами[1], и заметил на ручке ужасный длинный волос. Его первой реакцией было в панике отдернуть руку. Служанка была полностью седой, а этот длинный, мягкий и черный волос принадлежал не ей. Поскольку Сюй Байху нет в доме, то волос и не его.

У Чан Гэна была особая мания чистоты, а также стойкое неприятие своей собственной матери. Ее волос рядом с едой начисто лишил его аппетита, хотя в другое время он мог спокойно доедать что-то после Сюй Байху. Но к тому, что относилось к Сю Нян, он не мог прикасаться, испытывая сильное отвращение.

Служанка острым взглядом заметила причину паники Чан Гэна и быстро убрала волос, попытавшись его успокоить: «Это чистая случайность, госпожа не делала этого специально, и волос не касался еды, можете быть уверены, молодой господин. Еда только что из кастрюли, не волнуйтесь».

Чан Гэн очень вежливо улыбнулась ей: «Все в порядке, у меня сегодня есть несколько вопросов к господину Шэню, и я составлю компанию приемному отцу, чтобы поесть позже».

Сказав это, он все-таки не взял коробку с едой, а сразу схватил книги, лежавшие на столе, и сунул их под мышку; поднял тяжелый меч, висевший у задней двери, и вышел на улицу.

Это раннее утро господин Шэнь посвятил стальным доспехам. Он закатал рукава домашней одежды и методично смазывал детали брони, разбросанной вокруг него.

Обслуживать стальные доспехи было довольно хлопотно, поэтому повсюду привлекались гражданские «длиннорукие мастера». В городке Яньхуэй таким разносторонним специалистом был господин Шэнь.

Если бы армия полагалась только на собственных механиков, то заботиться об исправности столь большого числа доспехов было бы некому, потому что в армии были и другие важные дела. По этой причине возникла традиция перекладывать часть работы на мастеров среди гражданских.

По ряду причин, эта группа чернорабочих механиков считалась людьми низкого сорта в обществе. Их приравнивали к наемникам, парикмахерам или тем, кто мог ровно обрезать вам ногти.

Они вечно были грязные и уставшие, занимаясь починкой и уходом за металлолом. Наряду с тем, что у них всегда водились деньги в кармане, в глазах простых людей эти ремесленники были кем-то посредственным.

Господин Шэнь был ученым, а значит, интеллигентным человеком, но почему-то у него было странное хобби возиться с железом, и ему не только нравилось это, но и время от времени он использовал свои навыки, чтобы заработать немного денег таким унизительным способом.

Шэнь Шилю, случайно попавший в сон подростка, сидел на пороге, вытянув длинные ноги и расслабленно прислонившись к дверной раме.

В своей ленивой позе он выглядел так, словно у него не было костей, а рядом с ним стояла пустая чаша из-под лекарств, и он не желал заботиться о ее дальнейшей участи, например, помыть.

Шилю заметил Чан Гэна и, слабо махнув рукой, приказал: «Сынок, ступай и принеси мне кувшин с вином».

Господин Шэнь, руки которого были измазаны керосином и маслом, остановил его: «Не обращай внимания, ты уже поел?»

«Пока нет» – ответил Чан Гэн.

Господин Шэнь повернул голову и зарычал на Шилю: «С самого утра только про вино и думаешь, а как же еда? Не хочешь подняться, взять немного риса и сварить кашу?»

Шэнь Шилю наклонил голову, правдоподобно изображая контуженного, и медленно сказал: «А?.. Что?..»

«Я сам приготовлю», - Чан Гэн уже привык к подобному поведению Ифу. - «Какой мне взять рис?»

На этот раз Шэнь Шилю отчетливо услышал каждое слово. Он поднял свои изящные брови и сказал господину Шэню: «Не нагружай ребенка, почему бы тебе самому не пойти?»

Господин Шэнь, хорошо воспитанный человек, который каждый день терял самообладание из-за своего невыносимого братца, снова вышел из себя и крикнул: «Разве ты не согласился готовить по очереди? Взрослый, чтобы хлебать вино, но твое слово ничего не стоит?»

Шэнь Шилю снова повторил свой трюк с тотальной глухотой и переключился на Чан Гэна: «Почему этот Шэнь рычит?»

Удивительной способностью Ифу, было вести себя совершенно естественно и спокойно, когда у всех остальных сдавали нервы, и они были готовы взорваться из-за его провокаций.

Чан Гэн: «...»

Если не думать о морали, которой у Шэнь Шилю не имелось, казаться глухим было очень выгодно.

«Он говорил, что...» - Чан Гэн невольно посмотрел вниз и встретился с игривым взглядом Шилю.

В одно мгновение яркий сон прошлой ночи промелькнул перед ним, и он осознал, что в его чувствах к Шилю есть все что угодно, кроме равнодушия…

Из-за неловкости, в горле Чан Гэна внезапно сделалось сухо. Он пытался справиться со странными чувствами и скрыть следы волнения на лице. Изобразив безразличие, он сказал:

«Просто отдыхай, почтенный. Такой пожилой человек не должен напрягаться с самого утра».

Это был день, когда Шэнь Шилю не удосужился напиться, и то, что осталось от его совести, не успело раствориться в вине. Он очаровательно улыбнулся и оперся на руку Чан Гэна, чтобы встать. Когда мальчик, спотыкаясь, шел на кухню, Шилю ласково коснулся его затылка.

Ифу действительно был готов поработать своими руками - невероятный случай за сто лет. Шэнь Шилю оказался в состоянии что-то сделать - редкость, сравнимая с цветением железного дерева.

Чан Гэн не сводил глаз с экзотической сцены: Шэнь Шилю своими руками зачерпнул несколько горстей риса и швырнул в кастрюлю. Добавляя туда же воды, чтобы промыть рис, он делал это резко и неаккуратно, так что брызги воды небрежно летели во все стороны.

Опустив в кастрюлю два пальца, он снисходительно помешал рис с водой пару секунд, почти сразу убрал руку и стряхнул капли воды, заключая:

«Моя половина работы сделана, Шэнь И, меняемся!»

Господин Шэнь: «…»

Шэнь Шилю взял кувшин вина с плиты и наградил себя за тяжкий труд. Запрокинув голову, он сделал большой глоток, так что жидкость текла плавно и аккуратно.

...Чан Гэн все чаще подозревал, что так называемая «слепота» Ифу, тоже была притворной.

К этому времени господин Шэнь, вероятно, понял, что бесполезно продолжать спорить. Он все еще ворчал, но уже тщательно отмывал руки с помощью мыльного ореха. Затем отправился на кухню, готовить завтрак и убирать беспорядок после Шилю.

Тем временем Чан Гэн достал несколько листов со своей «домашней работой». Аккуратно исписанные страницы были внимательно прочитаны учителем Шэнем.

«Каллиграфия стала лучше, ты много занимался в последнее время, - сказал господин Шэнь, - я заметил, что ты копируешь рукопись «Чан Тин», маркиза Аньдина?»

«Так и есть» - ответил Чан Гэн.

На лице праздно слоняющегося неподалеку Шэнь Шилю промелькнул странный румянец, когда он услышал их разговор, и он невольно повернулся.

Господин Шэнь, напротив, сохранял спокойствие и, не поднимая головы сказал:

«Маркиз Аньдин возглавил армию в пятнадцать лет и в первом же сражении прославился. После череды побед, в семнадцать лет он получил приказ от Императора отправиться на запад через город Силян, где увидел руины древней династии. Впечатленный увиденным, маркиз создал рукопись «Чан Тин».

Стоит понимать, что он тогда был юным и неопытным ребенком, который и сам все еще учился у наставника Мо Сэна. Хотя его произведение было сырым и наивным, льстецы, окружающие маркиза, убедили его предать рукопись огласке, вплоть до высечения ее на каменной табличке.

В те времена он еще не разбирался в людях и имел мало жизненного опыта… Раз уж ты занимаешься каллиграфией, то разве не стоит извлекать из этого больше пользы, обращаясь к мудрым и древним рукописям, вместо легкого чтива, созданного современниками?»

Услышав такие слова, Чан Гэн без промедления засунул страницы в печь, чтобы помочь развести огонь:

«Я всего лишь хотел узнать, как выглядит почерк человека, который держал в своих руках непобедимые силы Великой Лян. Три Железных батальона смирили восемнадцать варварских племен и позже перешли под командование молодого маркиза, после чего у варваров не было и шанса восстать. Я могу быть не согласен с его словами в «Чан Тине» но, по крайней мере, имею право интересоваться его личностью».

Господин Шэнь продолжал неосознанно помешивать рис в кастрюле, пока его взгляд блуждал где-то вдали, обращенный на что-то невидимое. Он как будто и сам перенесся в другое время и пространство:

«Маркиз Аньдин: фамилия Гу, зовут Юнь, второе имя в быту – Цзыси[2]. Единственный сын старшей дочери прошлого Императора и престарелого маркиза. Его родители умерли рано, и он был воспитан во дворце по милости нынешнего Императора.

Ему был дан особый титул, он был рожден, чтобы стать богатым и знатным человеком, живя в праздности. Но вместо этого он отправился на Запад, чтобы есть песок. Сам решай, героический это поступок или нет. Я боюсь, что у него просто не все дома».

В это утро на учителе Шэне был его обычный застиранный добела домашний наряд, прикрытый старым фартуком. На одежде кое-где были пятна машинного масла, а фартук имел неопределенный цвет, и не ясно было, стирался ли он когда-либо вообще.

Два брата Шэнь жили уединенно, лишенные участия женской руки. Потому их одежда и быт были немного заброшенными, как и несчастный фартук, который, возможно, уже давно пора было выбросить или сменить.

На фоне этого лицо господина Шэнь выглядело особенно резко.

Нос господина Шэнь был вздернут, но когда он не улыбался, то со стороны его лицо казалось холодным и мрачным. Его ресницы слегка вздрогнули, когда он снова заговорил:

«С уходом старого маркиза Аньдина, победившего варварские племена, высокие заслуги Железного батальона Сюань продолжали внушать такой страх, что это почти незаконно. Неудивительно, что в верхах подобная сила вызывала опасения, к тому же при дворе полно бесчинствующих подхалимов, льстящих в угоду верхушке…»

Шилю, который молча слушал до этого, внезапно оживился и прервал его: «Шэнь И!..»

Два человека у плиты вместе оглянулись, но Шилю бесстрастно уставился на маленькую паутинку на дверной раме.

Когда Шилю выпивал, то не краснел на лице, как прочие, напротив, его лицо становилось бледным, а малейшие эмоции прятались в глубине его глаз, оставаясь неразличимыми для окружающих.

Он прошептал: «Не говори ерунды».

В доме Шэнь были нерушимые узы братских отношений. В это было сложно поверить, когда слышишь их ругань с утра до вечера, или видя, как они грубы в общении. Младший брат проявлял полнейшее непочтение, а старший потакал и баловал младшего, доведя его до высшей степени эгоизма. И все же, они были преданы друг другу.

Поэтому, Чан Гэн никогда раньше не слышал, чтобы Шилю говорил таким жестким тоном.

Подросток был чувствителен по натуре, не знал, что сказать, и глубокомысленно нахмурился.

Шэнь И пришлось сжать зубы, осознав, что Чан Гэн внимательно следит за его реакцией. Поэтому он взял свои эмоции под контроль и, улыбаясь, сказал:

«Не обращайте внимания на мои слова, я не хотел никого задеть. Просто небольшие сплетни о придворной жизни – разве это не что-то такое же естественное, как десерт за обедом?»

Чувствуя неловкость ситуации, Чан Гэн тактично сменил тему и спросил: «Учитель, кто командовал Железным батальоном Сюань в течение десяти лет между Северной и Западной экспедицией?»

«Это никого не волновало, - сказал Шэнь И, - десять лет у батальона не было лидера. После Северной экспедиции Железный батальон Сюань на некоторое время затих, а старожилы, которые еще оставались в армии, ушли или умерли, но большинство из них были в унынии.

Только несколько лет назад, когда западные племена восстали, а у двора закончились средства, маркиз Аньдин получил приказ возобновить Железный батальон Сюань.

Маршал Гу не столько возглавил Железный батальон Сюань, сколько перевооружил и подготовил сильный отряд в Западном регионе, так что если есть желание, то лучше изучить нынешний стиль письма Гу Юня».

Чан Гэн был ошеломлен: «Может ли быть, что господин Шэнь видел поздние записи маркиза Аньдина?»

Шэнь И улыбнулся: «Хоть это и редкость, но на рынке время от времени появляется одна или две страницы, выдаваемые за оригинал. Однако довольно сложно судить, подлинные они, и стоят ли своих денег».

Говоря это, он развеял молочный пар над рисом, убеждаясь, что он сварился, а затем перенес кастрюлю на стол. У Чан Гэна хватило здравого смысла поспешить и помочь ему накрыть на стол. Но, когда он подал чашу с рисом своему Ифу, болезненный росток схватил его за плечо и задержал.

Чан Гэн уже был выше обычных подростков, и хотя он еще не оброс плотью, а его телосложение не было мощным, он уже почти догнал в росте своего молодого отца, поэтому, слегка приподняв голову, он посмотрел в глаза мужчины.

Шилю обладал выразительными глазами, непрестанно флиртующими со всеми, когда его взгляд расслабленно дрейфовал. Но, когда он бывал серьезным, его глаза становились темными и опасными, как бесконечная бездна.

Сердце Чан Гэна снова забилось сильнее, и он понизил голос, намеренно назвав Шилю титулом, который обычно не использовал: «Что такое, Ифу?»

Шилю небрежно сказал: «Ребенок, не стоит постоянно думать о том, как стать героем. Пока у тебя есть вдоволь еды, теплая одежда и ты хорошо спишь – это лучшая жизнь, которую ты можешь иметь. Даже, если ты немного стеснен в средствах, это лучше, чем собачья геройская жизнь».

Шэнь Шилю чаще всего притворялся глухонемым и бесполезным человеком, от которого не ждешь ничего толкового. Но в редких случаях, когда он произносил несколько человеческих слов, он открывал рот чтобы вернуть Чан Гэна в реальность, обдав его ледяной водой.

Будучи полуглухим, полуслепым калекой, он, естественно, не имел ни амбиций, ни остроты ума, ни к чему не стремился, довольствуясь тем, что есть. Но как может молодой человек в начале своего пути слушать такие обескураживающие слова?

Чан Гэн чувствовал себя не комфортно, потому что ему казалось, что его недооценивают, и он подумал: «Если все будут такими, как ты, кто будет содержать твою семью в будущем? Кто позаботится о твоей еде и одежде?.. Стоять и слушать твою болтовню – даже шея болит».

Стряхнув руку Шилю со своего плеча, он резко ответил: «Осторожно! Не двигайся, каша еще горячая…»

Примечание:

[1] Димсамы – пельмени из тонкого теста с разнообразной начинкой.

[2] Цзыси 子熹 – в переводе - сияющее дитя, второе, «домашнее имя».

Глава 4 - Гигантский змей

В семье Шэнь было не принято сохранять молчание во время еды, поэтому Чан Гэн выслушал пространную лекцию от Шэнь И об основах конфуцианства, но затем учитель потерял концентрацию, сбился с мысли и перескочил на заумные советы о том, «как ухаживать за стальной броней в зимнее время».

В виду того, что господин Шэнь был от природы любознательным, склонным к учению и постоянно расширял свой кругозор, ему всегда было о чем рассказать окружающим. Нередко в пылу рассказа, он забывался и менял темы одну за другой, так что у слушателей гудела голова.

Чаще всего он говорил обо всем, что приходило в голову, а однажды так разволновался, рассказывая Чан Гэну о том, как предотвратить и контролировать лошадиную лихорадку, что даже глухой Шэнь больше не в силах был слушать это и заставил брата замолчать.

Покончив с едой и разговорами, господин Шэнь принялся мыть посуду и, между прочим, заметил:

«У меня сегодня много дел. Сначала закончу разбираться с доспехами, потому что они не ухожены и некоторые соединения заржавели, придется чистить. Днем, вероятно, я пойду собирать лекарственные травы. Гэ Пансяо и прочие отпросились сегодня, чтобы поиграть, а ты чем займешься?»

Чан Гэн ответил: «Тогда я пойду к Генеральскому холму, чтобы потренироваться с моим…»

Не успел подросток произнести слово «мечом», как услышал позади отчетливое звяканье. Это Шэнь Шилю повесил его оружие на стену и радостно объявил:

«Сынок, давай отправимся в город! Сегодня должен прилететь Гигантский змей, пойдем, присоединимся к веселью».

Чан Гэн растерянно замер: «Приемный отец, я только что говорил с учителем Шэнь…»

Шэнь Шилю тут же выдал: «Ничего не слышно... Говори громче!»

Ну вот, опять он за свое…

Гигантский змей появлялся и исчезал каждый год в одно и то же время. Чан Гэн давно не видел в этом событии ничего достойного его внимания и с досадой думал о том, что придется зря потратить свое время на глупости.

Но прежде, чем он успел найти причину, чтобы не ходить туда, Шэнь Шилю схватил его и силой вытолкал на улицу, подпирая сзади. В его энтузиазме была такая решительность, что Чан Гэн просто не мог ей противостоять и сдался, снова…

Лето все еще пригревало и люди носили одежду из тонкой облегченной ткани. Шэнь Шилю навалился на Чан Гэна сзади, прижимаясь грудью к его спине и забросив на подростка руку. Из-за этого Чан Гэн остро почувствовал каждую грудную мышцу Шилю, а также аромат лекарств, который шел от его рук и буквально окутал подростка.

Это было прямо как в том странном сне…

Подростку стало не по себе, он старался избежать взгляда Шилю и скрыть от него свое внезапное смущение. Чан Гэн прикрыл нос и отвернулся, делая вид, что чихнул.

Шилю ухмыльнулся и поддразнил его: «Кто же скучает по тебе, не луноликая ли девочка из дома старика Ван?»

Юноша нахмурился и не сдержал своих эмоций. Он грубо отчитал Шилю: «Разве правильно, чтобы Ифу так дразнил своего собственного сына?»

Но Шэнь Шилю не принял его слова близко к сердцу и игриво ответил: «Это не годится, да? Что ж, я никогда раньше не был ничьим отцом, и не знаю, как себя вести, я буду осторожен в следующий раз».

Попытки серьезно воспринимать слова Шэнь Шилю всегда заканчивались вспышкой неудержимого гнева, как будто он специально тренировался выводить людей из себя.

Чан Гэн стряхнул руку этого беспутного отца, пытавшегося снова забросить ее ему на плечо, и вышел за ворота.

Перед уходом они услышали вдогонку слова Шэнь И:

«Шилю, тебе нужно вернуться пораньше и нарубить дров!»

Его младший брат демонстративно вытер ноги и бесстыдно ответил: «Я вас не слышу, увидимся!»

Чан Гэн догнал быстро несущегося вперед, как на крыльях, отца, и толкнул его в бок:

«Когда это ты успел оглохнуть?»

В ответ Шэнь Шилю ничего не сказал, только улыбнулся, с глубокомысленным необъяснимым выражением лица.

В этот момент они как раз проходили мимо входной двери дома Чан Гэна, когда она внезапно со скрипом открылась.

На пороге показалась женщина в длинном домашнем платье, и когда Чан Гэн увидел ее, на его лице застыла смесь беспомощности и раздражения. Настроение мигом переменилось, и он испытал сильные эмоции.

Его словно окатили холодной водой с ног до головы, и он с трудом сдержал гнев. Глаза, которые только что лучились интересом к жизни, вдруг стали темными и настороженными, даже его обычная энергичность угасла.

Эта женщина была ни кем иным, как Сю Нян, номинальной матерью Чан Гэна.

Хотя юность ее уже миновала, но красота все еще не была ею утрачена. Стоя в лучах утреннего солнца, она выглядела как нежный и чувственный образец красоты. Подобно известным полотнам с изображением утонченных красавиц.

Такой женщине, даже если она была вдовой, не к лицу было разделять судьбу посредственного военного из захудалого городишки, и тем более, не следовало поручать ей управлять хозяйством в пограничном городе.

Сю Нян кивнула головой и изящно склонилась, отдавая дань почтения соседу, и приветствуя его: «Господин Шилю, доброе утро!»

Шэнь Шилю играл в разбойника только рядом с Шэнь И, но когда он встречал приятную женщину, то внезапно превращался в джентльмена. Он повернулся немного боком, и не глядя прямо в лицо Сю Нян, вежливо поприветствовал ее:

«Госпожа Сюй, здравствуйте, сегодня я веду Чан Гэна на прогулку».

«Благодарю за ваши хлопоты», - Сю Нян изогнула рот в улыбке, не показывая зубов, затем повернулась к сыну и мягким голосом напутствовала его: «Коль ты уходишь сегодня в город, то, к возвращению отца, не забудь принести коробку румян для мамы».

Ее слова падали тихо, как снег, растворяясь в воздухе, до того, как коснуться земли. Прежде, чем Чан Гэн успел ответить, Шэнь Шилю уже выпалил на одном дыхании:

«Ни о чем не волнуйтесь, госпожа».

Чан Гэн: «...»

В очередной раз Шилю продемонстрировал чудеса своей глухоты. По наблюдениям Чан Гэна, он всякий раз терял слух, когда рот открывал Шэнь И. Ровным счетом ни одного слова из его уст, притворщик-Шилю слышать не желал.

Что касается остальных людей вокруг, то хитрец сначала оценивал слова, а затем решал, «услышит» он их, или же нет.

Но, когда к нему обращались девушки и женщины, Шилю демонстрировал удивительную способность расслышать даже самые робкие и тихие слова, которые были не громче писка комара.

Это доказывало, что он был не только обнаглевшим вконец нахлебником, но еще и редким бабником!

Фраза «человек с красивым лицом, но с бесстыдным сердцем» была создана специально для него.

***

Когда гигантский воздушный змей прилетает, дети нетерпеливо собираются и ждут у входа в город, чтобы собрать корм для гусей, а люди из близлежащих деревень приезжают посмотреть на веселье.

Шэнь Шилю никогда не обращал внимания на лица людей - он видел их, но делал вид, что не замечает.

И уже тем более, он, казалось, совсем не замечал мрачного настроения своего крестника и с легкостью игнорировал его чувства, увлеченно интересуясь всем, что видел вокруг.

Чан Гэн с головой, переполненной претензиями к Шилю и жалобами на судьбу, должен был следовать за ним шаг в шаг, внимательно следя, чтобы тот не затерялся в толпе.

Наступили смутные времена, которые плохо сказались на уровне жизни простых людей. Единственное, что еще было доступным для бедняков это большинство товаров, покупаемых и продаваемых на рынке - мелкие фермерские продукты, выращенные в домашних условиях.

Говорили, что причиной плохих времен была война, и что налоговое бремя с каждым годом становилось все тяжелее. Но в прошлом тоже были войны, и после битвы всегда наступала передышка, а в эти годы, люди не понимали, что происходит, но такое ощущение, что легче не становилось. С каждым годом трудностей становилось больше и конца этому не видно.

После первого Северного похода прошло всего двадцать лет, а ведь был еще Западный поход, и после всего это Непобедимая Лян стала величественной страной, внушающей трепет.

Тем более странно было видеть, как люди становятся все беднее и беднее в такой процветающей и могущественной империи.

Чан Гэн в очередной раз прокрутил в голове анализ текущей ситуации в стране и городе. Мысленно пожаловался на праздность и плохой пример Шилю. Бродя среди толпы, он мог лишь надеяться, что крестный отец скоро устанет от своего любопытства, пресытится весельем, и они поскорее вернутся в дом Шэней, чтобы нарубить дров. А после Чан Гэн будет свободен.

По пути Шэнь Шилю купил пачку крупной соленой фасоли, небрежно обжаренной до черноты, и, пока шел, держал конверт в руке и ел. Кроме того, он протягивал одну руку и точно прицеливаясь, запихивал угощение в рот Чан Гэну, как будто у него на затылке были глаза.

Юноша был застигнут врасплох и случайно лизнул чужой палец, оказавшийся у него во рту. В панике он вгрызся в мягкую плоть своего языка и почувствовал вкус крови во рту. Ему оставалось только с досадой смотреть в спину Шилю, который драматично процитировал строку:

«Придет пора, и снова расцветут цветы, но человек не будет снова молодым»[1].

Шэнь Шилю, не оборачиваясь, поднял фасолину в сторону солнца. Его руки были очень красивыми, а пальцы длинными и изящными, как руки благородного человека, который должен держать свиток или играть в шахматы. Их белоснежный вид не вязался с черной от пепла жареной фасолью.

Шэнь Шилю по-стариковски сказал:

«Когда ты вырастешь, ты поймешь, что молодость - это всего лишь маленький кусочек жизни, величиной с фасолину. Она промелькнет в мгновение ока, и ты не сможешь вернуться назад, сколько ни пытайся. Тогда ты поймешь, как много времени ты потратил впустую».

Чан Гэн сначала онемел, а потом рассердился. Как у кого-то, вроде Шэнь Шилю, хватило наглости говорить, что кто-то «зря потратил время»? Серьезно?

В этот момент их внимание привлекло оживление у городских ворот. Люди внезапно разразились радостными криками.

Даже если бы они были полуслепыми, они все равно могли бы увидеть «гигантского змея», спускающегося с неба вдалеке.

В небо взметнулись тысячи огненных перьев. Густой белый пар распался на облака и горы, и все это обрушилось на землю с неба.

Пронзая дым и облака, показался огромный корабль, на носу которого красовались восемь гигантских фигур драконов, обращенных к небесам.

Шэнь Шилю нахмурился и прошептал: «Почему эта посудина такая легкая в этом году?»

Но оглушительный грохот гигантского воздушного корабля и истеричные крики толпы заполнили пространство вокруг него, поэтому его шепот, похожий на вздох, вскоре бесследно исчез, и даже Чан Гэн, который был рядом с ним, не услышал его.

Дети подхватили свои маленькие бамбуковые корзинки, стали толкаться и нервничать, чтобы отстоять свои места в ожидании «корма для гусей».

Группа офицеров и солдат строем выехала из города, а глашатай занял свое место рядом «бронзовым ревом» высотой в три метра.

Как большая перевернутая труба, «бронзовый рев» лежал на стене, а его внешний обод был покрыт кольцом бирюзовой патины, с эффектом ржавчины, таким образом, что он был похож на резной цветок.

Гонец сделал глубокий вдох, прицелился в один конец бронзового ревуна и издал свой протяжный клич, который вырвался из огромного «передатчика» и усилился в десятки раз, отдаваясь эхом, как перелив колоколов.

«Открыть темную реку!..»

В ответ два ряда офицеров и солдат ухватились за ручки огромных деревянных колес на городской башне и одновременно воскликнули.

Проход открылся, обнажив глубокую, темную реку под землей, которая протекала через весь город Яньхуэй.

Глашатай продолжил извлекать протяжный, оглушительный звук из бронзового ревуна и он разносился вокруг, так что все слышали и трепетали.

Гигантский змей тоже издал протяжный трубный звук в ответ, а затем одновременно взметнулись могучие огненные крылья, и облака пара вокруг него дико взорвались - он был готов к приземлению.

Первая горсть «гусиного корма» полетела вниз, как россыпь цветов, и детвора внизу словно сошла с ума, протягивая руки, чтобы схватить добычу.

К сожалению, дождь из еды продолжался недолго, и вскоре гигантский воздушный змей погрузился в темную реку, замер на поверхности и вся его потрясающая мощь открылась взору людей.

Звук трубы с корабля был необъяснимо скорбным, отдаваясь бесконечным эхом, и весь город резонировал со звуком «воя», как будто души мертвых в земле проснулись, чтобы в унисон спеть в ответ.

Когда огромный воздушный змей медленно поплыл по темной реке в город, вода зажурчала, и глашатай издал еще один протяжный крик.

«Погасить огни...»

В ответ на звук огненные крылья по обе стороны гигантского воздушного судна погасли, и в воздухе поплыл слегка горелый запах взрывающихся петард, пока Гигантский змей двигался по воде, а фигуры драконов вокруг него казались каким-то тотемом, застывшим во времени, излучая демоническую божественность.

Несмотря на то, что он сказал, что не хочет приходить, и действительно много раз видел, как гигантский змей возвращается, Чан Гэн все равно был поражен размерами гиганта, когда увидел его непосредственно перед собой.

Если таким устрашающим эффектом обладал корабль во время его Северного патрулирования, то каковы были три великие батальоны Сюань, которые считались самым мощным оружием империи?

Молодой человек, замкнуто живущий в этом отдаленном и глухом городке Яньхуэй, не мог даже представить то, о чем подумал.

Когда гигантский змей приблизился, всех обдало томительным жаром погасших огненных крыльев, и Чан Гэн подсознательно протянул руку к Шилю, призывая:

«Гигантский змей приближается, здесь слишком много людей, давай отступим назад».

Когда его рука коснулась пустоты, он обернулся и понял, что его проблемный отец куда-то исчез.

Примечание:

[1] Фраза «Когда снова расцветут цветы, никто уже не будет молодым» означает, что цветы снова расцветут, но люди не смогут вернуться в дни своей молодости, что означает, что они должны дорожить днями своей юности. Слова из песни - Чэнь Чжи, «Две мелодии, чтобы убедить племянника наслаждаться жизнью и вином».

Глава 5 - Сю Нян

Чан Гэн с трудом встал на цыпочки, оглядел толпу и крикнул: «Шилю!»

Никто не откликнулся, и толпа, преследовавшая гигантского воздушного змея, мягко плывущего по реке, начала накатывать на него. Люди восклицали, начиная с одобрительных возгласов: «Вот он, скорее за ним» и, заканчивая гневными криками: «Хватит толкаться!»

Пробираясь сквозь обезумевшую толпу, Чан Гэн получил несколько ударов и еще больше вышел из себя, продолжая звать «Отец!»

Людская масса текла подобно темной реке, и Чан Гэн с трудом противостоял ее течению, продолжая выискивать в сотне лиц свою пропажу. Вскоре из-за толпы и волнения, его бросило в пот.

Он сердито подумал: «Шэнь Шилю, как же ты достал, сегодня такая жара, а тебе непременно понадобилось тащиться в город, когда здесь так людно!»

В этот момент, превозмогая шум вокруг, кто-то воскликнул:

«Не толпитесь, кто-то упал в реку!»

Чан Гэн машинально посмотрел в ту сторону, откуда донесся испуганный крик. Он озирался по сторонам и вскоре заметил, что рядом с рекой произошло небольшое замешательство.

Люди постепенно окружили какое-то место и обсуждали произошедшее.

«Ой, мамочки, действительно кто-то упал!»

«Идите туда и найдите дежурного армейского офицера!»

«Дорогу! Дорогу! Мы не можем выбраться отсюда...»

Чан Гэн как раз пытался освободить проход для людей, которые отчаянно пробивались наружу, когда услышал, как кто-то сказал: «Господин Шилю, будьте осторожны!»

Испытав потрясение Чан Гэн заподозрил, что его нервы слишком напряжены, поэтому он шагнул вперед и протянул руку, чтобы схватить человека, который едва пробился из толпы:

«Кто упал? Это не может быть Шэнь Шилю, не так ли?»

Мужчина не понял, правильно ли он разобрал в этом шуме и волнении, что именно спросил Чан Гэн, потому неопределенно кивнул головой:

«Возможно... пропустите меня первым».

В голове Чан Гэна шумело, а на спине от жара гигантского змея выступил холодный пот. Чтобы справиться с накатившим беспокойством, он сделал глубокий вдох и протиснулся к реке, двигаясь, все время против потока людей. Он неоднократно споткнулся, прежде чем смог твердо встать и ухватиться за перила.

В немом страхе он посмотрел вниз и увидел человека, барахтающегося в воде.

Темная река была довольно глубокой, поэтому дна не было видно, и от ее мрачных вод поднимался леденящий душу холод.

Как только Чан Гэн снял верхнюю одежду, он крикнул: «Дорогу, пожалуйста, пропустите!»

Кто-то рядом с ним крикнул: «Ты не можешь сигануть вот так вниз, принесите веревку для мальчика!»

Неизвестно, кто сунул бечевку в руку Чан Гэна, но он поймал ее, посмотрел вверх на гигантского воздушного змея, который неумолимо приближался к ним, и, не раздумывая, прыгнул в воду.

«Держи крепче! Быстрее, быстрее, гигантский змей потопит их обоих!»

По темной реке несся гигантский воздушный змей, рассекая воды и создавая огромную волну, высотой в рост человека. Противостоять такой силе было невозможно и бессмысленно.

Шум воды, и постепенно сбавляющий обороты гигантский воздушный змей, ревели в его ушах. Двигатели корабля практически не работали, но его скорость все еще была огромной.

Чан Гэн с трудом мог разглядеть что-то кроме пены на поверхности воды, а волны становились все сильнее.

Он услышал, как кто-то на берегу крикнул, не выдержав напряжения.

«Держите веревку крепче! Змей вот-вот будет здесь, быстро поднимайте мальчика, уже слишком поздно!»

Чан Гэн изо всех сил прокричал: «Подожди еще немного!»

Но шум воды был настолько громким, что он не услышал даже собственного крика. Все было бессмысленно.

Он отчаянно махал рукой тем, кто был на берегу, давая понять, чтобы они не тянули за веревку, пока он боролся за то, чтобы доплыть туда, где барахтался человек.

Прежде чем он успел разглядеть, кто это был, гигантский змей уже был рядом, вздымая столп воды и пены. Чан Гэн не стал разбираться с личностью утопающего и схватил его за руку.

Не смея больше медлить, люди на берегу ухватились за веревку, которой была обвязана талия Чан Гэна, и совместными усилиями нескольких человек на берегу почти вытащили из воды их обоих.

Оказавшись над поверхностью, Чан Гэн осознал, что тело в его руках стало слишком легким и не могло принадлежать Шэнь Шилю. Так и было. Смахнув воду с лица, он увидел, что держит на руках 12-летнего ребенка, фальшивую девочку Цао Нянцзы.

В тот же момент его оглушил пронзительный трубный звук, идущий с палубы гигантского змея. Он буквально пронзил его уши, и у Чан Гэна зазвенело в голове. Он с трудом понимал, что происходит.

Мужчины на берегу закричали и принялись, что есть силы тащить детей из воды. Но они все равно не успели вовремя, и ноги Чан Гэна едва коснулись берега, когда гигантский воздушный змей оказался рядом с ним.

«Берегись огненных крыльев, осторожно!»

Стремительно растолкав напуганных людей, мужчина с белоснежными руками схватил Чан Гэна и мгновенно поднял его в воздух, будто он был перышком.

Толпа воскликнула в изумлении, а сам юноша был готов вот-вот упасть на людей, но вместо этого, взлетев вверх, приземлился в объятия мужчины.

Из-за резкого падения ему пришлось сделать глубокий вдох, и тут аромат лекарственных растений ударил ему в нос, отчего Чан Гэн приподнял голову и задел кончиком носа острый, словно нож, подбородок Шэнь Шилю.

Лицо мужчины было мрачным:

«Я отлучился всего на секунду, а ты уже нарвался на неприятности!»

Чан Гэн не знал, что ответить и на время потерял дар речи.

Шэнь Шилю сердито продолжил его отчитывать:

«На берегу так много взрослых мужчин и солдат, неужели им нужен ты, ребенок, чтобы спасти другого ребенка?»

Чан Гэн: «...»

Его сердце замерло тяжелым комом в горле, и затем с трудом вернулось на свое место.

Кровь, остановившаяся в его груди, встрепенулась и прилила обратно к онемевшим конечностям.

Только тогда он сделал первый вздох, который шумно вырвался из его груди.

Он был настолько слаб, что едва мог стоять. Цао Нянцзы уже унесли в сторону, она кашляла и задыхалась, но очнулась.

Когда Шэнь Шилю увидел, что ребенок не получил серьезных травм, он вывел Чан Гэна из толпы. Он нахмурил брови, подталкивая юношу, чьи ноги были еще слабы и постоянно дрожали на каждом шагу.

«Огненные крылья еще не остыли, если бы только они коснулись тебя, ты бы остался без ног! Ты собрался быть калекой до конца своей жизни? Мелкий сопляк, который легкомысленно относится к вещам...»

От этих жестоких слов Чан Гэн вздрогнул и пришел в себя. Прежде чем он успел что-либо предпринять, он впервые услышал, как Шэнь вышел из себя и непрестанно обвинял его в глупости и никчемности. Полный гнева Чан Гэн тут же вскипел.

Он сжал челюсти, а потом прорычал: «Я думал, это был ты!»

Услышав его слова, Шэнь Шилю удивленно вскинул бровь.

«И это твоя причина?! Как могу я, взрослый мужчина, просто так свалиться в реку?»

Чан Гэн не знал, что на это ответить.

Его заботливое сердце, полное беспокойство за Ифу, было полностью обесценено, а жар в крови устремился от шеи к ушам. Он покраснел от смущения, и был совершенно растерянным, чтобы что-то ответить.

Он и сам не знал, стыдится он или злится, но в любом случае, внутри него клокотал пожар, который невозможно было потушить, даже утопив его в темной реке.

«Ладно, не спорь, - Шэнь Шилю протянул руку и коснулся длинных, промокших волос Чан Гэна, развязал свой верхний халат и обернул его вокруг юноши, - ты весь промок, но я не буду сегодня с тобой возиться, поспеши домой и переоденься, смотри, чтобы не простудиться».

Щедрость Шилю просто потрясала!

Чан Гэн раздраженно стряхнул руку Шилю, и сильным движением ударил ладонью по чему-то твердому в его рукаве, почувствовав боль в запястье.

Шэнь Шилю оживился:

«О, это румяна, которые я купил, не забудь передать их своей матери... Эй, Чан Гэн, что ты надумал?..»

Чан Гэн не дождался, пока он закончит говорить, бросил его и убежал, не сказав ни слова.

Юноша на самом деле знал, что поступает неразумно. Он был не в себе, и едва услышав, что кто-то упал в воду, в панике бросился туда, не разобравшись в ситуации. Ничего удивительного, что Ифу злился на него и сомневался в его умении здраво соображать.

Но стоило ему подумать о том, что, пока он сломя голову спасал, как он думал Шилю, из смертельной опасности, этот дамский угодник преспокойно выбирал румяна! Юношу охватило такое возмущение, что даже сердце заболело. Внутри разбушевался дикий огонь, который толкал его поскорее убежать.

Шэнь Шилю без всяких объяснений был брошен посреди улицы, а Чан Гэн спешно скрылся. Мужчина смущенно потер нос, не понимая, что он сделал не так, и был вынужден свалить вину на то, что все мальчики однажды проходят такой темпераментный возраст.

Впервые став отцом, господин Шэнь Шилю испытывал легкую горечь, думая:

«Ах, я слишком рано сделал тот подарок… Если бы я только знал, что случится нечто подобное, то железный браслет помог бы мне задобрить его… Но теперь, я очень волнуюсь, потому что не знаю, как помириться с ним».

Размышляя о превратностях отцовства, господин Шэнь сложил руки за спиной и стоял недалеко от темной реки. К тому времени гигантский змей уже давно проплыл мимо, а огни на его хвосте все еще мигали. Воды темной реки плавно смыкались за уплывающим вдаль кораблем.

Шэнь Шилю опешил лишь на мгновение, прежде чем начал пристально смотреть в направлении огоньков на хвосте. В этот раз его взгляд не был таким вялым, как обычно, когда он смотрел вдаль. После внимательного взгляда, его брови медленно нахмурились.

Внезапно он растворился в толпе, как рыба в мутной воде. В мгновение ока, его ноги стали бесшумны, а тело стремительно, без малейших признаков обычной медлительности, которая требует, чтобы он полдня смотрел вниз, дабы переступить порог.

Чан Гэн дулся, по дороге домой, а горячий ветер высушивал холодную речную воду на его теле.

Это немного успокоило его. Огонь, разгоравшийся между его бровей, постепенно рассеялся. Его глаза были похожи на глаза Сю Нян. Подрастая, его лицо стало не таким, как у жителей империи и немного отличалось, напоминая черты иностранцев.

Но все равно было много сходства с его народом. Но при этом противоречии, никто не мог оспорить тот факт, что каким бы необычным ни было лицо Чан Гэна, в первую очередь оно было очень красивым.

Едва Чан Гэн переступил порог своего дома, как тут же наткнулся на служанку, которая была увлечена приготовлением ужина. Она возилась с поварешкой, но чутко отреагировала на шаги позади нее.

Увидев Чан Гэна в таком виде, она была потрясена беспорядком в его одежде и прическе:

«О Боже, что с вами случилось?»

«Ничего», - ответил Чан Гэн, переводя дух.

«Кто-то упал в реку, я помог ему, и поэтому немного промок».

Женщина подошла к нему мелкими шажками и заговорила взволнованным голосом.

«Ужин задерживается. Наверное, госпожа хочет дождаться господина Байху - кстати, она попросила юного господина зайти к ней в комнату, когда он вернется, сказав, что хочет поговорить наедине, как мать с сыном».

Плечи Чан Гэна непроизвольно напряглись, и он отступил на шаг.

Через мгновение он взял себя в руки и равнодушно кивнул. Первым делом Чан Гэн отправился в свою комнату, чтобы переодеться в сухую одежду. Все еще дуясь, он аккуратно сложил верхний халат Шэнь Шилю и убрал его.

Только после этого он взял коробочку румян и пошел в комнату Сю Нян.

Старой кухарке было очень любопытно разузнать о странных отношениях матери и сына в этой семье. Она не осмелилась открыто лезть не в свое дело, поэтому пошла следом и ловила все своими пытливыми глазами.

Оказавшись перед дверью Сю Нян, Чан Гэн привел себя в надлежащий вид, как будто встречал гостя. Только тогда он постучал в дверь, и нахмурился: «Мама».

Холодный, ясный голос женщины донесся изнутри комнаты: «Входи».

Чан Гэн протянул руку и толкнул дверь, а когда вошел в комнату, оглянулся.

Старая служанка была поймана с поличным за своей слежкой и в страхе отвела взгляд, но когда посмотрела снова, то дверь уже была закрыта и коридор опустел.

В комнате госпожи Сю Нян было очень темно, к тому же она повесила занавеску, преграждая путь солнечных лучей из единственного окна.

Казалось, что она не желает видеть свет. Она сидела одна в темном углу, глядя в туалетное зеркало.

Чан Гэн увидел ее спину и слегка нахмурился - Сю Нян не знала, как справляться со своей жизнью.

Она была одета в мягкое желтое платье, а ее волосы были уложены на манер юной девушки, а не замужней женщины и матери.

Годы относились к ней с большой любовью и добротой. Приглушенное освещение в комнате искусно скрывало мелкие морщинки в уголках ее глаз. Она выглядела как молодая девушка в двадцать лет.

Чан Гэну не нравилась обстановка в комнате и он открыл рот чтобы окликнуть женщину, но Сю Нян первой сказала ему: «Тут больше никого нет, так что не называй меня мамой – ты купил румяна?»

Услышав это, Чан Гэн успел проглотить обратно, рвущее наружу второй раз подряд «мама», затем осторожно ступая по комнате, положил на туалетный столик коробочку с румянами, согретую в ладонях.

«Ой, эти румяна красивого, яркого цвета». Сю Нян, наконец-то, скупо улыбнулась ему.

Кончиками пальцев она нанесла немного румян на бледные губы, с интересом осмотрела себя в зеркале и спросила: «Хорошо выглядит?»

Чан Гэн спокойно стоял в стороне, ничего не говоря, но в душе он задавался вопросом, для чего Сю Нян позвала его сюда, если ему есть чем заняться.

Когда он думал об этом, его веки непроизвольно дважды вздрогнули без всякого повода, и сердце Чан Гэна заколотилось от дурного предчувствия.

В этот момент Сю Нян заговорила: «Ты можешь перестать называть меня мамой при посторонних. Наша судьба матери и сына, сегодня подошла к концу».

Сказав это, она подняла свое сияющее после макияжа лицо и протянула пару рук, словно намереваясь поправить воротник Чан Гэна.

Чан Гэн ошеломленно уклонился назад: «Что вы имеете в виду?»

Глава 6 - Проклятие

Сюй Нян улыбнулась и в недоумении отдернула руку.

На ее, ранее бледных губах, ярко алели румяна, купленные Шэнь Шилю, из-за чего на невзрачном лице как будто появился всплеск цвета. Это было похоже на диковинный цветок, впитавший в себя всю кровь.

«Думаешь, я не знала, что ты всегда ставил под сомнение наши родственные связи? Но сегодня появился шанс все прояснить раз и навсегда – ты не совсем мой сын», - произнесла Сю Нян.

От ее слов у Чан Гэна внутри вспыхнула волна гнева, которая показал себя через нервно подрагивающие уголки его глаз. В конце концов, он был еще молод, чтобы уметь скрывать свои чувства.

Временами Чан Гэн нуждался и тосковал по матери, но понимая, что ему не на что надеяться, он все равно не готов был смириться со своей участью и в глубине души испытывал к себе жалость.

Неоднократно он убеждал себя в своем сердце, что он никогда не мог бы родиться у такой женщины, как Сю Нян, но впервые получив такое неожиданное признание, он испытал лишь гнетущую опустошенность и не мог дать имена своим чувствам.

Вместо этого в его сердце зародилось чувство тревоги, и он настороженно спросил Сю Нян: «Почему вы выбрали это момент, чтобы сказать мне все это?»

Сю Нян внимательно рассматривала свое молодое лицо в зеркало. Возможно, она наложила слишком много пудры и, перестаравшись, оказалась немного бледной, поэтому она осторожно коснулась кончиками пальцев румян и аккуратно нанесла их на щеки.

«Я дала тебе прозвище «Чан Гэн», - сказал Сю Нян - в Поднебесной говорят, что «на востоке есть Цимин, а на западе - Чан Гэн*, который появляется в сумерках, повелитель убийств и разрушений, дурной знак для каждого, кто его встретит.

В твоем теле течет самая благородная и самая грязная кровь в мире, и ты - ужасное чудовище по своей природе».

Чан Гэн холодно сказал:

«Разве я родился не потому, что тебя поймали и изнасиловали бандиты, когда ты была в изгнании в горах? Мне не хватит и десяти пальцев на руках, чтобы сосчитать, сколько «отцов» у меня перебывало. Разве я не сын шлюхи и бандита? О каком благородстве идет речь?»

В это мгновение, даже густые румяна не могли скрыть усугубившуюся бледность ее лица, а глаза, которые, казалось, говорили громче слов, мерцали от боли, но вскоре успокоились в безумном глядя вперед.

Первые воспоминания Чан Гэна были ужасными. Они тогда оказались в логове горных разбойников, где Сю Нян всегда запирала ребенка в затхлом чулане, но сквозь щели в гнилых досках дверей, юный Чан Гэн всегда мог видеть пьяных бандитов, которые вламывались в комнату матери.

Жестокие и буйные чудовища были безжалостными. Они или просто избивали женщину, или насиловали ее на глазах у ребенка.

Поначалу разбойники строго следили за Сю Нян, чтобы она не сбежала, но со временем увидели, что она слабая и трусливая женщина, которая не способна на решительные действия. Поэтому ей позволили выходить из комнаты и подавать им еду и питье.

Она стала служанкой в том доме, наряду с другими и не потребовалось много времени, чтобы она собственноручно отравила их колодцы и сотни кувшинов вина. Один Бог знает, где эта женщина раздобыла столько яда, но, что еще ужаснее, она дала отравленную колодезную воду Чан Гэну, явно с умыслом убить его.

Когда мальчик выпил воду, ее замучила совесть и женщина вызвала у него рвоту, чтобы прочистить желудок. Покидая логово бандитов, она положила полуживого Чан Гэна в бамбуковую корзинку и несла в одной руке, а в другой держала большой нож. Стоило ей увидеть, что кто-то еще был жив, она приближалась и расправлялась с ним.

Чан Гэн ярко помнил тот день, когда Сю Нян в окровавленном платье облила все то место маслом и подожгла его, вскрыв тайное хранилище главаря, где ко всему хранилось топливо Цзылюцзинь. Зарево пожара освещало ее спину, когда она покидала гору вместе с ребенком.

С тех пор, на протяжении десяти лет, Чан Гэн мог вспомнить множество случаев, когда Сю Нян пыталась убить его. Она отравляла его пищу, хотела зарезать ножом, волочила за лошадью, пробовала придушить во время сна, останавливаясь в самый последний момент, как будто приходила в себя от наваждения…

Ему оставляли жизнь и непреходящий ужас новой попытки расправы.

Чан Гэн максимально взял себя в руки и снова заговорил в вежливой форме:

«Вы слишком много надумываете себе. Я никогда и не воспринимал вас как свою родную мать. Но был уверен, что ваша ненависть ко мне продиктована тем, что я являюсь напоминанием о падении и позоре, которое вы хотели бы стереть. Я – не что иное, как грязное пятно, оставленное теми бандитами на вашей жизни, разве нет?»

Сю Нян как будто окаменела перед зеркалом, слушая его слова, а ее лицо побелело еще больше. Через долго время она вздохнула и внезапно сказала:

«Сынок, мне так жаль тебя».

С этими словами рухнули горы обиды и настороженности в сердце Чан Гэна, которые копились много лет. И он понял, что все его страдания можно было легко разрешить одной лишь этой фразой…

Однако четырнадцатилетний подросток приложил все усилия, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы, и натянуто спросил:

«Чего вы добиваетесь, начав эту беседу именно сейчас? У вас проснулась совесть, и вы собираетесь исцелить весь тот яд, что оставили во мне, или снова попытаетесь убить меня?»

Фальшивая мать смотрела на подростка странным оценивающим взглядом, как будто он являлся ценным артефактом:

«Ты и так знаешь…»

«Единственное, что мне известно, что с первой ночи в Яньхуэе я не знал покоя. Не было и раза, чтобы мне не снились кошмары. Даже, если я ложился отдохнуть днем, все повторялось снова!»

Исключением была лишь одна ночь – когда ему приснился Шэнь Шилю. Подумав об этом под другим углом, он пожалел, что рассердился на своего Ифу за появление в его грезах и то, что за этим последовало.

«Хотя я еще ничего не добился в этой жизни, пока рос, но я совершенно точно не творил зло, не обижал никого, не делал ничего плохого. Так почему так много призраков стучится в мою дверь по ночам? Есть ли в мире подобная странная болезнь, вызывающая ночные кошмары?»

Выражение лица Сю Нян менялось быстрее и разительнее, чем весенняя погода. Мгновенно ее алые губы искривились, и она опустила взгляд на металлический браслет Чан Гэна.

Хищный блеск ее глаз, словно пара отравленных стрел, вонзился в его руку:

«О чем еще тебе известно?»

Чан Гэн практически неосознанно натянул рукав, пряча в нем браслет, почувствовав, что даже от одного ее взгляда вещь может быть испорчена.

«Что ж… Два года назад я попал в ловушку и был окружен волками. Мне известно, что обычно они не подходили так близко, и кто-то заманил их к городским воротам, чтобы я погиб. И ранее, вы предупреждали меня, что я не смогу убежать от вас, потому что вы имеете множество способов убить меня, совпадение ли?»

Чан Гэн добавил вполголоса:

«Только варвары способны контролировать этих животных, а вы непрестанно поддерживали с ними отношения с тех пор, как мы поселились в этом городе. Поэтому я подозреваю, что и вы тоже - одна из них».

«Когда мы были в логове разбойников и один из них разорвал на вас одежду, я видел на вашей груди изображение головы волка».

В ответ на его искренние обвинения Сю Нян неожиданно рассмеялась:

«Варвары, как ты смеешь так называть нас…»

Продолжая смеяться, она впала в истерику и начала задыхаться от нехватки воздуха. Вдруг пронзительный смех оборвался и превратился в надрывный кашель.

Чан Гэн инстинктивно протянул руку, чтобы помочь ей, но тут же отдернул руку. От одного понимания, кто перед ним, он разозлился на себя и сжал ладонь в кулак.

Сквозь тонкие пальцы Сю Нян, которыми она прикрывала рот, когда кашляла, потекла тонкая струйка крови. Этот поток не останавливался и тек на ее желтое платье, приобретая шокирующий фиолетово-черный оттенок.

Чан Гэн сделал шаг вперед, будучи полностью потрясенным:

«Что с вами…»

Сю Нян воспользовалась его близостью и схватилась Чан Гэна за руку, одновременно пытаясь выровнять спину и дрожа как высохший лист на холодном ветру. Сделав несколько резких вдохов, она потянулась к шкатулке на столике, достала половинку нефритового кулона и вложила его в руку Чан Гэна окровавленными пальцами.

Ее лицо было белоснежным, а губы, испачканные кровью, выглядели гораздо ярче, чем алые румяна. Глаза женщины тоже смертельно покраснели, и она пристально смотрела на Чан Гэна:

«Сю Нян – не мое имя. Так зовут женщин в Поднебесной, а я – Ху Гээр, что означает Пурпурное Струящееся Золото Сердца Земли… Цзылюцзинь…»

Говорить ей было все труднее. Подавившись своими словами, она закашлялась так, будто боролась за каждый вздох и после душераздирающего рычания и хрипов, она выплеснула полный рот крови, испачкав одежду Чан Гэна пугающе алой кровью.

«Не к добру… Цзылюцзинь…»

Из ее уст слетали восклицания и плач, она дышала с большим трудом, будто в ее груди были сломанные мехи.

«Моя сестрица – богиня Вечного Неба, даже повелители волков преклонялись перед ней, а ты…»

Сю Нян была не в себе:

«Ты – выродок, которого я растила собственными руками» - она рассмеялась, но ее дыхание перехватило, с выпученными глазами она добавила – «никто не полюбит такого, как ты, никто не отнесется к тебе искренне…»

Испытывая агонию, она сильно схватилась мальчика за запястье. Ее острые ногти безжалостно вонзились в его кожу, когда она нащупала металлический браслет на его руке.

«Этот облегченная пряжка от легкой брони, которая сделана специально для демонов Железного Сюаня, кто дал ее тебе?!»

Чан Гэн с яростью оттолкнул Сю Нян, как будто ее прикосновение ошпарило его кипятком.

Женщина рухнула на туалетный столик, сжавшись в комочек и подергиваясь от боли. Ее некогда красивые глаза феникса вот-вот грозились вылезти из орбит, обнажая синюшные белки глаз.

«Я дала тебе имя на китайском диалекте, Чан Гэн, неплохо звучит, правда?»

Ее лицо содрогалось от судорог, а из уголков рта выступила белая пена со струйкой крови, замершая в нерешительности. Из-за ее состояния, слова сливались, и было трудно разобрать, но Чан Гэн, тем не менее, чувствовал, как каждое слово впечатывается в его сознание.

«Никто… не полюбит тебя и не поймет… ты вырастешь, и станешь могущественным воином, сеющим хаос, ты станешь всемогущим безумцем, но не сможешь отличить кошмар от реальности…»

Чан Гэн стоял рядом с ней, не чувствуя ног. Все его тело как будто одеревенело. Слова, которые она выплевывала, как будто проплывали мимо него, но в то же время перемалывали его кости в порошок и раздирали внутренности.

«Во мне тоже течет кровь Богини, чтобы благословить тебя бесконечно божественной силой… ты… всю жизнь будешь носить в сердце только ненависть и подозрения. Тебе придется стать тираном и убивать повсюду, где окажешься, в конце концов, всех, кого ты любишь… ты приведешь к…»

«Смерти» - это слово вырвалось из ее хрипящего горла последним. Все ее тело пронзила сильная судорога, она с трудом повернула голову, и ее взгляд упал на маленький мешочек с благовониями, который она повесила на занавеску кровати. В том мешочке был талисман, дарующий сердцу мир. Сюй Байху, возвращаясь с дежурства, купил его в храме за городом.

Под дрогнувшими ресницами глаза наполнились слезами, которые текли и текли, омывая ее зловещий взгляд, затопляя его всепоглощающей нежностью, которая, к сожалению, длилась лишь мгновение.

Ее зрачки сузились, когда последний свет покидал ее взор, женщина сделала вдох, который оборвал самые ужасные в мире проклятия, после чего она тяжело рухнула на столик, окутанная слабым светом.

«Никто не будет любить тебя, никто не отнесется к тебе искренне, ты проведешь свою жизнь с ненавистью и подозрениями в сердце и станешь тираном и убийцей… Куда бы ты ни пошел, ты обречен навлечь на всех лишь смерть…»

В этот убийственный вечер летняя жара казалась просто обжигающей. Чан Гэн чувствовал жар, безучастно стоя рядом с мертвым телом. Не осознавая, он сжимал другой рукой окровавленный браслет на запястье и недоумевал.

Почему она покончила с собой?

Почему ненавидела его так сильно?

И почему продолжала растить до этого возраста?

А что насчет Железного батальона Сюань и этой застежки?

И кто такой на самом деле Шэнь Шилю?

Проклятие Сю Нян, казалось, намертво прицепилось к ребенку, чье первоначальное доверие к миру и близость к людям основывались на добром участии родителей, чего Чан Гэн совершенно не получил в свое время.

Даже, если бы он изначально родился личностью щедрой и доброжелательной, он был бы вынужден научиться подозревать и быть постоянно настороже, как бродячий пес с поджатым хвостом.

Даже, если бы он умирал от тоски по обычному человеческому теплу, ему пришлось бы в страхе сторониться людей.

В голове Чан Гэна, поверх всех других хаотично кружащих мыслей появилось непреодолимое желание – он должен немедленно найти Шэнь Шилю. Он должен встать перед ним и, глядя в его глаза, спросить Ифу, кто он на самом деле такой, и каковы его мотивы.

Но когда он покинул комнату, наполненную запахом крови, и переступил порог, внезапно почувствовал страх и беспокойство.

«Как может случиться, - размышлял Чан Гэн, - что учитель Шэнь, чьи поразительные таланты открываются один за другим, мог быть ученым-неудачником, который провалил все экзамены?»

Также и Шэнь Шилю, который вел себя как образцовый бездельник, тем не менее, имел вид благородного господина, хотя и жил в подворотне. При этом он не выглядел опустившимся человеком, как такой человек мог бы быть обычным?

Когда Чан Гэн закрывал глаза, он представлял Шэнь Шилю, который заботливо сидит у его постели, подперев голову, и охраняет его сон, пока он болеет.

Или это все тоже было фальшивой привязанностью?

Старая служанка все еще вертелась вокруг комнаты хозяйки, пытаясь подслушать, о чем говорят мать и сын, но увидев, что дверь открылась, она подошла с улыбкой на лице:

«Молодой господин, сегодня…»

Внезапно ее обжег взгляд покрасневших глаз Чан Гэна.

Старая женщина вздрогнула, и ей потребовалось время, чтобы замедлиться, затем прижать руку к груди: «Это еще что такое…»

Ее слова так и повисли в воздухе, когда она увидела сцену в комнате.

Женщина сначала застыла, затем, пошатываясь, попятилась назад, сделав несколько шагов и упав на пол, заголосила, что было сил!

Одновременно с ней, в городе раздался пронзительный сигнал тревоги.

Из специального свистка высотой два фута вырвались клубы пара, окрашенные цзылюзцинем, и поднялись в небо. Подобно водной ряби этот сигнал прокатился по округе, всколыхнув весь город Яньхуэй, который не слышал этот звук более четырнадцати лет.

В следующее мгновение кто-то с силой толкнул ногой дверь в доме Шэнь снаружи и схватил тяжелый меч, висевший рядом со стальной броней.

«Это я» - тихим голосом оповестил Шэнь Шилю.

Шэнь И вскочил перед ним и многозначительно сказал: «Варвары сделали ход на опережение?»

Вопрос прозвучал тихо и кратко, но внезапно, полуглухой Шэнь Шилю отчетливо услышал каждое слово и ответил в той же манере: «На гигантском змее были шпионы варваров, все, кто вернулся на воздушном судне – не наши люди».

Сказав это, Шэнь Шилю рванул во внутреннюю комнату и одним ударом разрубил кровать, которая с громким хрустом распалась на две части. Под кроватью, казалось, ничего нет, кроме досок пола.

Но убрав доски одну за другой, он достал комплект железных доспехов темного цвета.

Рука Шэнь Шилю нащупала и открыла потайное отделение на одной из пластин, закрывающей грудь и достала оттуда жетон Черного Железного Батальона. Он сжал металлический жетон с такой решительностью, что белоснежные пальцы посинели.

Ветер, врывающийся в открытую дверь, трепал его простую тонкую рубашку и отступал, словно испугавшись его убийственного намерения.

Шилю позвал: «Цзи Пин!»

«Цзи Пин» - это имя никогда не упоминалось при посторонних.

В основном их жизнь состояла из бытовых споров, нередко ругани, но они были близки, как настоящие братья, однако стоило Шэнь Шилю сказать это имя, как Шэнь И отступил на шаг назад, порывисто опустился на колено и сказал: «Ваш слуга к вашим услугам!»

Шэнь Шилю реагировал совершенно естественно:

«Раз уж так вышло, что варвары явились раньше, чем мы рассчитывали, то нам выгодно воспользоваться хаосом, чтобы выполнить свой долг. Я поручаю тебе вывести из города его высочество. Пусть Четвертый Принц первым покинет город».

«Да».

Шэнь Шилю взял только верхнюю одежду и меч, затем повернулся и быстро ушел.

Примечание:

*Цимин и Чан Гэн, звезда рассвета и заката. Подразумевается, что Венера (что также переводится на китайский, как Чан Гэн) это также Четвёртая звезда, называемая Люцифером, сеющим смерть и смуту.

Глава 7 - Нападение врага

В тот день на дежурстве был старый солдат Ван, который провел большую часть своей тихой и непримечательной жизни городке Яньхуэй. В свободное время он предпочитал, чтобы ему составляла компанию бутылка вина.

Стоило ему пригубить, он уже не мог остановиться, пока не накидывался полностью и потом искал себе слушателей, чтобы непрестанно хвастаться, как он сам лично сопровождал прежнего маркиза Аньдинхоу в Северную экспедицию.

Правда или нет, но ведь вполне возможно, что маркиз, как и другой обычный человек, тоже хотел есть и пить, поэтому нуждался в слуге и поваре.

Выпивая напропалую весь год, старина Ван, тем не менее, оставался трезв как стеклышко в день, когда возвращался гигантский змей. Это был особенный момент, когда все офицеры и простые солдаты стремились нести службу исправно и не сходили со своего поста, боясь совершить ошибку и осрамиться.

К сожалению, даже приложив все старания, им было не под силу превратить этот день в обычный и спокойный.

Старине Вану пришлось выворачивать шею, чтоб рассмотреть длинный свисток, из которого раздался тревожный сигнал. Он был зол и громко воскликнул:

«Какой жалкий недоумок не уследил за датой и облажался? Не тот ли это пьянчуга, который пристает к твоей теще? Эта обезьяна решила устроить тут представление?! «

В конце темной реки был большой пруд, ожидающий прибытия гигантского воздушного змея, окруженный железной оградой, которая была уже наполовину открыта. Солдат, который дергал железный засов, испугался внезапного тревожного свистка и не понял, что произошло.

Он попытался закрыть засов обратно, что превратило ограждение в большой зияющий рот.

Солдаты, ожидавшие выгрузки пурпурного золота с корабля, уже стояли наготове, но теперь все они с недоумением оглядывались, а начальник, отвечавший за провизию, достал из кармана маленький медный свисток и крикнул солдату, ставившему железную ограду:

«О чем ты вообще думаешь? Вы что не видите, что гигантский змей застрял, я его не вижу!»

Не успел он это сказать, как с палубы воздушного змея вырвалась вспышка жгучего огня, и повалил белый туман, сквозь который с пугающим воем вырвалась вверх огромная стрела, толщиной с руку взрослого мужчины.

Она с поразительной точностью пронзила сигнальный свисток под крики встревоженных людей. Тревожный сигнал тут же смолк, переставая издавать вибрирующий звук, а вместо него раздался звук взрыва.

«Стрела байхун!»

«Что происходит? Кто запустил байхун? Они там что, с ума посходили на корабле?!»

«Там восстание? Что это все значит?»

Байхун (белая радуга) представляла собой внушающий страх механический лук, которой при полном раскрытии был длиной два метра.

Подобное оружие использовалось только на палубе гигантского змея. Это ужасающее оружие не могло управляться силой людей, поэтому для его запуска использовалось пурпурное золото цзылюцзинь и система сложных пусковых механизмов.

Выстрел из лука байхун мог запросто пробить толстые городские ворота, так что восстанавливать будет нечего. О стрелах байхун даже ходили легенды.

Когда гигантский змей плыл среди облаков, то град стрел с него, был как кара небесная для всего живого внизу. Никто не мог выдержать такой атаки, никакая броня и толстые стены не спасали от ужасающих стрел байхун.

Старина Ван схватил подзорную трубу, тревожно вглядываясь вдаль и в страшном волнении пробормотал:

«Боже милостивый, этого не может, это, наверное, шутка, скорее! Скорее нужно сообщить остальным, доложите лорду Го и капитану Лу! Ну же, бегите!!!»

Но не успел он договорить, как погасшие ранее крылья гигантского змея синхронно вспыхнули вновь. Нехватка цзылюзциня вызвала страшный рев на палубе, когда кто-то попытался разжечь паровые котлы.

Звук ревущего зверя огласил округу, поселяя в сердцах людей невыразимый страх. Старина Ван продолжал наблюдать за палубой змея, где выстроились солдаты в тяжелой броне, ярко сверкающей на солнце.

Своим переливом она напоминала волны реки, но при этом выглядела очень устрашающе, так что даже на расстоянии, человек с подзорной трубой почувствовал трепет и его колени задрожали от испуга.

Во главе солдат был человек с маской на лице. Когда он убрал ее, оказалось, что все лицо его было исполосовано шрамами старых сражений.

Старина Ван был в ужасе:

«Какое странное лицо у этого человека, как он оказался на борту гигантского змея?»

Мужчина со шрамом поднял лицо к небу и внезапно издал такой ревущий вой, что он заглушил даже шум от паровых котлов. Вслед за ним остальные солдаты тоже подняли вой.

Воины в тяжелых доспехах издавали протяжный, пугающий вой, словно стая волков в зимнюю пургу. Голодные, безжалостные, они открыли свои смертоносные пасти и обнажили острые клыки, готовые разрывать живых на части.

Из толпы, наблюдавшей за гигантским змеем, раздался испуганный крик:

«Варвары!!!»

Это слово разворошило осиное гнездо. Среди собравшихся сотен людей началась паника. Мужчины, женщины, дети и старики – все в ужасе бросились врассыпную, толкаясь, давя друг друга и не разбирая дороги.

От самого этого побега пострадало немалое количество неосторожных и слабых людей, даже лошади офицеров попятились назад, фыркая в страхе, когда поток людей повалил на них.

Старый Ван забрался на сторожевую башню. Там находился «золотой ящик» с пурпурным топливом, которое питало освещение башни.

Если бы ему удалось поджечь его, то последовавший за этим взрыв, мог бы превратиться в сигнал тревоги, возносясь в небо огненным столпом.

Он схватил острое длинное копье, потянулся к ящику и пробил его. Из ящика полился цзылюцзинь, а старик дрожащими руками достал огниво. Он всю жизнь хвастался своей храбростью и подвигами, а теперь пришло время действовать.

Половина вытекла, но оставшаяся под воздействием огня, вспыхнула. Постепенно башня начала дрожать от скопившегося давления внутри ящика. Клубы дыма и пара повалили наружу. Казалось, что все вот-вот взорвется.

Внезапно с палубы корабля раздался еще один выстрел из байхуна, и ужасная стрела пронзила любителя небылиц, сметая его тело с башни. Старая башня рухнула, взметнув в воздух осколки камней, пыль и заставляя людей и солдат бежать в укрытие.

В то же время золотой ящик на вершине башни, наконец, взорвался, посылая в небо зловещую вспышку фиолетового пламени, словно огромный фейерверк, освещающий половину города Яньхуэй.

Увидев это, гонец, который стоял у бронзового ревуна, очнулся и закричал на всю силу своих легких:

«Враг атакует! Варвары в городе!!!»

В этот момент, раскочегаренные крылья гигантского змея, наконец, позволили ему оторваться от поверхности воды, и одновременно с него посыпался град стрел байхун.

Люди продолжали в панике искать укрытие, но смерть настигала их внезапно и безжалостно.

Город пытался отразить атаку. На башне в сторону гигантского змея были наведены пушки артиллерии. Конная кавалерия стремительно мчалась по плитам мостовой навстречу угрозе. В это время трюм, где обычно возилось топливо цзылюцзинь, открылся и оттуда с диким воем на землю обрушился ад.

Вооруженные, закованные в броню варвары, издавали устрашающий рев и спускались на землю. Весь город был охвачен ужасом, дымом и запахом смерти. Не прекращая выть, посланники смерти убивали все на своем пути.

Предводитель со шрамами тоже спустился с корабля, совершив гигантский прыжок вниз. Пар под его ногами, закованными в доспехи, взорвался, подбросив мужчину обратно вверх, после чего он ловко приземлился в седло боевого коня.

Но лошадь не выдержала тяжести массивной брони и протяжно заржала, одновременно припадая на передние ноги. Всадник на лошади так и не успел понять, как случилось, что варвар оказался позади него и своими заточенными зубами разорвал его горло, словно он был добычей.

Кровь хлынула багряной рекой, унося жизнь человека, который даже не успел позвать на помощь и его глаза угасли. Варвар со шрамом разжевал и проглотил человеческую плоть, будто он был демоном, питающимся падалью. Бросив павшую лошадь, варвар вытер рукой окровавленный рот.

После этого он свистнул, и на его зов поспешили несколько солдат в тяжелых доспехах. Никуда не сворачивая, группа убийц проследовала прямо к дому начальника Сюй Байху, как будто хорошо знала местность.

Военная броня тех времен делилась на два вида: «легкую» и «тяжелую». Кавалеристы, скачущие на лошадях, не могли себе позволить облачаться в более безопасную тяжелую броню из-за ее большого веса. Поэтому всадники носили облегченные доспехи, в основном полагаясь на силу лошади и оружие в своих руках.

Крепкие тяжелые доспехи имели совсем другую концепцию: внутри нее человек становился вдвое выше среднего мужского роста. На спине находилась уменьшенная копия «золотого ящика», заполненного цзылюцзинем.

По специальным каналам, пурпурное золото протекало по всему «телу» брони, приводя в действие механизмы и делая человека неимоверно сильным.

Воин внутри тяжелой брони легко мог орудовать мечом, весом в сотни килограммов, а также пройти тысячи километров пешком.

На поясе тяжелой брони носился короткий огнестрел, что в сумме позволяло одному воину в тяжелой брони одолеть армию без всяких усилий и остаться в живых. Такой солдат мог заменить пехоту и кавалерию.

На словах звучит хорошо, однако количество топлива, которое сжигалось за пару часов, было равно годовому расходу цзылюцзиня для освещения на сторожевой башне.

Пурпурное золото можно было сравнить с кровью, которая была основой жизни Поднебесной, ни больше, ни меньше. На черном рынке цзылюцзинь продавался за баснословные деньги.

Чтобы купить пурпурное золото с жуткими примесями, которые достигали восьми частей из десяти, нужно было отдать два ляна золота.

В Поднебесной существовала только одна несокрушимая сила, которой было по зубам вооружить своих солдат тяжелой броней – это был Железным батальон, под командованием маркиза Гу Юня.

Закономерно всех шокировало то, что подобные доспехи оказались у варваров. Как это произошло?

Погибшие солдаты, возможно, могли бы рассказать кому-то эту тайну, но они уже не заговорят.

Старая повариха первой наткнулась на варваров и была убита, не проронив и слова. Варвар со шрамом вломился в дом с криками:

«Ху Гээр! Ху! Гээр!!!»

Им было неизвестно, что отныне Ху Гээр – Сю Нян, больше не сможет ответить.

Воин выбил тяжелую резную дверь легким ударом ноги. Толстое дерево жалобно разломилось и разлетелось на куски, а то, что оставалось – рухнуло вниз.

Тяжеловооруженный человек громко шагал по коридору, пока не остановился перед комнатой Сю Нян. В полутемной комнате слегка струился дымок. В слабом свете от занавески на полу протянулась длинная тень.

Туалетный столик был убран, а на краю лежали открытые румяна алого цвета. Молодой человек стоял на коленях перед кроватью, спиной к варварам… в тени на постели, казалось, лежал человек.

В сердце Чан Гэна, на удивление, не было страха, только ясное, словно полдень, осознание всего. Он внезапно понял, почему Сю Нян выбрала умереть в этот день.

То, что варвары ворвались в город, значило только одно – они были в сговоре с этой женщиной. Сюй Байху отправился на гигантском змее, но не вернулся. Его, вероятно, убили первым.

Желая отомстить за свой народ, Сю Нян переступила черту и принесла в жертву человека, который хорошо и искренно относился к ней. Возможно, он был единственным, кто заботился о ней все это время и любил, несмотря ни на что.

Чан Гэн поклонился Сю Нян, благодаря ее за то, что все-таки оставила его в живых, несмотря на многочисленные попытки убить. Тем самым он разорвал навсегда все, что связывало их все эти годы, оставляя это в прошлом.

Затем мальчик равнодушно повернулся к стоящему в дверях варвару. В своей тяжелой броне, он был словно гора, нависающая над ребенком. Чан Гэн не был самонадеян, как муравей, думающий потрясти дерево.

Но и паники в его сердце не было. Понимая, что, вероятно, ему не удастся спастись, и он не сможет противостоять варварам в одиночку, он все равно не боялся их.

Возможно, все его страхи развеялись в тот момент, когда он узнал, что в мире есть еще один важный для него человек, с которым его связывает что-то невидимое – и это Шэнь Шилю?

Варвар, чье лицо пугало глубокими шрамами, грозно прорычал в лицо подростку:

«Тебя спрашиваю, где Ху Гээр?!»

Чан Гэн пристально вгляделся в его лицо и ответил:

«Я вспомнил, это были вы, вы привели стаю волков той зимой, чтобы убить меня во время метели».

Северный варвар в тяжелой броне ринулся к нему, чтобы схватить мальчика, но человек в шрамах остановил его поднятой рукой.

Мужчина в шрамах слегка наклонился к мальчику, который был перед ним и повторил вопрос:

«Я спрашиваю тебя о Ху Гээр, Сю… где Сю Нян?»

«Умерла».

Он инстинктивно взялся за железный браслет на руке и сделал шаг в сторону, открывая вид на кровать.

Убрав покрывало, он показал безмолвное тело на постели. В уголке рта Сю Нян засохла черная струйка крови, а все ее лицо было похоже на белоснежный, ядовитый цветок.

При первом взгляде на нее, варвары подняли вой и горестный крик, падая на колени. Мужчина в шрамах на мгновение растерялся, а затем медленно, крайне осторожно вошел в комнату.

Хотя он старался идти аккуратно, под тяжестью его доспехов пол шел трещинами. Приблизившись, он хотел взяться рукой за опору кровати, но вовремя осознал, что просто раскрошит его своей силой.

Варвар отдернул протянутую руку и медленно склонился над кроватью. Позади него клубился пар, а циркулирующий по доспехам цзылюцзинь издавал стонущий, прерывающийся звук, словно умирающее животное.

Зверь осторожно коснулся лица женщины. Оно было пугающе холодным. Он зарычал, как волк, потерявший свою возлюбленную.

Тяжелые доспехи у постели умершей Сю Нян резко повернулись с невиданной скоростью и белый пар, вырвавшись, угрожающе зашипел. Большая механическая рука метнулась и сжала горло Чан Гэна.

Ноги мальчика оторвались от земли, и он взлетел в воздух. Резкая боль пронзила его тело, как будто все органы перевернулись внутри. Варвар быстро припечатал Чан Гэна к стене, так что по ней пошли трещины.

Чан Гэн не смог сдержать поток крови, который хлынул из его рта и забрызгал железную руку варвара. Он с трудом сфокусировал взгляд на мужчине, в глазах которого увидел ужасную жажду убивать.

Чан Гэн впервые видел такие пожухлые бесчеловечные глаза, как будто пропитанные ржавчиной.

Несмотря на боль и явное превосходство зверя в доспехах, Чан Гэн ощутил, как изнутри его естества прорывается дух борьбы. Он смотрел на варвара без страха, скорее свирепо, чувствуя сильное желание побороться за свою жизнь.

Глава 8 - Личность

Перед лицом убийцы, взгляд Чан Гэна обрел холодную ясность. Он сурово смотрел в глаза варвару, чувствуя нарастающую внутри свирепость. Пусть у молодого волка еще не отросли когти, и зубы не так остры, но его инстинкты являются врожденными.

Оказавшись в смертельной опасности, люди делятся на два типа по способу сопротивления.

Первый тип – это человек, который будет тщательно обдумывать свои действия, основываясь на моральных принципах и этике, бесконечно взвешивая все «за» и «против». В конце концов, он сдастся и сделает то, что должен. Этот человек по-настоящему храбр, потому что совесть и разум помогают ему преодолевать страх.

Другой тип людей действует быстрее, чем думает. На уровне инстинктов такой человек не способен долго колебаться, и всегда полон настороженности и готовности напасть, чтобы вырвать у противника кусок плоти. Он будет поступать импульсивно и лезть на рожон, даже понимая, что его сопротивление усугубит ситуацию.

В этот самый момент юноша, припертый к стенке, без сомнений относился к последнему типу людей, готовый действовать раньше, чем подумал.

Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что не только Сю Нян находилась в противоречивом состоянии борьбы. В конце концов, Чан Гэн, которого она многократно пыталась убить и останавливалась в последний момент, тоже неоднократно имел возможность убить Сю Нян.

Половина крови, которая текла в нем, принадлежала ее сестре, это, вероятно, и остановило их обоих от того, чтобы совершить тяжкий грех. Он был почти ее сыном, а она – женщиной, которая вырастила его.

Словно пронзенный его взглядом, варвар со шрамом разъярился еще сильнее и в гневе поднял кулак, намереваясь разбить голову Чан Гэна в следующую секунду.

Внезапный грохот в коридоре отвлек всеобщее внимание и один из охранников пролетел через комнату с громким воплем, ломая и круша все на своем пути.

Словно пушечное ядро, он пробил стену и упал на землю замертво. Душная и темная спальня Сю Нян была резко залита светом с улицы, заставляя людей щуриться.

Железная рука, которой варвар со шрамом держал Чан Гэна, была безжалостно отрублена, но Чан Гэн вместо того, чтобы упасть, взлетел в другую сторону. Его осторожно подхватила и привлекла к себе рука в тяжелой броне.

Казалось, что во дворе Шэня всегда были разбросаны стальные доспехи, но вот тяжелая броня была настолько дорогой и редкой, что никогда не попадала в руки гражданских мастеров-механиков. Даже близкое родство с начальником стражи Сюй Байху не давало таких преимуществ учителю Шэнь И.

Лишь однажды в городке Яньхуэй мелькнули тяжелые доспехи в настолько ужасном состоянии, что они были списаны из употребления и подлежали утилизации на хорошо известном Генеральском холме.

Тогда Шэнь И, в частном порядке, выпросил это бесполезное железо и очень счастливый притащил его домой. С волнением разбирая уникальные стальные доспехи, он не гнушался тем, что они были древние, словно его предки. Чан Гэн тогда был в гостях у Шэней, и учитель восторженно рассказывал ему о доспехах, демонстрируя, как они устроены.

Даже сейчас Чан Гэн помнил, как Шэнь И сказал ему, что, надевая тяжелые доспехи, человек приобретает огромную силу в четыре тонны, так что с легкостью может разрушить несколько стен или остановить кавалерию.

Но не в этом была главная сила стальных воинов.

По-настоящему сильным был тот воин, который, облаченный в тяжелую неповоротливую броню, мог настолько искусно управлять ею и своим телом, что без труда продевал тончайшую шелковую нить сквозь ушко вышивальной иглы!

Другими словами, недостаточно было просто залезть внутрь брони, нужно еще уметь использовать ее в своих целях.

Чан Гэн успел рассмотреть, что тяжелая броня неизвестного человека отличается от доспехов варваров. Во-первых, она темная и не сверкает как у них, а во-вторых, она казалась более тонкой и невзрачной.

Человек ласково похлопал Чан Гэна по спине и переложил его на плечо тяжелой брони, пробормотав: «Не нужно бояться».

Звук доносился из-за железной маски, и потому был несколько искаженный, но Чан Гэн повернул голову и задумчиво уставился на плотно закрытую железную маску.

В этот момент варвары у двери, наконец-то, отреагировали и бросились в наступление, окружив неизвестного человека и Чан Гэна. Во главе нападавших, по-прежнему был человек с отрубленной рукой. Не зная, с кем имеют дело, варвары, тем не менее, становились только агрессивнее, желая скорее расправиться с противником.

Человек в черной броне одной рукой осторожно придерживал Чан Гэна на своем плече, а другой держал металлическую «палку», на конце которой вился тонкий пар, и опасно сверкало лезвие.

Удар, который он нанес по руке человека со шрамом, был настолько быстрым, что Чан Гэн не успел разглядеть его - может быть, его оружием был этот сломанный железный прут?

Страшное лицо варвара покрылось испариной, он недоверчиво сделал два шага назад и спросил:

«… что это… черная броня, клинок, рассекающий ветер … ты из отряда Призрачных Воронов?»

Чан Гэн не успел понять, но через мгновение его спина напряглась – «ворон-призрак»! Точно! Четырнадцать лет назад, во время своей Северной экспедиции, Железный батальон Сюань вихрем пронесся по варварским землям, сметая все на своем пути.

Варвары были до смерти напуганы и яростно ненавидели солдат железного батальона, называя их между собой «воронами-призраками».

Человек в черной броне проигнорировал их и просто приказал Чан Гэну: «Держись крепче». Под ногами воина вспыхнул темно-фиолетовый свет, и он ловко уклонился от направленных в его сторону мечей варваров, которые ринулись в атаку одновременно.

Мужчина легко подпрыгнул, благодаря отталкивающей силе под ногами брони и, проделав в потолке несколько дыр, оказался наверху. Приняв устойчивое положение на крыше дома Сюй, мужчина в черных доспехах переместил мальчика на свое левое плечо, в то время как его правая рука сражалась с противником, демонстрируя нечеловеческую скорость и силу.

Стальной прут в его руке мгновенно начал поражать врага. Он был подобен тени и двигался непринужденно, неся смертоносную силу. Чан Гэн удивленно заметил на конце палки в руке воина нечто подобное лезвию, словно контролируемый вихрь. В то же мгновение оружие поразило варвара в грудь, и в лицо Чан Гэну брызнула горячая кровь.

Он сильнее схватился за металлическое плечо и старался контролировать себя, но видеть такое было слишком впечатляюще! Стоило лезвию проткнуть золотой ящик с цзылюцзинем, как он взорвался, разлетаясь вместе с доспехами на кровавые ошметки.

Это был... овеянный легендами, непобедимый Железный Батальон, один воин которого мог одолеть сотни человек за раз и был неуязвим. Он шел вперед, как смертельный ураган, сея гибель и панику…

Быстрая расправа над одним варваром дала понять остальным, что силы неравны и не стоит поодиночке пытаться справиться с человеком в черных доспехах. Они обменялись взглядами и словно поняли мысли друг друга, выбежав из дома Сю Нян.

Мгновенно, словно идеально обученная стая, они с разных сторон атаковали воина в черной броне. Один варвар бросился к его ногам в попытке ударить мечом по сухожилиям, другой замахнулся в голову, отрезая путь вверх, третий зашел со спины и прицелился прямо в его золотой ящик.

Заблокировав призрачного ворона так, словно они стая волков на охоте, они ждали действий своего предводителя. Человек со шрамами и отрубленной рукой специально отошел назад на десять шагов и, открыв специальный отсек на груди, нацелился в сторону Чан Гэна, который с надеждой цеплялся за плечо «ворона».

Молниеносное окружение и слаженность – эти варвары с детства учатся понимать друг друга во время совместных сражений и охоты. Они безмолвно распределяют роли, берут в кольцо и убивают свою жертву за считанные минуты.

Жажда убийства сильно пропитала воздух вокруг, заставляя волоски на теле испуганно топорщиться. Стальной прут в руке воина все еще работал, стоило ему пустить его в ход, как все бы обернулось иначе. Чан Гэн изо всех сил пытался рассмотреть принцип работы нового для него оружия, которое разрезало доспехи и плоть, словно масло.

Извернувшись, он, наконец, увидел, что на конце прута под действием пара появляется острое базальтовое лезвие, длиной около метра, как настоящий меч, но только под действием пара, лезвие постоянно двигалось «распиливая» и «кроша» своих жертв, так что человеку не требовалось прилагать никаких усилий.

Это было воистину адское оружие, смертоносное, жестокое и не имеющее аналогов.

В ответ на действия варваров, человек в броне вдруг спустил Чан Гэна ниже, прижимая драгоценную ношу к груди. При этом согнувшись пополам, он должен был испытывать огромную нагрузку, ведь тяжесть доспехов была несколько сотен килограмм.

Огромное давление в области пояса никак не отразилось на воине, который неожиданно сделал виртуозное сальто назад, и приземлился с Чан Гэном на землю, ловко увернувшись от стрелы. Лезвие в его руках, под действием пара, двигалось, словно рассекающий воздух луч света.

Оружие мелькало в руках человека, опережая врагов и одного за другим отправляя на тот свет. Стоило ему расправиться с одним варваром, как уже другой оказывался без ног. В мгновения ока, они оставили позади себя кровавое поле трупов и уже были в тридцати метрах от места сражения.

Остановившись, из-под ног человека в черной броне вырвался пар. Он мог бы прикончить всех варваров вокруг, но из-за Чан Гэна не стал с ними возиться. Он обратился к мальчику:

«Первым делом нужно покинуть город» - его голос был спокойный и уверенный: «Здесь слишком опасно и по поводу смерти твоей матери… мне жаль».

Чан Гэн некоторое время не двигался в его руках и молчал, словно обдумывая. А потом прямо сказал:

«Моя мать покончила с собой, приняв яд. Кроме того, она поддерживала отношения с варварами за границей. Вероятно, она была их шпионкой».

Человек в черной броне ничего не сказал, казалось, он не был удивлен его словам.

«Вы спасли сына шпионки и варвара, какая потеря» - Чан Гэн сделал паузу, а затем на одном дыхании раскрыл личность призрака-ворона: «Господин Шэнь».

Выпустив струйку пара, черная маска поднялась, и интеллигентное лицо учителя Шэнь показалось из черных доспехов.

«На борту гигантского змея, отправившегося в северное патрулирование, произошло восстание» - спокойно сказал Шэнь И, - «сначала я думал, что предателем был брат Сюй, но смерть Сю Нян наступила не по винее ее горе-мужа, а скорее из раскаяния за содеянное. Я думаю, что брат Сюй, был замучен и умер, не догадываясь о том, кто за всем стоит. Для тебя… наступили дни траура».

«Мне кажется, что вы все знали уже давно» - прошептал Чан Гэн, - «кто же вы на самом деле?»

«Я генерал Железного батальона и нахожусь под непосредственным командованием маршала Гу».

Железный батальон Сюань, под командованием самого маркиза Аньдинхоу - Гу Юня.

Чан Гэн несколько раз мысленно повторил эти слова и ощутил очень странное чувство...

Он только что узнал, что его растила неродная мать, которая оказалась варварской шпионкой.

А еще он услышал, что бедный учитель по соседству, который никогда не мог до конца отмыть свои руки от машинного масла, был генералом Железного батальона Сюань.

А как насчет Шэнь Шилю?

Состояние Чан Гэна было таким взвинченным, что даже, если бы ему сейчас сказали, что он – сын маршала Гу или самого Императора – у него не хватило бы сил удивиться этому.

«Почему генерал под командованием маршала Гу живет в уединении в глуши?»

«Почему он спас сына варварской шпионки?»

Выпалив эти два вопроса, Чан Гэн понял, что вероятно, теряет над собой контроль и тут же постарался держать рот на замке, но, к сожалению, не смог остановить последний «лишний» вопрос, вылетевший почти сквозь стиснутые зубы:

«Где сейчас Шэнь Шилю?»

Сказав это, Чан Гэн почувствовал в сердце необъяснимую грусть. Даже сейчас он продолжал думать о Шэнь Шилю.

Он прекрасно осознавал, что его Ифу является непростым человеком, который искусно прячется за маской немощного бездельника, выполняя свою миссию в глуши Яньхуэя. Чан Гэн беспокоился, что в этой неразберихе плохо слышащий и видящий отец, может быть ранен.

Вдруг он не сможет найти место, где спрятаться или пострадает от меча снаружи?.. Если бы он был в порядке, то пришел бы на помощь Чан Гэну вместо Шэнь И, разве нет?

Мальчик не мог не спросить себя: «Почему пришел учитель Шэнь?»

Почему не пришел Шилю?

Вокруг продолжали звучать предсмертные крики, вопли и тень гигантского змея накрыла город Яньхуэй. Стрелы Байхун, то и дело, мелькали в воздухе, словно призраки, а вокруг пылали людские дома.

Пламя перебрасывалось с места на место, погружая все в ад, а людское горе не могло потушить его своими слезами. Но генерал в черных доспехах равнодушно шел вперед и не обращал внимания на происходящее.

Все это время он искусно уворачивался от стрел и опасности, зато Чан Гэн вертелся как уж на сковородке, выглядывая на все происходящее: «Ваше высочество, пожалуйста, не вертитесь».

Чан Гэн ошеломленно спросил: «Как вы меня назвали?»

Шэнь И неторопливо сказал:

«Четырнадцать лет назад, когда Его Величество был в поездке по южным регионам, а императорская наложница была беременна и оставалась во дворце одна.

Она стала жертвой заговора, но благодаря помощи верных слуг и сестер, сбежала. Ей удалось произвести на свет мальчика, но силы ее покинули, и ей не суждено было увидеть его лицо.

Император посылал людей на поиски ребенка в течение многих лет, не веря, что тот погиб, но лишь три года назад были найдены следы ребенка и он послал нас позаботиться о нем».

Шэнь И добавил: «Я не мог открыто сказать, кто мы, пожалуйста, простите нас».

Чан Гэн хотел смеяться и плакать одновременно, решив, что мозг господина Шэня, вероятно, пропитался машинным маслом, раз он удосужился придумать такую историю. По его словам выходило, что Сю Нян была сестрой императорской наложницы? Выходит, та наложница – тоже из варваров? Что за чушь?

Более того, разыскивая потерянного ребенка, Император, правда, отправил только двух человек? Серьезно? Даже, если император был настолько беден, неужели он мог позволить себе задействовать лишь двоих? И почему эти двое не раскрывали свои личности более двух лет?

Легендарный генерал Железного батальона Сюань, жил по соседству со шпионкой и не заметил этого? Он ни разу не видел, чтобы Ху Гээр тайно встречалась с варварами? Почему он не остановил все это?

Чан Гэн оборвал его: «Вы меня с кем-то перепутали».

Шэнь И: «Но, Ваше Высочество...»

«Я - не тот человек!»

Чан Гэн так устал, что ему вдруг расхотелось связываться с этими людьми, которые были полны лжи.

«Опустите меня, я ублюдок, рожденный от связи варварской шлюхи и убийцы. Я не достоин того, чтобы меня спасал батальон Сюань. Как я могу быть достойным крестным сыном для вас двоих, для моего Ифу?»

Услышал последние слова, Шэнь И все понял и вздохнул. Чан Гэн запутался и очень злился, но направил свой гнев не на того человека, а беспокоился, как обычно о Шэнь Шилю.

Он осторожно придержал ноги Чан Гэна, которыми тот колотил по стальной броне, пытаясь освободиться:

«Простите, Ваше Величество, но маленький палец на вашей ноге имеет искривление, такое же, как и у Императора. Это знак дракона».

Чан Гэн перестал брыкаться, но его сердце стало покрываться коркой льда.

Он отчетливо помнил, что это увечье у него не от рождения. Это было дело рук Сю Нян. Это она своими руками сломала его палец, не обращая внимания на детский крик, а затем согнула палец, деформировав его, и забинтовала в таком положении…

Чушь собачья, этот знак дракона – просто подделка, и ничего больше!

Глава 9 - Жажда убийства

Двигаясь вперед, Чан Гэн как будто услышал знакомый голос в потоке воплей и стонов. Оглянувшись по сторонам, он увидел ужасающую картину. Во дворе мясника Гэ был учинен погром. Голова мясника оказалась на заборе, по соседству с головами свиней.

Тело его жены лежало неподалеку, придавленное упавшей стеной, она синела и задыхалась, готовая вот-вот испустить дух. Плач Гэ Пансяо доносился с небольшого расстояния. Чан Гэн был так поражен, что не смог придумать ничего другого, а только пробормотал вскользь:

«Кажется это Гэ Пансяо, сын мясника…»

Шэнь И, не замедляясь ни на секунду, пронесся мимо.

Чан Гэн подумал, что он не услышал его слова и попросил:

«Подождите!»

«Мне приказано охранять Его Высочество, чтобы вы покинули город без промедления».

Доносившийся из-за железной маски голос, напоминал холодное железо, покрытое коркой льда в морозный день.

Чан Гэн опешил от неожиданности.

Свистящий ветер задевал кончики его ушей, липкий холодный пот струйками стекал по позвоночнику, и все, к чему он мог прикоснуться, были холодные доспехи из черного железа - такие же холодные, как железная пряжка на его запястье, которая никогда не согреется.

Гэ Пансяо был самым безобидным из всех, и когда он улыбался, то были видны его зубы, а глаза прятались на пухлом лице. Он был таким причудливым, что никто не был равнодушен к этому ребенку.

Чан Гэн вдруг спросил, понизив голос:

«Разве это не один из ваших учеников?»

Похоже, для Шэнь И, его ученики, с которыми он проводил столько времени, были лишь частью его тайной миссии на службе у империи, которая длилась в течение двух лет, не так ли?

Для важных шишек из Железного батальона, что такое маленький городок Яньхуэй?

И кто такой сын простого мясника?

Всегда в этом мире жизнь одних людей будет более ценной, чем других. Даже, если люди испытывают к тебе симпатию, это не значит, что ты имеешь ценность.

Шэнь И, конечно же не был хладнокровен настолько, как его холодная броня, но в данный момент, он остался совершенно один, а его миссия была важнейшим приоритетом, и тут не было места для ошибки.

Западный регион подвергся атаке, и все силы Железного батальона были сосредоточены там.

Те крохи, что они перебросили сюда, - лишь очень малая часть армии, и спустя два года сеть должна быть расставлена так, чтобы им удалось поймать большую рыбу одним махом.

Если операция пройдет успешно, это гарантирует три или даже пять лет спокойной жизни и мира. В противном случае, все чего добилась армия, будет потеряно.

Такие сложные нюансы очень трудно объяснить знающему человеку. Как же можно всего в паре слов донести смысл и доходчиво рассказать обо всем незрелому ребенку?

Шэнь И мог только косноязычно извиняться: «Ваше Высочество, пожалуйста, простите меня… Ваше Высочество!»

Оказалось, что Чан Гэн решительно воспользовался эффектом неожиданности и когда Шэнь И был не готов, он наклонился и коснулся замка на локте железной брони.

Подобными действиями нельзя было открыть броню, но, временно вывести из строя и оттолкнуть стальную руку Шэнь И, получилось. Учитель не мог поступить иначе ради безопасности Чан Гэна, поэтому ослабил хватку.

Когда мальчик впервые увидел тяжелые доспехи, принадлежавшие раньше Железному батальону, он не смог увидеть разницу между ними и обычной броней солдат Яньхуэя, куски которой валялись повсюду во дворе Шэня.

Если бы нашелся какой-то смельчак и попытался взломать настоящие доспехи из черной брони вручную, применив силу, то замок, при открытии, произвел бы такую отдачу, которая могла сломать и дерево.

Чан Гэну хватило маленького ослабления хватки металлической руки, чтобы вытащить ноги и кувырком полететь через плечо Шэнь И.

«Я никакое не высочество».

Чан Гэн стоял в двух шагах от Шэнь И, смотря на него с вызовом. Его лицо было очень мрачным в этот момент.

«На моем пальце нет знака дракона. Увечье нанесла мне мать обломком фарфора. Если она действительно связана с семьей императора, как вы говорите, она могла создать фальшивого потомка, чтобы испортить королевскую родословную.

Я не боюсь погибнуть здесь и не собираюсь присваивать личность сына императора. Я знаю, у вас есть и другие дела сейчас, поэтому объяснившись, не буду больше задерживать генерала».

Маска на железной броне резко открылась, показав изумленный взгляд Шэнь И. Мужчина в оцепенении смотрел на молодого человека перед собой, ничего не говоря.

Не оборачиваясь, Чан Гэн резко перемахнул стену и побежал в направлении крика Гэ Пансяо, молящего о помощи.

В таком провинциальном городке как Яньхуэй, было сложно не заметить уникальную тяжелую броню Железного батальона.

Тот факт, что группа варваров нацелилась на Шэнь И, не волновал Чан Гэна, хотя мальчик и был любителем, он прекрасно понимал, что у варваров нет и шанса.

Даже отбежав на приличное расстояние, он видел, что Шэнь И не дает спуску своим противникам. Разумеется, отсюда и пошли легенды о сорока бойцах Железного батальона, которые пересекли степи и всех победили.

Это было не совсем правдой, потому что нельзя было сбрасывать со счетов многолетний боевой опыт и оттачивание мастерства.

Имея одну и ту же броню, варвары и генерал Шэнь демонстрировали разный уровень подготовленности.

Годы тренировок Чан Гэна также возымели эффект и он ловко пересек узкую улочку, и перемахнул через стену двора. Как раз в этот момент варвар ударил кулаком в грудь старого ветерана гарнизона Яньхуэя. Старик рухнул замертво, не сказав ни слова.

Полное лицо Гэ Пансяо распухло от слез, как распаренная булочка, и он забился в угол, испуганно обхватив голову руками.

Чан Гэн заметил, как странный меч старого солдата пролетел в метре от него, и, пока варвар стоял к нему спиной, он проворно метнулся вперед и поднял тяжелый меч, рукоять которого испускала тонкую струйку пара.

Это меч раньше шел в комплекте с легкой броней но, вероятно, он пришел в негодность, и было непонятно, можно ли его использовать.

Когда варвар услышал шум, он тут же неуклюже повернулся назад в своих тяжелых доспехах, а толстый маленький Гэ широко раскрыл рот...

Чан Гэн покрутил пароотвод в рукояти меча, и кольцо острых лезвий закрутилось, издавая вонь горелой смазки и дребезжа сломанными деталями внутри.

Юноша с трудом удерживал его в руках и потом с криком ударил дерево, стоящее неподалеку, выпуская гнев. С громким рычанием стальной меч, похожий на кусок металлолома, легко рассек дерево.

Прежде чем варвар успел отреагировать, дерево упало на него, развалившись на куски. Варвар получил прямой удар, а Чан Гэн рыкнул на Гэ Пансяо: «Беги!»

Сопли и слезы на маленьком толстом лице Гэ Пансяо превратились в грязь, и он заголосил, вкладывая в крик весь свой ужас и боль:

«Старший брат!!!»

Прежде чем он успел отослать ребенка, варвар, прижатый деревом, издал громкий крик и с силой расколол бревно пополам, отбросив его, как разъяренный буйвол. Его красные от ярости глаза, уставились на двух почти безоружных мальчиков перед ним.

Понимая, что выхода нет и ситуация неразрешима, Чан Гэн решил принять бой. Он сделал глубокий вдох, повернулся боком, слегка расправил плечи и взял меч в руки в твердой исходной позиции.

Однако его поза не имела никакого смысла, потому что как только он встал, он услышал «щелчок» и стальной меч полностью заклинило, он дважды чихнул и почти взорвался облаком черного дыма.

Гэ Пансяо втянул в себя холодный воздух и начал заикаться.

«Скройся», - мягко сказал Чан Гэн ребенку, чтобы не напугать его еще больше.

Гэ Пансяо оправдал свою репутацию быстро соображающего человека. Не сказав ни слова, он свернулся в безобидный шарик из плоти и крови и откатился подальше, освобождая место для боевых действий.

Варвар зарычал от злости и поднял в воздух два огромных железных кулака, явно желая пустить их в ход против надоедливого ребенка.

В тот момент, когда железный кулак опустился на его голову, Чан Гэн увернулся и отскочил в сторону.

Он пронесся мимо трупа старика, пригнулся, и с треском ломая доспехи, с удивительной быстротой снял стальные бронированные сапоги.

Все это произошло с удивительной скоростью. Послышался свист ветра и варвар замахнулся для нового удара. Чан Гэн обул пару стальных сапог и скатился в собачий лаз под стеной соседнего дома.

Тут же, не слишком прочная глиняная стена была обрушена ударом кулака варвара. Из-под ног Чан-Гэна вырывался фиолетовый пар, который позволил ему в критический момент оттолкнуться от земли и отпрыгнуть почти на десять метров вперед.

На мгновение Чан Гэну показалось, что он парит в воздухе. Он впервые примерил часть легкой брони, не считая железного браслета на запястье.

Находясь между жизнью и смертью, он ухватился за часть обрушенной стены, пытаясь выровнять положение тела.

Наблюдавший из укрытия Гэ Пансяо, непроизвольно крикнул: «Осторожно!»

Варвар со злостью расшвыривал остатки кладки, покрываясь пылью. Его броня издавала скрежет и шипение. Пар под его ногами был похож на поднимающееся облако, и он был несколько удивлен тем, как ребенок увернулся от его удара.

Поднеся свой железный кулак к груди, он заставил шестеренки издать скрежет и короткое, темное дуло его огнестрела нацелилось на Чан Гэна. Он был готов поскорее закончить бой.

Чан Гэн, который еще не научился жить спокойно с этими «колесами ветра и огня» под ногами, услышал «жужжание». Мгновенно и инстинктивно он бросился убегать и ощутил волну жара позади.

Песок и искры на коже были похожи на стальные гвозди. Удар обрушился на него с такой силой, что он успел защитить только голову, не выпуская меч из рук.

Инженеры, проектирующие стальную броню для солдат в Поднебесной, никогда бы не осмелились установить короткую пушку на груди в стальных доспехах.

Огнестрел такой мощности, своей отдачей мог легко раздробить кости человека внутри брони. Чтобы отважиться на такое изменение конструкции следовало быть слабоумными варварами.

Некоторые говорят, что причина, по которой три Железных батальона смогли победить восемнадцать северных племен в те давние времена, заключалась в том, что варвары не умели производить стальные доспехи и в целом были не настолько развиты, как люди Великой Лян.

Теперь, когда у них откуда-то взялась эта современная тяжелая броня, а за спиной были огромные запасы цзылюцзиня, позволят ли они людям из Поднебесной запугивать их, как безгласных овец?

У молодого человека не оставалось времени размышлять об этом, насколько бы ни был этот вопрос животрепещущим.

Он вспомнил, что однажды учитель Шэнь… нет, генерал Шэнь случайно упомянул о пушках, когда учил его ухаживать за стальными доспехами.

Для установки огнестрела на стальной броне было слишком мало места, а трубка охлаждения, которая не позволяла человеку внутри брони зажариться после выстрела, была не очень эффективной.

После выстрела требовалось время для охлаждения, на этот период спусковой механизм блокировался, и возникала пауза, следовательно, у Чан Гэна было окно для побега.

На ломаном языке варвар крикнул ему:

«Беги, маленький червяк, напуганный до смерти, беги!»

Взгляд Чан Гэна стал темным и исполненным ненависти. Он легко скользнул вдоль стены и развернулся, чтобы встретить атаку варвара, бегущего за ним на большой скорости.

Застигнутый врасплох варвар, не ожидал от мальчишки такой дерзости. Он инстинктивно использовал свой длинный меч, чтобы пронзить его.

Тяжелая броня была почти вдвое выше подростка, поэтому под ней образовалось естественное мертвое пространство, и Чан Гэн лег на спину и припал к земле.

Он уклонился от встречного удара, и его стальная нога с силой ударилась о каменную плиту на земле, повсюду полетели искры. Чан Гэн вскинул стальной меч и ударил варвара прямо в сердце.

Хотя варвар смог уклониться, но в этот момент Чан Чэн прицелился и нажал на спусковой механизм внутри железного браслета на запястье. В то же мгновение его браслет выстрелил лезвиями, летящими по спирали и они разрубили тяжелую броню, словно она была овощ.

Чан Гэн был потрясен.

Он просто решил рискнуть, совершенно не ожидая, что железная пряжка на запястье, которую Шэнь Шилю случайно подарил ему ради забавы, на самом деле окажется божественным оружием.

Шелк в рукаве пронзил также и «золотой ящик» на тяжелой броне и массивный воин мгновенно потерял свою силу.

Чтобы предотвратить утечку цзылюцзиня и смерть человека внутри, броня запускала механизм самозащиты, мгновенно блокируя все суставы от рук до спины.

В этой ситуации, если человек в тяжелой броне дружит с головой, он должен просто снять доспехи и добить врага. По сути, даже без брони, человек внутри оставался большим и сильным варваром, который легко мог прихлопнуть двух детей, разве нет?

Но, дело в том, что наличие тяжелой брони не означало умение обращаться с ней и варвар, получив такие выдающиеся доспехи, не овладел железным монстром как следует.

Даже, если он родился очень сильным, как он мог тягаться с мощью тяжелой брони? Попытавшись сорвать защиту и заставить броню двигаться, он потерял равновесие и рухнул на землю.

Чан Гэн принял решение, не раздумывая. Он шагнул вперед и со всей силы ударил своим стальным сапогом по золотому ящику на спине варвара.

Даже сломанная стальная броня могла бы раздробить каменную плиту толщиной десять сантиметров, поэтому золотой ящик треснул с громким звуком.

Но бронированный сапог Чан Гэна также был уничтожен в процессе. Он ударил ногой так сильно, что отдача ушла в его ногу, и он на некоторое время перестал ее чувствовать.

Сломана она или нет – он не понимал. Скрипнув зубами, Чан Гэн оперся на другую ногу и отскочил в сторону. Едва он сделал это, как поврежденный золотой ящик варвара взорвался.

Голова варвара мгновенно разлетелась вокруг кровавыми ошметками. Тело Чан Гэна неизбежно попало под этот град. Он стоял весь в крови и даже в остатках того, что раньше помогало варвару не очень складно думать.

Юноша удерживал пострадавшую ногу в воздухе, опираясь на здоровую, и в этом ужасном смраде смерти на его лице не было никакого выражения. Он стер кровь и согласился с тем, что, возможно, Сю Нян была права – он чудовище, сеющее гибель.

Гэ Пансяо сохранял самообладание в этот критический момент и не сорвался. Несмотря на то, что его трясло как решето, он не потерял способность соображать.

Приблизившись, он крикнул Чан Гэну:

«Старший брат, мы должны найти место, где спрятаться. Давай я отведу тебя в погреб моего отца!»

Стоило Чан Гэну сделать шаг, как нестерпимая боль в ноге заставила его рухнуть на землю с глухим криком. Холодный пот струился по его лицу, и когда Гэ Пансяо увидел это, он без раздумий подбежал к нему и с криком подхватил Чан Гэна.

Он еще даже не вырос, но уже сильно страдал полнотой и когда бежал, то задыхался и пыхтел под толстым слоем жира и плоти.

Но его одышка не помешала ему поклясться в верности:

«Старший брат, мои родители были убиты варварами, но ты спас мне жизнь, отныне я буду следовать за тобой! Я сделаю все, что ты хочешь! Давай убьем всех этих варваров!»

При последних словах он разрыдался.

Ослабевшая рука Чан Гэна больше не могла удерживать сломанный меч, и он позволил ему упасть на землю с глухим стуком.

Он чувствовал, как руку свело судорогой, а он в этот момент истерически хохотал:

«Зачем ты мне нужен, разве что зарезать тебя на мясо в голодный год…»

«Не говори так, я еще могу мыть твои ноги…»

Внезапно до слуха Чан Гэна донесся зловещий звук, похожий на шелест и он тут же попытался закрыть толстяку рот: «Тссс!»

Гэ Пансяо сильно нервничал и не умолкал:

«Моя матушка говорила, что я хорошо отмываю ноги, что ступни моего отца становятся белее, чем баоцзы…»

Речь маленького толстячка оборвалась на полуслове, когда он резко остановился и с трепетом отступил на два шага назад.

В конце тропинки медленно шел варвар, одетый в тяжелую серебряную броню…

Глава 10 - Гу Юнь

Чан Гэн ощущал во рту отвратительный рыбный запах. Поврежденные десна постоянно вызывали у него желание сплюнуть полный рот крови.

Гэ Пансяо все еще не мог отдышаться после короткой пробежки и выглядел так, будто вот-вот умрет. Но в минуту опасности он крепко вцепился в руку Чан Гэна. Чистоплотный молодой человек ощущал его липкое неприятное прикосновение, но не успел стряхнуть назойливую руку.

Два ребенка были похожи на беззащитных, загнанных в угол зверенышей, которые в безысходной ситуации могут только угрожающе обнажать свои молочные клыки.

Человек в конце тропинки протянул руку и поднял маску на лоб, обнажив благородные черты.

Его щеки были худыми, а слегка впавшие глаза выглядели как тёмные облака, в которых отражались Центральные равнины, простиравшиеся на тысячи миль. И когда его взгляд снисходительно падал на Чан Гэна, в нем отражалась очевидная сложность чувств, как будто в его взгляде было немного тоски, немного гордости, что в целом придавало ему человечный образ.

К сожалению, эта крупица человеческой доброты была очень скудной, и, в конце концов, ее заслонила глубокая ненависть, заполнившая собой его взгляд, подобно похороненной в бесконечных снегах за перевалом красной нити, которая, хотя и имеется, но в мгновение ока уже потеряна.

Рокочущие звуки тяжелой стальной брони то нарастали, то стихали, по мере того как белоснежные массы тяжелых доспехов росли огромной кучей позади человека без маски. Таким образом, появилось целых двадцать или больше варваров в тяжелых доспехах.

Сзади послышался гул ветра, и Чан Гэн настороженно обернулся. На его плечо тут же легла рука в тяжелой броне. Позади них стоял генерал Шэнь из Железного батальона. Его доспехи еще больше окрасились кровью, а корпус железной брони выглядел темнее.

Гэ Пансяо не знал сути дела, и его глаза так расширились, что чуть не вылезли из орбит: «Шэнь... Господин Шэнь?»

Чан Гэн отвернулся и выплюнул полный рот кровавой пены: «Это генерал Железного батальона Сюань, под командованием маркиза Аньдинхоу, так что не вздумай нести чушь».

Язык Гэ Пансяо тут же скрутило жгутом, и все его дряблое пышное тело затряслось от страха: «Ань, Ань… Аньдин…хоу!»

Шэнь И с извинениями протянул черную, железную руку к Гэ Пансяо, пытаясь его подбодрить.

Рука была такой же большой, как и голова ребенка, а кроме того, сильно испачканная кровью, и Гэ Пансяо инстинктивно закрыл глаза и съежился. Но железная рука лишь осторожно коснулась его затылка. Она была мягче перышка, пролетавшего над его головой, и не взъерошила ни одного волоска на нем.

Шэнь И отстранил двух подростков и встал перед ними, обращаясь к человеку в конце тропы:

«Я слышал, что у «вожака Небесных волков» объединившего восемнадцать племен, короля Гэ Ту, есть выдающийся сын по имени...»

«Цзялай - в переводе с языка Центральных равнин - превосходный» - равнодушно продолжил за него варвар.

«Приветствую вас, принц Инхо»*. Шэнь И держал клинок, рассекающий ветер, и медленно поднял свой железный кулак к груди, используя вежливый жест приветствия, принятый у варваров.

Принц Инхо холодно потребовал: «Назови свое имя, ворон-призрак!»

«Я никто и не достоин вашего внимания», - слегка рассмеялся Шэнь И.

А затем перешел на свой учтивый, звучащий очень разумно тон:

«Восемнадцать северных племен были нашими соседями более десяти лет, и все эти годы мы жили в мире. Дань была умеренной, наши люди торговали друг с другом, и между нами не было никаких проблем. Осмелюсь спросить вас, по какой же причине вы пришли сюда без приглашения, с мечами и прочим оружием, к безоружным людям, женщинам и детям?»

Гэ Пансяо был ошеломлен – этот господин Шэнь проснулся рано утром и потом в нелепом фартуке и с руганью носился вокруг кастрюли.

А сейчас, когда перед ним был огромный строй варваров, он стоял один в своей тусклой, неприглядной броне, с непреклонной решимостью, говорящей «я собираюсь продолжать двигаться вперед, даже если против меня восстанет весь мир».

После слов Шэнь И, принц Инхо одарил его взглядом одно мгновение и с улыбкой хмыкнул. Затем его взгляд снова упал на Чан Гэна, и он сказал на хорошо поставленном официальном языке Центральных равнин:

«Я только что услышал сообщение от моих братьев, что в этом пограничном городе есть люди из Железного батальона Сюань. Я, было, подумал, что они жалкие паникёры, но оказалось, что это правда. Так что, похоже, другой слух... тоже правдив? Правда ли, что сын, рожденный Богиней, которую насильно забрал ваш император, спрятан здесь?»

Сердце Чан Гэна учащенно забилось.

После минутного изучения лица Чан Гэна принцу Инхо стало немного не по себе, и когда он снова посмотрел на него, то отвел взгляд.

Высокий варвар слегка приподнял голову, вглядываясь в пасмурное небо. В его глазах, в которых было что-то похожее на бесконечную пучину, отразились мрачные тучи, которые заволокли все вокруг. Кому-то невидимому в небе он пробормотал:

Восемнадцать племен прославляют богиню свою!

Ты есть чистый, нетронутый дух, что живет на земле,

Целовать твой подол только ветер равнинный дерзнул.

Все творенья склонятся, хвалу воздавая тебе!

Сладкий голос ее, танец дивных божественных стоп,

Привлечет процветание, множество стад по весне,

Травы буйные, лес полный жизни, богатый улов.

И следы ее ног расцветут чудным цветом при полной луне.

В его голосе звучал странный ритм, как будто он напевал пасторальную песню с лугов.

«Этот генерал… - сказал Принц Инхо, сурово взглянув, - силой отнял наши пастбища, лишил нашу землю сердца и крови, насильно похитил нашу богиню, и после всего этого, ты спрашиваешь, почему я пришел? Ты не слишком блещешь умом. Научили ли вас мудрецы вашей страны, которые тысячелетиями наставляли вас, как следует вести себя грабителям? Даже если ты из Железного батальона, ты здесь один! Я советую тебе уйти с дороги и отдать мне этого маленького ублюдка. Жертвенный огонь, искупит грехи перед небом и умиротворит обиду оскверненной богини. Я действительно... не могу смотреть на его лицо!»

Сердце Гэ Пансяо пришло в смятение, когда он услышал это. Поняв, наконец, всего несколько слов, он напряжённо спросил:

«Брат, а тот маленький... кхм-кхм, о котором он говорит, это ты?»

Чан Гэн произнес срывающимся голосом: «Ты можешь прекратить трепаться?»

«Вот как заговорил сын великого Гэ Ту...» - Шэнь И беспомощно покачал головой. - «Это действительно злой человек, который первым предъявил претензии, а, впрочем, все в порядке. Нам с тобой нет смысла выяснять здесь причины битвы за Север четырнадцать лет назад, так что давай сражаться, если мы этого хотим».

Его слова впились в сердца варваров, как железные гвозди, и низкие стены по обе стороны узкого переулка одновременно обрушились от движения людей в тяжелых доспехах, возвышающихся над ними.

Разделившись на два отряда, воины в серебряных доспехах с убийственным видом окружили Шэня и Чан Гэна по кругу. Шэнь И достал из брони короткий меч и передал его Чан Гэну со словами: «Ваше Высочество будьте осторожны».

Шэнь говорил вежливо и спокойно, но готовился к решительным действиям. И прежде чем было произнесено хоть слово, он первым напал на противника, застав его врасплох.

Пар вырвался позади железной брони на расстояние почти в метр, а лезвие, рассекающее ветер, в его руке пронзительно взвыло и показало свой убийственный свет. Словно снежный вихрь, взмах руки застал врасплох трех ближайших варваров, и золотой ящик на их броне был одновременно поврежден, что привело к мгновенной блокаде тяжелой брони.

С истошным криком варварский принц бросился вперед, поднимая за собой знойный, обжигающий ветер. Шэнь И без колебаний бросился ему навстречу, крикнув Чан Гэну и Гэ Пансяо: «Бегите!»

Доспехи Железного Батальона были изящны и превосходны, но и несколько тонки - говорили, что комплект доспехов Сюань был на восемнадцать килограмм легче, чем обычные тяжелые доспехи.

Шэнь И был похож на слабого ученого, но ни в чем не уступая сыну варвара, он поднял руки, чтобы нанести удар клинком, рассекающим ветер, и сумел блокировать громовой удар противника, но был вынужден отступить назад на пару шагов.

Два тяжеловооруженных бойца сражались настолько яростно, что низкие заборы, стены каменных дворов и даже вековые деревья в саду не знали пощады – все было уничтожено и приведено в полную негодность.

Сын варвара закричал своим людям: «Задержите мелкого ублюдка!»

Несколько закованных в тяжелые доспехи варваров двинулись в атаку, белоснежный пар разлетался во все стороны. Перехватить двух подростков, у которых было в общей сложности три ноги – не такая уж и сложная задача.

Чан Гэн держал меч у груди, защищаясь, но его нога полностью затекла, и он был вынужден хромать на одну сторону. Его грудь вздымалась, сердце, казалось, вот-вот разорвется, а на лице появилось мрачное, мальчишеское выражение. Волк, который жил в него в крови, злобно уставился на воина-варвара. Даже если так называемая «богиня» была его родной матерью, что за нелепая идея - сжечь сына дотла в честь его собственной матери?

Гэ Пансяо вытер нос и спросил, ошеломленный шумом и пылью:

«Брат, ты действительно «Ваше Высочество», разве это не удача?»

«Это все огромная ложь, они нашли не того человека, к тому же мы все скоро умрем. Почему ты все еще не убежал?!» - крикнул Чан Гэн.

Гэ Пансяо надул грудь колесом: «Я не убегу, я пойду за своим старшим братом... ой, мамочки!»

Два варвара набросились на него слева и справа, и Гэ Пансяо, который только что храбрился, был схвачен одним из них и поднят над головой, с целью ударить его об землю насмерть

Гэ Пансяо был так быстр, что барахтался всеми конечностями, как умирающая собака, и схватился за ветку близлежащего дерева.

В мгновение ока, он с нечеловеческой силой вырвался из рук варвара, и сумел повиснуть на дереве. К сожалению, хотя он и проявил нечеловеческую силу в этот момент, его брюки все еще были куском смертной ткани и потому с «треском» порвались.

Доподлинно неизвестно, испугался ли Гэ Пансяо своей отчаянной смелости или своего страха, но увидев, что оказался без штанов, он прицельно залил лицо варвара в тяжелой броне, своей детской мочой.

Варвар считал, что маска нужна для слабаков, и поэтому носил ее, подняв на лоб. Благодаря этому щедрое подношение Гэ Пансяо было принято уродливым лицом варвара до последней капли.

Варвар был в ярости и ревел на месте, размахивая своим железным кулаком. Он уже собирался убить маленького сопляка, как вдруг его ноги вышли из-под контроля, и оказалось, что Чан Гэн в это время воспользовался отвлечением своего врага.

Пока тот застыл на месте, он прицелился и хитроумно вонзил свой короткий меч в шов стального сапога. Короткий меч был таким же острым, как и любой из вооружения

Железного батальона, и с невероятной остротой рассек боковую часть ноги в стальной броне…

Варвар потерял равновесие и упал на колени, не обращая внимания на то, что преградил путь другому воину, а Гэ Пансяо прыгал по веткам, как маленькая толстая обезьянка. Одним движением руки он подхватил кирпич на соседней стене и крикнул Чан Гэну:

«Старший брат, в сторону!»

Белый дымок вырвался из-под ног Чан Гэна, который слишком поздно встал, позволив своим стальным ногам протащить его несколько метров по земле, после чего большой камень ударил варвара прямо по его стальному шлему. Звук «бам» безошибочно доказывал, что кирпич попал в цель.

«Порвали мои штаны, ублюдки! Это за мои порванные штаны!» - истерично вопил Гэ Пансяо со стены.

Чан Гэн покатился по грязи и уже собирался с трудом встать на одну ногу, как вдруг затылок его напрягся, и сверху спустилась огромная железная рука, подняв его в воздух.

Чан Гэн машинально попытался коснуться железной пряжки на запястье, но варвар не позволил ему взять силу и уже собирался ударить его об стену и убить на месте.

Сражаясь с принцем Инхо, генерал Шэнь оказался достаточно далеко, чтобы успеть остановить варвара. В этот момент рядом оглушительно заржала лошадь, и великолепная железная стрела принеслась с неба и пронзила варвара словно бамбук. Варвар прижал Чан Гэна к низкому забору и тот обрушился, а Чан Гэн упал вместе с ним в кучу обломков.

С неба донесся пронзительный крик ястреба. Чан Гэн посмотрел вверх и различил две огромные тени, парящие в воздухе. Они полностью накрыли собой восемнадцать варваров и те оказались под прицельным огнем их длинных луков и железных стрел.

Принц Инхо внезапно поднял голову, его глаза широко раскрылись: «Сюань Ин!*»

Издалека раздался ответ: «Неужели? Сколько лет, сколько зим. Третье подразделение Железного батальона интересуется, как дела у Его Высочества».

Голос оказался настолько знакомым, что Чан Гэн мелко задрожал всем телом, стоя на коленях среди обломков камня и щебня, и недоверчиво взглянул на человека в легких доспехах, появившегося верхом на лошади.

Закованный в тонкую броню, специально предназначенную для кавалерии, которая была весом не более пятнадцати килограмм, он изящно ехал верхом. На нем не было маски, а защитный шлем он небрежно держал в руке, обнажив прекрасное лицо, которое случайно попало в мир грез Чан Гэна. Его точеная родинка в уголке глаза горела алым цветом.

Гэ Пансяо скрючился на стене, пряча голые телеса, покачнулся, и чуть не упал вниз головой. Он яростно шлепнул себя по бедру: «Мамочки, а это, часом, не наш дядя Шилю?»

«Именно так, дорогой племянничек» - сказал «Шэнь Шилю», которого, казалось, ничто не волновало, словно враг не был у него на виду, и гордо снял с пояса клинок, рассекающий ветер. Отодвинув тело варвара в сторону, он обернулся и с озорной улыбкой отчитал Гэ Пансяо:

«Вот проказник, не свети на улице своим петушком. Ты должен найти листик, чтобы прикрыться».

Толстяк Гэ стыдливо опустил руки вниз, чтобы прикрыть свой срам.

Все это время Чан Гэн сверлил мужчину пронзительным взглядом, полностью забыв обо всем на свете.

«Шэнь Шилю» встретил его взгляд, изящно спешился с коня и склонился, протягивая ему руку:

«Меня зовут Гу Юнь, и я с опозданием прибыл на помощь».

Примечание:

*Инхо (yínghuò) – второе имя принца варваров и также оно обозначает планету Марс.

*Сюань Ин – также, «Черный ястреб».

Глава 11 - Расставленные сети

Гу Юнь от рождения не обладал скромностью или добрым нравом. Чего нет, того нет. Даже если его юношеское легкомыслие и затерялась в желтых песках Запада, отточенная до крайности, внутренняя природа оставалась неизменной. Как у пса, который не может изменить свои привычки и продолжает подбирать с земли всякую дрянь.

Он был неуправляемым, необузданным, и на протяжении многих лет его хвалили и превозносили другие люди. Он одинаково не принимал близко к сердцу, хвалили его или ругали на чем свет стоит.

Но рано утром фальшивый «Шэнь Шилю» опасливо ютился на кухне и угощаясь вином, когда услышал, как Шэнь И сказал, что Чан Гэн изучает его рукопись «Чан Тин», и в тот момент в его душе появились чувства, которые невозможно выразить словами.

Впервые в жизни Гу Юнь почувствовал страх. Хотел бы он по такому случаю иметь еще одну пару бесполезных ушей, чтобы подслушать, как Чан Гэн отзывается о его сочинении. Он жадно ловил бы каждое слово, будь оно хорошим, или плохим. Втайне опасаясь, что окажется недостаточно мудрым, тем самым введя своего ученика в заблуждение.

Возможно, именно в такой момент родитель впервые может услышать, как его ребенок говорит: «Я хочу быть похожим на своего отца».

Шэнь И как-то спросил его, что он будет делать, если Чан Гэн возненавидит его.

Он тогда высокомерно отмахнулся – но, на самом деле, это было одно сплошное бахвальство.

Маршал Гу, с апломбом явившись на поле боя, не отрываясь, следил за реакцией своего крестника. Глядя на его лицо и ожидая увидеть небольшое удивление, он был готов, что не встретит восхищение, но к его разочарованию, взгляд Чан Гэна был скорбным и потерявшим всякую надежду, как будто его глаза угасли.

На лице маршала все еще сохранялось невозмутимое выражение, но сердце тревожно ёкнуло.

Гу Юнь подумал: «Все кончено, на этот раз я действительно разозлил его».

Есть такой тип людей, которые от природы доброжелательны и милосердны, которым даже после многих злоключений, с трудом, но удается сохранить свое теплое и доброе сердце; такие люди встречаются крайне редко, но Чан Гэн родился именно таким человеком.

Не успел он и глазом моргнуть, как оказался в центре трагических событий из-за нашествия варваров. Не в силах понять, какие призраки таятся в его темном прошлом и его происхождении, его жизнь полностью изменилась.

Но, несмотря на хаос в разуме, неуверенность в завтрашнем дне, бессильную злость на свое положение и подозрения насчет фальшивых братьев Шэнь, он нашел в себе силы броситься на помощь к Гэ Пансяо и не переставал изводить себя беспокойством о «Шэнь Шилю», которого потерял из вида.

По дороге сюда Чан Гэн множество раз подумал о том, что город наводнен кровожадными варварами, а господин Шэнь рядом с ним. Тогда, во имя всего святого, как сейчас справляется его крестный отец, которому обычно нужно потратить полдня для того, чтобы переступить порог?

Кто позаботится о нем и защитит его?

Кто поможет ему безопасно покинуть захваченный город?

И все эти бесчисленные тревоги о волнения превратились в пыль, когда он услышал два слова: «Гу Юнь».

Чан Гэн вдруг понял, что не знает, с каким лицом он должен встречать Шилю - Гу Юня.

Нелепость какая-то. Как может быть, что знаменитый маршал Гу оказался больным призраком, который не может ни слышать, ни видеть? Нуждается ли он в том, чтобы о нем беспокоились?

Кроме того, зачем Гу Юню, этой птице высокого полета, появляться в таком малоизвестном, убогом месте?

Почему Железный батальон Сюань, который должен был находиться далеко на западе, собрался здесь так скоро?

Застал ли этот варварский сукин сын всех врасплох или это он сам угодил в яму, которую вырыл для него кто-то другой?

Эти мысли зарождались в голове Чан Гэна как фейерверк, а затем проносились мимо, как падающие звезды.

Он даже не удосужился обдумать все, потому что щемило сердце - ведь он так изводил себя, но оказалось, что он попросту пытался прыгнуть выше головы[1]. Чан Гэн досрочно познал леденящий душу страх и горькое разочарование. Он чувствовал отчаяние и был близок к смерти, но даже не представлял, что слово «смущение» может разбить его сердце.

Когда Гу Юнь увидел, что мальчик покраснел и не отвечает, он, наконец, выжал немного чувства вины из своей прогнившей совести. Он вздохнул и на виду у многочисленных солдат противника опустился на одно колено, как будто никто за ним не наблюдал.

Осторожно сняв полуразвалившийся стальной сапог с раненой ноги мальчика, Гу Юнь несколько раз легонько надавил на опухшее место ладонью, облаченной в слой легкой брони, и сказал: «Ничего страшного, простой вывих. Болит?»

Чан Гэн не произнес ни слова.

Хотя обычно этот ребенок дулся на него, он всегда и во всем оставался при своем мнении, яростно выговаривая ему свои претензии. Но в это мгновение он вдруг взглянул на него такими чужими глазами, что Гу Юнь почувствовал укол сожаления в сердце.

Хотя печалился он об этом недолго.

Бессердечный Аньдинхоу вскоре подумал: «Какой смысл сожалеть о том, что уже случилось?»

Затем он опустил голову с беспечной улыбкой, поднял травмированную ногу Чан Гэна. Не сказав ни слова, он вправил вывихнутый сустав, потянув его до щелчка.

Чан Гэн неистово вздрогнул всем телом, но по-прежнему не издал ни звука.

Наверное, в этот момент, даже если бы кто-то со стороны ударил его ножом, он бы не ощутил боли.

Гу Юнь поднял его и усадил на лошадь, понимая, что не может совладать со своим крестником прямо сейчас, поэтому он обернулся, чтобы поиздеваться над варварами.

До этого момента, когда маршал спешился, встретился с холодным взглядом Чан Гэна и вправил его ногу, он игнорировал окружающих, словно вокруг не было никого. За все это время не нашлось ни одного безумца, кто осмелился бы сделать шаг в его сторону. Возможно, было достаточно лишь одного слова «Гу» на знамени маршала, чтобы испугать степных волков.

Сын варвара смотрел на него с налитыми кровью глазами, так, как вожак волков смотрит на убийцу своей стаи. В его душе пылала глубоко укоренившаяся ненависть и непреодолимая враждебность.

Четырнадцать лет назад, отец нынешнего маршала был Главнокомандующим, который поработил восемнадцать варварских племен. В том сражении Король волков, Гэ Ту, получил тяжелое ранение и потому до сих пор передвигался на двух ужасных протезах. Это было подобие «милости» со стороны старого маркиза Гу.

Инхо не был обделен умом, и даже такой ребенок, как Чан Гэн, мог понять, что происходит в его душе. Что, как только он увидел Гу Юня, он понял, что благоприятный момент упущен.

Словно подтверждая его мысли, неподалеку раздался пронзительный свист, и белая сигнальная ракета взвивалась вверх, словно вспышка света, взрываясь в голубом небе.

А затем зловещие тени семи или восьми Черных ястребов Железного Батальона, подобно зловещим молниям, приземлились на гигантского змея. Исход сражения был предрешен.

Пусть у варваров откуда-то взялась партия стальной брони, но они все равно были желторотыми юнцами. Внушая страх лишь внешне, они ни в какое сравнение не шли с устрашающей мощью Железного батальона Сюань.

Гу Юнь неторопливо отвел взгляд в сторону и сказал своим отточенным, раздражающим тоном: «Как поживает поверженный предводитель волков, Гэ Ту? Все еще дышит, бегает?»

Пару мгновений назад, когда с Инхо сражался Шэнь И, он держался с достоинством и учтивостью, как представитель великой нации, являя собой образец воспитанности.

Но слова маршала буквально выбили принца варваров из колеи, так что в ответ на его слова, он едва не выблевал полный рот застоявшейся крови, и чуть не подавился, сдерживая ее, воскликнув лишь: «ТЫ!»

Гу Юнь был в ударе:

«До меня дошли слухи, что у восемнадцати племен есть выдающийся, амбициозный наследник, который разработал план «Ши Цзинь»[2]. Собрался проглотить Поднебесную за один присест? Ты воистину не боишься смерти».

Эти слова вынудили лицо варвара перекоситься от злости.

«Ши Цзинь» был главным секретом «Небесных волков» и тщательно оберегался от раскрытия. Мало того, план был разработан лично принцем Инхо, когда он, наконец, приобрел реальную власть в клане.

За последнее время паровые технологии Великой Лян продвинулись далеко вперед. Клан Волков уступал прогрессу завоевателей во многих отношениях. Целых десять лет их держали в узде, вынуждая работать без передышки.

Если сравнить, то даже величайший боец варваров, способный управлять тяжелым мечом, будет не сильнее, чем богомол перед тяжелой броней и гигантскими змеями[3], который значительно превосходят все вокруг.

Беря это во внимание, принц Инхо четко понимал, что его желание отомстить, полагаясь лишь на ожесточенные бои – мечта абсолютного глупца[4].

Разве что, каким-то образом сгниют основания самой Великой Лян…

Будучи огромной и величественной страной, Великая Лян была полностью лишена крупных залежей Цзылюцзиня. А, поскольку, пурпурное золото было жизненной силой страны и никак не могло быть скомпрометировано, то Император издал указ, что продавать и покупать Цзылюцзинь в частном порядке строго запрещено.

Нарушение этого указа приравнивалось к «заговору против государства». Те, кто попадались на продаже цзылюцзиня, разделяли скорбную участь мятежников и бунтарей.

Чтобы купить пурпурное золото надлежащей пробы для заправки техники, используемой гражданскими лицами, необходимо было предоставить в магазине, который контролировался империей, гарантийное письмо, выданное местным чиновником. Это мог быть известный ученый или другое высокопоставленное лицо.

Но дело в том, что черный рынок пурпурного топлива был чрезвычайно прибылен, поэтому его постоянно пытались безуспешно прикрыть. Как говорится, «люди умирают за деньги, птицы умирают за еду», и с древних времен было много отчаянных людей, готовых пожертвовать своей жизнью ради денег. Имея отчаянное сердце, можно найти и источник.

Самыми первыми «торговцами золотом» на черном рынке были те, кто отправлялся в варварские степи, чтобы лично попытать счастья, но удача сопутствовала лишь одному из десяти тысяч, а большинство умирало на полпути.

Целью «Небесных Волков» стал черный рынок Великой Лян, и они были готовы «убивать кур, чтобы получить яйца». Ежегодно они добывали много пурпурного золота.

После выплаты обязательной дани, они использовали излишки Цзылюцзиня для подкупа военных на границе, чтобы затем уничтожить их одного за другим, что и было главной целью плана «Ши Цзинь».

План постепенно начал внедряться еще восемь лет назад и за это время варвары успели выйти на Ху Гээр, которая осела в городке Яньхуэй на границе. С тех пор обе стороны регулярно вступали в контакт друг с другом.

После всех этих лет, которые стали основой реализации великого замысла, принц Инхо был убежден, что в пограничных городах вдоль северной границы не осталось места, куда бы ни дотянулась его рука или не могли обозреть его глаза.

Но как Гу Юнь разведал о том, что знали только зачинщик и небо с землей?

Неужели он и в самом деле был так хорош в своем деле, как о нем говорят?

Было сказано лишь пару слов, а битва за гигантского воздушного змея уже, без сомнения, была закончена.

И злорадствующий Гу Юнь, деловито заложив руки за спину, решил продолжить избиение младенцев, отвесив противнику словесную пощечину:

«Должен сказать, Ваше Высочество, я давно поджидал вас в этой дыре. Еженощно меня тревожили кошмары, что вы не явитесь, а если так, то, какое будет у меня оправдание, чтобы уничтожить всех этих мудаков на границе, которые напрасно ели свой хлеб, высасывая соки из казны Императора. Бесполезные паразиты! Поэтому, я должен благодарить вас! Премного благодарен!»

Сын Гэ Ту выглядел так, словно хотел содрать с маршала кожу живьем и потом переломать все его кости. Видя, что Инхо вот-вот взорвется от переполняющего его гнева, неприятное чувство провала в родительско-сыновьих отношениях с Чан Гэном окончательно сгладились в душе маршала. На лице появилась враждебная усмешка.

«План «Ши Цзинь», ха-ха, блестящий во всех отношениях! Но шутки в сторону, схватить их!»

Сказав это, Гу Юнь взял лошадь Чан Гэна за уздечку: «Простите, что напугал Ваше Высочество, я придержу Вашу лошадь».

Чан Гэн вкладывал всю силу в свой взгляд, потому он был как громы и молнии, но Гу Юнь оставался совершенно невосприимчивым к этим огненным стрелам и кольям… Как будто он снова не слышит, что Шэнь И просит его помыть посуду.

Чан Гэн ядовито прошипел:

«Маркиз Аньдинхоу прибыл инкогнито в богом забытое место без единого слуги. Проделано так много работы, чтобы оказаться на мели».

Он был так зол, что не мог серьезно говорить с Шилю, но теперь язвительное замечание вырвалось из его уст, и он до полусмерти сжал повод, так что побелела рука.

«Так зол, что открестился от меня?» - подумал Гу Юнь с тоской в сердце: «Что я могу с этим поделать?»

У него великолепно получалось разжигать споры и мастерски провоцировать тех, кого он хотел задеть. Но он совершенно не умел справляться с последствиями раздора.

Даже, когда он пытался пойти на уступки и уладить дела, окружающие еще сильнее злились и ситуация усугублялась до крайности.

Гу Юнь решительно повысил голос и в легкой манере принялся объяснять:

«Ради сохранения военной тайны я не мог рассказать Вашему Высочеству правду о себе, поэтому прошу прощения. В прошлом я неоднократно злоупотреблял вашим доверием и использовал в своих целях, поэтому надеюсь, что вы не станете меня преследовать перед Императором, когда мы вернемся ко…»

«Осторожно!» - не успел он договорить, как раздался крик Гэ Пансяо.

Варвар, который был погребен под обломками стены, в какой-то момент очнулся и, используя тягу в железных сапогах, резко поднялся на ноги, чтобы наброситься с мечом на Гу Юня.

Когда Чан Гэн увидел это, то тут же отбросил свои обиды и инстинктивно сделал выпад, вытянув руку и пытаясь блокировать длинный меч, обращенный в сторону Гу Юня с криком: «Ифу!»

Под ногами Гу Юня образовался слой белого тумана. По сравнению с тяжелой броней, легкие доспехи были совсем в другой весовой категории, и малейший импульс мог превратить человека в свободно парящую птицу.

Перед глазами мелькнул силуэт и Гу Юнь мигом вскочил на коня, уверенно сжимая талию Чан Гэна позади него. В его спину врезалась тонкая броня на груди Гу Юня, после чего перед глазами замелькали темные тени.

Длинное лезвие клинка, рассекающего ветер, в руке Гу Юня все еще было черной железной палкой, но острие с необычайной точностью вонзилось в плечо тяжелой брони.

Подвижность в плечевом суставе тяжелых доспехов резко прекратилась, и железная рука варвара издала рычащий звук. Механизм заклинило, зажав вошедший в него клинок, рука варвара замерла, а меч завис всего в паре сантиметров от лица Гу Юня. Но он даже не моргнул.

Гу Юнь яростно стиснул бока лошади, и та с протяжным ржанием встала на дыбы! Ладонь, лежащая на талии Чан Гэна, поднялась, не замедляясь, вверх, и мягко закрыла его глаза. Тут же рассекающий ветер клинок выпустил смертоносные лезвия длиной в метр. Из оружия вырвался пар с неистовым шумом.

Смертельное оружие искромсало варвара от плеча и ниже, не оставляя живого места. Влажный, теплый пар ударил в лицо и шею Чан Гэна, и он сильно вздрогнул, ощутив сильный запах крови.

Такой знакомый запах горьких лекарств, которым было пропитано тело Шилю, полностью было скрыто под стальными доспехами. Из-за этого Чан Гэну показалось, что за его спиной сидит незнакомец.

Его бесполезный Ифу, как будто никогда и не существовал…

Примечание переводчика:

[1]自不量力 - «куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй», переоценить свои силы, не рассчитать свои силы, прыгнуть выше головы.

[2] 蚀金 – «Ши Цзинь» также можно перевести, как «золотая коррозия»; смысл в постепенном подкупе высокопоставленных чиновников и военных, с целью разрушить основы государства и «подточить» опоры Великой Лян. С таким же успехом это может быть и «золотая порча».

[3] 螳臂当车 - напрасные попытки, «богомол плечом задерживает колесницу» (пытаться сделать непосильное, лезть на рожон).

[4] 痴人说梦 – толкование сна глупцом (нести чушь, рассказывать небылицы).

Глава 12 - Дела минувших дней

Подобно своре волков, варвары набросились на маленький городок Яньхуэй, задействовав все свои резервы. Используя тяжелую броню, они предприняли отчаянную попытку восстания, рискую не дожить до старости.

Откуда у варваров было понимание, как дорого обходится Великой Лян обслуживание и использование тяжелых доспехов? Тем более это стоило буквально «всего» для Небесных Волков.

Скорее всего, даже после того, как они «соберут сливки», этого по-прежнему будет недостаточно, и придется трижды выскрести костный мозг из их костей.

Варвары, и без того, были воинственным народом, выросшим в одном логове с волками. А с их давно спланированными действиями и хорошо вооруженными солдатами, они должны были стать непобедимы в этой дерзкой вылазке на границе.

К сожалению, они столкнулись с Железным батальоном Сюань.

Битва закончилась еще до захода солнца: Черные ястребы вернули контроль над гигантским змеем, а все варвары были уничтожены с молчаливого согласия маршала.

Но это было еще не все: Гу Юнь разобрался с внешним врагом, а затем с быстротой молнии направил меч на своих людей, воспользовавшись всеобщим страхом перед мощью Железного батальона Сюань. Он одним махом избавился от многочисленных военных чиновников всех уровней из города Яньхуэй, перевала Чанъян и других пограничных городов на Севере.

Все они незамедлительно оказались под стражей в ожидании суда, и северная граница была охвачена тревогой.

Чан Гэна и Гэ Пансяо на короткое время поместили в резиденцию губернатора Яньхуэя, господина Го, который дрожал от страха при виде Гу Юня, опасаясь, что его могут вовлечь в это дело.

Узнав, что ему доверили позаботиться о молодом принце, он не посмел проявить ни малейшей небрежности, послал две смены челяди, чтобы те стояли у входа во двор, где остановились Чан Гэн и выполняли любую его просьбу. Проявляя чрезмерную старательность, он чуть ли не сам отправился прислуживать своему гостю.

Гэ Пансяо, невольно, тоже перепало королевской любезности и радушного приема. Когда маленькая фрикаделька немного оправилась от ужаса войны, он тут же вспомнил, что его семья погибла, поэтому горько заплакал.

Жалея себя, он осознал, что у его старшего брата тоже никого не осталось, кроме дяди Шилю. Но он не приходил навестить его, и вообще запропастился куда-то. Поэтому Гэ Пансяо не мог не испытывать чувства сострадания и сдерживал свою скорбь изо всех сил перед Чан Гэном.

Укротив безудержную печаль, мальчик принялся скучающе хрустеть пальцами и обдумывать все события дня, но, в конце концов, разобраться в ситуации оказалось для него

непосильной задачей, и он окончательно запутал сам себя. Сколько бы ни думал, лучше не становилось, поэтому он спросил Чан Гэна:

«Старший брат, говорят, что твой отец – Император, так неужели тетя Сю – Императрица?»

У Чан Гэна в руках была часть лезвия, которая ранее пряталась в его железной пряжке. Спасая Гэ Пансяо, он выстрелил острым ножом из своего браслета, но проследил, куда он упал и тайком подобрал обратно, когда осматривал поле боя.

Трудно добиться, чтобы острота и прочность сосуществовали в каком-то железном предмете.

«Шелк в рукаве» в легкой броне был не очень прочным, хотя и резал металл как грязь.

Этим лезвием была пробита тяжелая броня варвара, и раскаленный цзылюцзинь оплавил его угол, превратив оружие в обуглившийся кусок металла.

Соскабливая железным гвоздем вздувшиеся участки на острие обрубка ножа, Чан Гэн небрежно сказал Гэ Пансяо:

«Не все сыновья императора родились от императрицы, потому что у него много жен, а Сю Нян – вообще из варварской расы, а я – никакой не сын императора. Это она хотела выдать меня за благородного потомка».

Гэ Пансяо был ошеломлен и потому молчал. Услышав такой ответ, сын мясника стал все больше и больше недоумевать. Просто открыв рот, он безмолвно жалел своего старшего брата. У всех животных и птиц есть родители, но только он один не может разобраться, откуда он взялся. Его происхождение было похоже на запутанный клубок, который невозможно распутать, и он не понимал, кто же он такой.

Гэ Пансяо убежденно заявил:

«Не волнуйся, будь твой отец императором, начальником стражи или бродячим артистом, ты все равно будешь мои старшим братом!»

Когда Чан Гэн услышал это, он сначала сухо приподнял уголки рта, затем, вероятно, распробовал комплимент на вкус и, наконец, изобразил немного рассеянную улыбку.

Гэ Пансяо добавил: «Будет здорово, если в будущем я тоже смогу присоединиться к Железному батальону Сюань».

Чан Гэн не успел ответить, как кто-то за пределами комнаты вдруг сказал.

«Подготовка в Железном батальоне Сюань не похожа на обычную муштру солдат. Ежедневно тебя будут ожидать чрезвычайно тяжелые тренировки. Сможешь ли ты вынести все эти тяготы?»

Когда два подростка подняли глаза, они увидели, как Шэнь И толкнул дверь входя в комнату.

Шэнь И сменил свои ужасные черные доспехи и снова стал угрюмым ученым с пометкой «бедный» по всему телу, неся в руках две коробки с едой и ставя их на стол:

«Ночной перекус, принимайтесь за еду».

Господин Го очень заботился о состоянии здоровья и единственная еда, которую мальчики видели в его доме – был суп. Как мог растущий организм подростка вынести такую диету?

Гэ Пансяо съел три большие миски куриного супа с лапшой, но все еще чувствовал себя просто полным воды, и даже его накопленный за последний год жирок начал исчезать.

Глаза мальчика зажглись, когда он открыл коробки и обнаружил внутри свежие паровые булочки и большие куски мяса. С радостным криком он тут же набросился на еду, оставив позади и Черный и Белый Железный батальон.

Но этот маленький толстячок был очень любезен, забыв обо всем на свете, он не забыл о своем старшем брате, и первым делом подсуетился, чтобы принести Чан Гэну большую булку: «Старший брат, кушай».

Чан Гэн посмотрел за спину учителя, и не увидел того, кого надеялся встретить, поэтому у него пропал аппетит.

Он махнул рукой с безразличием, с усилием подавляя в сердце горечь потери, и поприветствовал учителя вполголоса:

«Генерал Шэнь».

«Я не заслужил такой чести» - Шэнь И взглянул на его лицо, понял, о чем он думает, и сел рядом с мальчиком, как ни в чем не бывало, объясняя:

«В этот раз на границе большая чистка, и маршал Гу очень занят военными делами, но он беспокоится о вас, поэтому специально поручил мне прийти и проверить как дела у Вашего Высочества».

«Я, тоже, не заслужил чести называться Его Высочеством» - склонив голову набок, с холодком ответил Чан Гэн. После минутной паузы, он добавил:

«Шил… Маркиз все еще не забывает обо мне в своих повседневных делах, это так лестно».

Шэнь И рассмеялся:

«Если бы маршал узнал, что Его Высочество так сердится за его спиной, в глубине души он бы непременно расстроился. Жаль только, что когда он печален, он никогда не скажет об этом прямо, а лишь попытается создать проблемы для окружающих, поэтому нам, его подчиненным, приходится нелегко».

Чан Гэн безразлично промолчал, его мысли были заняты сломанным лезвием в руке. Он тщательно выбрал на нем место и начал сверлить отверстие железным стержнем. В глубине души он не верил, что Шэнь И был обычным подчиненным маркиза.

Даже если бы он отправился на побывку, разве обычный подчиненный осмелился бы просить маркиза Аньдинхоу мыть тарелки и варить кашу, когда вздумается? Если только он не устал от жизни, и, относясь к маркизу непочтительно каждый день, упрямо искал собственной смерти.

Все молчали, и некоторое время атмосфера в комнате была ужасно неловкой.

Шэнь И улыбался, но в душе продолжал браниться, потому, что хмурый взгляд Чан Гэна был предназначен исключительно для глаз Гу Юня. Но сукин сын Гу Юнь не решался встретиться лицом к лицу с последствиями своего поведения, поэтому сделал козлом отпущения его, чтобы Чан Гэну было на ком выместить гнев.

Шэнь И посетовал в душе: «Стоило мне оказаться в одной лодке с человеком по имени Гу, как моя жизнь навсегда утратила спокойствие и комфорт».

Семья Шэнь И была известной и имела глубокие корни. У них существовали некоторые связи с семьей матери пожилого маркиза Гу. Еще при его жизни старый господин распорядился, чтобы Шэнь И ненадолго остался жить в семье Гу. Таким образом, на счету Шэнь И появилась половина озорных проделок юного Гу Юня.

После смерти прежнего маркиза Гу, они пошли каждый своей дорогой. Гу Юнь оказался во дворце и собирался принять положенный ему титул, а Шэнь И готовился сдавать имперские экзамены и стать ученым. Однако после успешной сдачи экзаменов, молодой человек отказался вступать в Академию наук Хань-Линь.

Вместо этого Шэнь И, несмотря на косые взгляды людей, посчитавших его безумцем, пожелал вступить в Институт «Лин Шу».

Это вовсе не то место, где студенты с утра до ночи готовят лекарства или могут дать совет по поводу здоровья. Не имея никакого отношения к врачеванию, люди здесь могли починить любой механизм.

Подчиняясь непосредственно Императору, наряду с его личной Гвардией, институт «Лин Шу» являлся крупнейшим потребителем налогов Министерства Финансов, а также «родителем», который заботливо питал и обеспечивал необходимым снаряжением вооруженные силы Поднебесной.

«Гигантский змей», «черная броня», «кавалерия», «легкая броня», «черный ястреб», «самоходная машина», «огнестрел» и «дракон» - эти семь разработок широко применялись войсками Великой Лян. Все чертежи и проекты, доработки и обновления, и даже никому не известные тайны Железного Батальона Сюань – все это было родом из Института «Лин Шу».

Это заведение с излишней скромностью именовало себя «дивизией имперских механиков», предпочитая не блистать при дворе, а с головой уходить в отладку механизмов и проводить большую часть времени в Институте, как чернорабочие люди низшей касты.

Несмотря на их скромность, никому бы и в голову не пришло сравнить этих выдающихся специалистов своего дела с обычными народными умельцами, зарабатывающим на жизнь починкой металлолома по локти в машинном масле.

Возрождение Железного батальона Сюань было обусловлено не только угрозой войны или легкомысленным указом Императора, но в значительной степени благодаря помощи Шэнь И, старого друга Гу Юня, в Институте «Лин Шу».

В критический момент Институт «Лин Шу» встал на сторону молодого генерала и оказал ему самую решительную поддержку, что позволило военной мощи, которая заметно убывала в течение последних десяти лет, вновь одержать верх, благодаря спешащим проявить себя молодым ученым.

После того, как Железный Батальон Сюань восстал из мертвых, Шэнь И был приглашен Гу Юнем покинуть Институт и стать личным оружейником маршала - конечно, вся эта

неразбериха была неизвестна Чан Гэну с его юношеской неосведомленностью и скромным опытом.

Шэнь И не имел намерения оправдываться перед ним, поэтому просто бросил взгляд на Гэ Пансяо и сказал:

«Я хотел бы обсудить с Четвертым Принцем несколько деликатных вопросов, не мог бы ты…»

Гэ Пансяо тут же смекнул: «Ой, говорите, конечно, я после еды всегда спать хочу, поэтому мне пора на боковую».

Уходя, он не забыл схватить на дорожку пару булочек и большой кусок мяса, а затем поспешно покинул комнату.

Оставшись наедине с Чан Гэном, Шэнь И сказал:

«Когда война в Западном регионе немного стабилизировалась, маршал Гу получил секретный приказ от Императора, предписывающий ему отправиться в район Северной границы, чтобы вернуть Ваше Высочество, Четвертого Принца, который исчез вместе с сестрой супруги его Величества».

Движения рук Чан Гэна на мгновение остановились, он поднял свои глаза, и без слов посмотрел на учителя. Шэнь И выглядел искренним:

«Когда мы проезжали через Яньхуэй, то обнаружили признаки активности северных варваров за воротами города. Сын Короля «Небесных Волков» всегда был честолюбив и действовал решительно. Маршал беспокоился, что на северной границе может возникнуть угроза мятежа, поэтому он остановился, чтобы проверить обстановку и тогда он случайно встретил Ваше Высочество в гуще событий.

Маршал встречался с юной супругой императора четырнадцать лет назад при дворе, и также видел ее сестру. Хоть с тех пор прошло много времени, но найдя вас, он почувствовал некое сходство, но пока мы не вернули вас домой и не встретили Сю Нян, уверенности не было. После того, как маршал увидел ее, он понял, что вы и есть Четвертый Принц, которого нам поручено было разыскать.

Четырнадцать лет назад маршал Гу был еще ребенком, поэтому Сю Нян не вспомнила его. Сначала мы собирались представиться ей и отвезти вас обратно в столицу. Но очень скоро выяснилось, что Сю Нян была шпионкой варваров и это все изменило.

Чтобы не спугнуть змею, маршал Гу тайно передислоцировал часть своих людей из Западного региона, одновременно придумав уловку, как обернуть коварный план короля волков против него самого.

Благодаря блестящему плану маршала Гу, восемнадцать племен потеряли своих лучших бойцов. Сын короля оказался в плену, а на всю затею они потратили столь много денег и живой силы, что это непременно подкосит их на долгое время.

Учитывая ситуацию, я надеюсь, Четвертый Принц не станет упрекать маршала Гу в невинной лжи, тем более что на кону стояли жизни десятков тысяч людей, населяющих границу».

Чан Гэн выслушал слова Шэнь И, задумался на некоторое время, а затем уверенно кивнул: «Хорошо».

Шэнь И расслабился и вздохнул с облегчением, а затем улыбнулся и сказал:

«В те времена Небесные волки преподнесли в дар Императору два великих сокровища своей земли. Первое это Цзылюцзинь, а второе – Богиня Небесных Волков, которая была огромной ценностью для них.

Его Величество был неимоверно впечатлен искренностью принцессы варваров и оказал ей честь, сделав своей благородной супругой, единственной женой при императорском дворе. О последующих событиях я уже говорил с Вашим Высочеством ранее.

Если бы ваша матушка видела с небес, как вырос Четвертый Принц, она была бы очень счастлива».

Чан Гэн не удержался от холодной насмешки в своей душе. Получается, согласно словам учителя, Сю Нян – Ху Гээр была его родной теткой. Что ж, ее поведение и характер ему были хорошо известно. Что его интересовало – так это, насколько лучше в этом отношении была его мать?

Юноша сказал:

«Я думаю, согласно здравому смыслу, история должна быть такой: после того, как «благородная супруга» узнала, что осквернена и беременна, она отчаянно хотела сбежать и для начала попыталась избавиться от ребенка с помощью какого-то мощного яда, так?»

Шэнь И: «…»

Он не собирался вдаваться в тайны дворца, но мальчик был прав.

Но, в конце концов, Шэнь И – тот еще лис, который с детства был рядом с влиятельными и знатными людьми, и на его лицо тут же появилось притворное удивление:

«О чем вы говорите, Ваше Высочество? Если это из-за госпожи Сю Нян, то не стоит принимать это близко к сердцу. В конце концов, госпожа Сю - чужачка, и нет ничего странного, что ее сердце устремлено к ее собственному клану, а Ваше Высочество не были ее собственным сыном.

Несмотря на это, она неустанно занималась Вашим воспитанием, и ей удалось отправить половину нефритового кулона Его Высочества обратно в столицу. Так что она, должно быть, была готова умереть на службе своей стране, не желая вовлекать Ваше Высочество, скорее всего, потому, что ей дороги кровные узы. Если ваша тетя такая, как может ваша собственная мать не любить вас?»

После паузы Шэнь И добавил:

«Его Высочество так сильно похож на покойную матушку, будто вы были сотворены по одному образцу. Но ваш характер в точности похож на темперамент Императора. Невозможно обмануть людей, когда речь идет о кровной привязанности. Что касается того, что госпожа Сю сломала палец Его Величества, я думаю, что всегда есть другая скрытая причина, или, возможно, Его Величество был слишком мал, и память подвела вас».

Господин Шэнь говорил разумно и красноречиво, и если бы Чан Гэн не был так хорошо осведомлен о том, что внутри него все еще течет яд, который медленно сводил его с ума, он, возможно, был бы убежден придуманной им историей.

Но он больше не мог доверять словам, исходящим из уст других людей. Его сердце наполнилось полным ворохом домыслов и тяжестью подозрений. Он не мог не прокручивать в голове каждое слово, и когда он вникал в него чуть глубже, то чувствовал себя полным сомнений и тревоги.

Неожиданно Чан Гэн почувствовал, что чертовски устал.

Спустя одну палочку благовоний* Шэнь И был вежливо выслан Чан Гэном с натянутой улыбкой на лице. Чан Гэн проводил Шэнь И до двери.

«В прошлом я был неразумен и считал маркиза Гу неполноценным из-за его недомоганий, поэтому вел себя непочтительно. Я надеюсь, что маркиз будет снисходителен и простит меня».

Шэнь И опустил глаза и увидел только вихрь волос на макушке головы Чан Гэна, который отказывался встретиться с его взглядом. Поэтому он вздохнул и с тяжелым сердцем покинул двор, где остановился Чан Гэн.

Когда он вышел со двора и свернул с тропинки, то увидел в маленьком саду за двором Гу Юня, который, как говорили, был «занят военными делами».

Во дворе лорда Го было много кустов мяты, и Гу Юнь сидел один в маленьком павильоне, ничего не делая, а просто обрывая листья.

Сорванные листья он держал во рту, а через некоторое время разжевывал их и ел.

Сидя тут в одиночестве не известно, сколько времени, он полностью общипал несколько нежных кустиков, словно недавно тут прошла голодная коза.

Шэнь И слегка кашлянул, но Гу Юнь, казалось, не услышал его.

Только когда он подошел вплотную, Гу Юнь с усилием прищурил глаза и ясно увидел его.

«Лекарство перестало действовать, не так ли?» - вздохнул Шэнь И.

Гу Юнь выглядел смущенным и подсознательно наклонил голову набок, напряженно прислушиваясь.

Шэнь И подошел к нему и приблизился к его уху.

«Нам лучше сначала вернуться обратно, а там поговорим - дай мне руку, здесь каменные ступени».

Гу Юнь покачал головой и отказался от помощи. Он достал из кармана небольшую стеклянную линзу, закрепил ее на переносице и медленно вышел, не сказав ни слова. Две маленькие родинки в уголках его глаз и ушей словно бы померкли.

Шэнь И посмотрел на листья серебристой мяты, которые безжалостно обглодал козел по имени Гу, и пошел вслед за ним.

Глава 13 - Явка с повинной

На самом деле маршал Гу разместился по соседству с Чан Гэном. Однако в его доме было не так тепло и людно.

Если бы Чан Гэн пожаловался на то, что вокруг слишком много прислуги, господин Го был бы тронут его скромностью и тут же сочинил о нем лестную басню, мол, Его Высочество благороден, бережлив и любит свой народ, а потом тотчас бы подсунул ему еще с десяток слуг.

В отличие от принца, маршал Гу вызывал у губернатора Яньхуэя леденящий душу страх и даже имея мешок кишок, он не посмел бы подхалимничать и ластиться к великому и страшному Гу Юню. Услышав единожды приказ маршала чтобы его никто не беспокоил, он исполнил его с более чем прилежным усердием.

По этой причине холодный и темный дом, в котором поселился Гу Юнь, посещали иногда только устрашающие солдаты Железного Батальона Сюань. Прочие же не осмеливались и шагу ступить рядом.

В прошлом, когда Гу Юнь терял способность слышать или видеть ясно, он становился крайне напряженным и раздражительным рядом с другими людьми, особенно незнакомцами. Поэтому предпочитал одиночество.

Давно уже Шэнь И не видел маршала таким суровым и раздраженным. Он надеялся, что спустя два года пребывания в Яньхуэе он должен был уже свыкнуться с обычной жизнью, однако это было не так, и жить простой жизнью научился как раз таки один только Шэнь И.

В девяти случаях из десяти, спокойствие и невозмутимость, которые обычно показывал Гу Юнь, были напускными и неискренними. И никто не подозревал об этом, до того хорошо он притворялся.

В искусстве притворства он так преуспел, что вся жизнь его погрузилась в фальшь. В то же время, хотя его глухота и слепота были реальными, они обе казались искусно сыгранными на публику.

В этом отношении, можно смело утверждать, что маршал Гу наглядно демонстрировал смысл крылатого выражения: «Истина вполне может оказаться ложью, а в неправде скрыта истина». [1]

О да, его искренность действительно существовала, но она не была так уж привлекательна для людей. Скорее большинство не верило ему, а тех, кто все же верил – было крайне мало.

Близился вечер, и тьма только начала опускаться вокруг, так что даже звезды еще не проявились на небе. Поэтому первое, что сделал Гу Юнь, вернувшись домой – это зажег все лампы.

Затем он снял свою линзу «Люли Цзин», сильно потер уставшие глаза и попросил Шэнь И: «Принеси мне лекарство».

Шэнь И, вежливый, хорошо воспитанный ученый, чья болтовня была его вторым основным занятием, помимо войны, легко подхватил тему, ворчливо напомнив: «Маршал, это

лекарство на треть состоит из чистого яда. Вам лучше пить его только в крайнем случае, я считаю для вас действительно опасно принимать лекарство так часто…»

Гу Юнь стоял без выражения в свете ламп, его глаза были немного безучастными и ничего не выражающими. Это заставило Шэнь И захлопнул свой рот - он осознал, что на таком расстоянии Гу Юнь не мог его услышать.

Глухота Гу Юня была мастерским приемом, чтобы угомонить людей с длинным языком. Это был беспроигрышный ход, который никогда не подводил на протяжении многих лет. Поэтому Шэнь И пришлось молча развернуться и пойти на кухню, чтобы приготовить немного лекарства.

Стеклянная линза - довольно хрупкий предмет, который должен быть прикреплен к переносице.

При небольшом изменении температуры на поверхности линзы образовывался белый туман, заслонявший обзор, и он очень мешал.

Будучи сломанным, монокль легко мог повредить глаза, что значительно затрудняло свободу передвижения офицера.

Однако если вы носите его в собственном доме, то это не имеет значения, даже если вы спешите.

После ухода Шэнь И, Гу Юнь снова прикрепил монокль к переносице. Тщательно обдумав все слова, которые вертелись в уме, он приложил кисть к бумаге и начал писать доклад.

Хотя губернатор Го, в чьем доме жил Гу Юнь, был мелким чиновником на границе, он не являлся бедным человеком, о чем красноречиво говорил его дом.

На столе стояла не обычная масляная лампа, а паровая, свет которой можно было регулировать от яркого к тусклому.

Слишком замысловатые и сложные узоры на ней, говорили о том, что вероятно, хозяин приобрел лампу у варваров с Востока.

Дальше на столе расположились часы с Запада, на вид как обычные, но на самом деле искусная копия. При ближайшем рассмотрении было видно, что на часах нанесено 12 отметок для определения времени, а также система небесных стеблей[2]. В левом верхнем углу находилось окошко, в котором сменялось 24 лунных цикла, что было нетипично.

Сама конструкция сложного устройства позволяла рассмотреть непрерывно движущиеся под прозрачным стеклом большие и маленькие шестеренки. Гу Юнь ненавидел их. Потому что во время хода, зубчатые колеса издавали такой шум, что выводили его из себя, когда он мог слышать.

Маршал решил, что попросит кого-нибудь убрать их из дома на следующий день. В данный момент это все равно не имело для него значения, поскольку он ничего не слышал. Когда Шэнь И вернулся с чашей лекарства в руках, Гу Юнь как раз закончил писать и отложил перо.

Маршал отодвинулся от стола и попросил: «Можешь прочесть мой доклад? Проверь, может быть, я написал что-то не так».

Яркий свет лампы слепил, отбрасывая тени обнаженные женщин, каждая из которых выглядела столь откровенно, что можно было рассмотреть все детали их фигур. Шэнь И целомудренно заслонился рукой от света и тихо проворчал:

«Откуда здесь эта пошлость?»

Затем он бегло просмотрел написанный рукой маршала отчет и вздохнул, склонившись над столом:

«Что-то не так? Простите, маршал, мою неосведомленность, но я не вижу здесь ничего, что было бы описано как следует».

«А? Что?»

Шэнь И молча поднял отчет за уголок и аккуратно вложил в руку Гу Юня, одновременно подталкивая его к дивану, который стоял рядом, намекая, чтобы маршал отдохнул.

Затем он положил на стол новый лист бумаги и обмакнул перо в чернила, намереваясь заново написать отчет.

Гу Юнь взял чашу с лекарством и выпил ее одним смелым глотком, затем откинулся на спинку изысканной кушетки, не снимая обуви. Он скрестил ноги и спокойно ждал, пока лекарство подействует.

В то же время его руки не бездействовали - Гу Юнь дрожащими пальцами сложил из отчета бумажную птицу.

Затем он занес руку и метнул ее в сторону затылка Шэнь И.

Он просто ходячая провокация!

Шэнь И почувствовал движение воздуха и перехватил бумажную птицу. Он был настолько вне себя, что едва сдерживаясь, спросил Гу Юня: «Ты уже слышишь, что я говорю?»

«Все хорошо, но немного нечетко», - сказал Гу Юнь. - «В любом случае, воспользуйся тем, что я сейчас написал, но можешь просто изменить так, чтобы это звучало более прилично».

Шэнь И снова вздохнул: «Маршал, вы написали в отчете Императору, что именно Его Императорское Высочество, Четвертый Принц распознал тайный сговор Ху Гээр и варваров, предал свою кровную родню, защищая интересы государства, что позволило нашей армии взять на себя инициативу и уничтожить варваров одним махом? Вы хоть сами в это верите?»

Неизвестно, что за лекарство выпил Гу Юнь, но две маленькие родинки в уголке его глаза и на мочке уха словно ожили и покраснели.

«Что же еще… я мог написать?» - задал риторический вопрос Гу Юнь.

«Может, я должен был доложить Его Величеству, что я давно планировал захватить военную мощь Великой Лян? Едва ситуация на северной границе пришла в норму и пыль осела, как я поспешил собрать под своим началом всю военные силы государства? К тому же, может, стоило добавить, что я бессовестно воспользовался приказом Императора защищать молодого принца, используя его как наживку и разместив Его Высочество в центре хитроумной ловушки для варваров? Или может рассказать, как я неоднократно влезал на

черный рынок цзылюзциня, объемы подпольных поступлений которого выросли за несколько лет до аномальных чисел?»

Шэнь И мог только промолчать.

Гу Юнь продолжил:

«Ты ведь можешь немного подделать отчет, чтобы он выглядел правдоподобно, разве не в этом твоя особенная и благословенная роль? Кроме того, имея такие неблагополучные родственные связи, как у Чан Гэна, когда он вернется в столицу, то непременно окажется в невыгодном положении и будет преследоваться этими старыми ублюдками. Ты должен хорошо постараться и приукрасить отчет ради него, сказав, что Четвертый Принц, невзирая на свое жалкое происхождение и тяжелую жизнь, был искренним и преданным слугой своего народа. Так чтобы всем хотелось плакать, сочувствуя ему. Если ты заставишь Императора проливать слезы над этим драматическим рассказом, будь уверен, никто не осмелится высказываться в адрес принца двусмысленно».

Шэнь И внутренне кипел.

Сначала маршал отправил его задобрить Четвертого Принца, а теперь он просит заставить плакать самого Императора!

Шэнь И холодно улыбнулся и отложил перо:

«Боюсь, что я недостаточно способный, чтобы выполнить эту работу. Маршалу лучше найти кого-то более достойного и одаренного».

Гу Юнь возмутился: «Да как ты можешь?!»

Посмотрев в его сторону, Шэнь И увидел, что маршал решил прибегнуть к своей обычной неискренней уловке:

«Ох, как же болит голова… она болит так сильно, что вот-вот взорвётся – брат Цзипин, ты один у меня остался и нет никого вокруг, кто бы мог помочь. Как ты можешь быть таким бессердечным? Это мрачный мир так жесток ко мне, стоит ли продолжать жить?..»

Закончив, он схватился рукой за грудь и упал прямо на маленькую кушетку, используя позу покойника, чтобы изобразить умирающего.

…сказал, что болит голова, но держался за грудь?

Наблюдая этот выдающийся спектакль, Шэнь И заметил, что на тыльной стороне его руки вздулись несколько синих вен и сама рука напряглась.

Однако спустя несколько мгновений Шэнь И осознал силу неизбежности. Он снова сел за стол, разгладил бумагу и вдумчиво перечитал отчет Гу Юня.

Лежа на кушетке, Гу Юнь не выходил из образа, потому что его головная боль была вполне настоящей и Шэнь И это прекрасно знал. Боль являлась неотъемлемой частью «лечения» и одним из его побочных эффектов.

Однако первое, что случилось после чаши с лекарством – слух и зрение маршала прояснились и стали даже чрезвычайно острыми, а его тело расслабилось. Спустя одну

палочку благовоний он чувствовал себя плохо – мир кружился перед глазами, звуки были то близко, то далеко и наступала дикая головная боль.

Требовалось еще полчаса, чтобы болезненные ощущения утихли, после чего его уши и глаза могли на некоторое время становится как у здоровых людей. Сколько длился период «нормальности» тоже было весьма трудно ответить.

Приняв это лекарство в первый раз, он пережил такую мучительную агонию, что желал себе смерти и бился головой об опору кровати. Но когда боль прошла, он почти три месяца жил, как обычный человек, ясно видя и слыша, так, что даже забыл о своем недуге.

С тех пор, хотя боль стала ослабевать, он нуждался в лекарстве все чаще и чаще. Эффективность лечения снижалась и в данный период жизни, одной дозы ему хватит максимум на три-пять дней.

«Вероятно, через пару лет оно вообще перестанет работать» - предположил с опаской Шэнь И.

Пока Гу Юнь неподвижно изображал мертвеца, Шэнь И оставался за столом и лишь когда наступил глубокая ночь, он отложил перо, закончив с непростой работой. Вдали послышался голос ночной охраны.

Шэнь И поднялся и набросил на маршала одеяло. Гу Юнь так и заснул в позе лежащего на гробовой плите, ни разу не пошевелившись. На его бледном лице застыло нахмуренное выражение, а бескровные губы, в самом деле, могли напугать кого угодно.

Бросив на него еще один взгляд, Шэнь И погасил свет и вышел из комнаты.

На следующий день, когда Гу Юнь поднялся, он вновь стал живым и энергичным Аньдинхоу.

Едва забрезжил рассвет, как маршал заставил Шэнь И вскочить с постели настойчивым стуком в дверь. Сонный мужчина открыл дверь и увидел радостного Гу Юня:

«Вещь, которую я ждал, наконец-то привезли! Только полюбуйся! Теперь я пойду замаливать грехи, и вот увидишь, я обязательно склоню это мелкого паршивца на свою сторону!»

Сон как рукой сняло. Шэнь И моргнул и в сердце появилось зловещее предчувствие.

На его глазах маршал приказал четырем солдатам Железного Батальона притащить во двор огромный сундук, длиннее, чем брус дома. Затем он отправился прямиком к дому, где остановился Чан Гэн, по пути еще раз сорвав лист мяты.

Он так спешил найти Чан Гэна, что не обратил внимания, что острый лист поранил его. Он просто насвистывал мелодию и таким образом сообщал, что он идет.

Стоило ему ступить во двор, как его встретил тяжелый меч, открывший дверь, чтобы приветствовать гостя. Слуга, готовившийся подать чай, вскрикнул от ужаса, проходя рядом, и рухнул на землю. Его поднос, чайник и чашки – все разлетелось на куски от удара.

Из рукава Гу Юня выскочил маленький клинок, длиной с ладонь, который поймал и заблокировал в воздухе тяжелый меч в руке Чан Гэна.

Два лезвия мягко потерлись друг о друга, издав долгий, отдающий эхом звук трения метала о камень. Гу Юнь щелкнул, из его пряжки вылетело маленькое ядро и запястье Чан Гэна онемело, а тяжелый меч чуть не выпал из ослабевшей руки.

Гу Юнь вернул маленький нож обратно в наручи, спрятал руки за спиной и рассмеялся:

«Сейчас только раннее утро, а Его Высочество уже не в духе? Все в порядке, вы можете срывать свою злость на мне, если это поможет снять напряжение».

Чан Гэн все еще молчал.

Человек по имени Гу, вероятно думал, что он пришел сюда извиниться но, увы, он выглядел так, будто пришел искать неприятности.

Примечание:

[1] 假作真时真亦假 – «притворяться истинным, но в то же время быть ложным» - что-то сродни выражению «в каждой неправде есть доля неправды». Гу Юнь – человек, которого сложно оценить и сложно понять, потому что в его поведении много фальши, которая скрывает его чувствительную сторону, которую он защищает с помощью лжи.

[2] 天干地支 (tiāngān dìzhī ) - китайская система циклического летоисчисления, система ганьчжи; сочетание знаков десятеричного и двенадцатеричного циклов в китайском времяисчислении; буквально - «небесные стволы и земные ветви».

Глава 14 - Лед тронулся

Едва взошло солнце, как Чан Гэн уже усердно тренировался с мечом. Преданно следуя за ним, Гэ Пансяо приготовился нахваливать старшего брата. Однако оказавшись перед ним, мальчик, что называется, остолбенел и был напуган до смерти. Только стоял на месте, не смея даже дышать.

Только что Чан Гэн сразился с маршалом Гу. Его лицо было серым, не выспавшимся и злым. Выдавая скрытый гнев, уголки его глаз подрагивали. С тяжелым взглядом, обращенным в сторону Гу Юня, Чан Гэн опустил кончик своего меча вниз и тихим голосом пробормотал:

«Прошу прощения, моя минутная оплошность оскорбила маркиза».

Гу Юнь потер подбородок, с усилием беря под контроль выражение своего лица и не решаясь улыбнуться.

Он неуверенно поднял руку, пытаясь, как обычно, положить ее на спину Чан Гэна, но, естественно, Чан Гэн увернулся от нее.

«Пожалуйста, заходите в дом, маркиз».

Гу Юнь неловко отдернул руку и поднес ее к губам, сухо кашлянув:

«Чан Гэн, подожди».

Стоило маршалу позвать мальчика по имени, как его шаги подсознательно замедлились, а Гу Юнь, обернувшись, подал кому-то сигнал рукой.

Тут же несколько человек вошли во двор, неся в руках сундук. Поставили его на траву и одновременно отступили назад, встав в линию и опустившись на одно колено.

«Великий маршал!»

Гу Юнь вытянул руку и сделал знак, позволяя солдатам встать, затем подошел к ящику и открыл замок. Положив руку на сложный механизм, он как будто неискренне заманивал ребенка сломанной погремушкой, поэтому требовалось поднять из-за этого шум.

Обернувшись к Чан Гэну, он улыбнулся и таинственно сказал:

«Подойди, я покажу тебе кое-что интересное».

Верх ящика со щелчком открылся, и Гэ Пансяо пришлось подтолкнуть старшего брата ближе, видя его безучастное лицо. Заглянув в сундук, он воскликнул от изумления.

Внутри ящика лежала новая серебряная тяжелая броня. Поверхность доспехов была чистой, без ярких красок и каждый изгиб был идеально подогнан. Броня была настолько красивой и идеальной во всех отношениях, что буквально ослепляла, а по сравнению с нею, варварские доспехи казались всего лишь металлоломом со свалки.

Гу Юнь расплылся в самодовольной улыбке и сказал:

«Эту броню я заказал у мастера оружейной палаты института Лин Шу. Эффективность сгорания Цзылюцзиня увеличена вдвое, чем в аналогичной тяжелой броне. Суставы усилены, а сама поверхность армирована, поэтому неуязвима для шелка в рукаве, как броня варваров. Это шедевр научной мысли, и намного превосходит тот комплект, которым я пользовался в юности. Только у него пока нет названия… Ты уже достаточно большой, чтобы носить взрослое имя. Ты мог бы назвать броню Чан Гэн».

Молодой человек лишь поначалу был ослеплен сиянием тяжелых доспехов, а на его лице совсем не изменилось выражение, особенно, когда он услышал, как Гу Юнь предложил использовать его имя, чтобы назвать новую броню.

Неожиданно «Чан Гэн» стало очень популярным именем. Сначала Сю Нян подчеркнула его особый смысл, а теперь Гу Юнь – все были просто без ума от его имени.

Перед смертью женщина, которая называлась его матерью, дала ему дозу яда, который тоже назывался «Чан Гэн» и сводил его с ума. А затем его крестный отец, о котором он хотел преданно заботиться до конца своих дней, исчез без следа, став тенью, и подарил ему непревзойденные тяжелые доспехи, предлагая назвать их «Чан Гэн».

Может ли быть более ироничное совпадение, чем это?

Короче говоря, исключительно одаренный маршал Гу в очередной раз преуспел в том, чтобы говорить о вещах, о которых не следует, задевая за живое своими благими намерениями, и полностью этого не осознавая.

Долгое молчание Чан Гэна заставило окружающих его людей почувствовать беспокойство. Гэ Пансяо подошел маленькими шажками и потянул его за рукав.

«Старший брат, разве ты не хочешь надеть это? Впервые я увидел тяжелые доспехи в тот день, когда сражался с варварами».

Чан Гэн внезапно поклонившись и не сказав ни слова, повернулся и направился обратно в дом, сильно хлопнув дверью.

Легкая улыбка на устах Гу Юня вдруг начала отдавать горечью. Он стоял у входа во двор и выглядел немного растерянным. Довольно быстро оправившись, он махнул рукой и сказал с иронией:

«Я впервые стал для кого-то Ифу, поэтому у меня не очень хорошо получается… Смех и только…»

Офицер в черных доспехах сделал шаг вперед и спросил:

«Маршал, эта броня…»

«Уберите ее… нет, поставьте в пристройку рядом с его комнатой, а ключ отдайте ему». Гу Юнь сделал паузу, как будто собираясь что-то сказать, но, в конце концов, потерял мысль: «Забудьте об этом».

Он выглядел немного жалко в своей повседневной гражданской одежде цвета индиго. Да и сам он оказался так же «тонок», как и его наряд. Приложив немало усилий, чтобы добиться расположения ребенка, он заговорил на запретные темы, был отвергнут, и с грустью стоял у закрытой двери.

Шэнь И наблюдал все от начала и до конца со стороны. Когда все закончилось, он не удержался от того, чтобы позубоскалить:

«Разве ты не сумасшедший? В этот раз ты пытался идти напролом и пробить головой стену? Невероятно!»

Маленькое пухлое сердечко Гэ Пансяо подсказывало ему, что ситуация очень неловкая и он почесал голову: «Дядя Шилю…»

Гу Юнь коснулся рукой маленькой головы Гэ Пансяо и неохотно улыбнулся: «Все в порядке, иди, поиграй».

Сказав это, он повернулся и большими шагами направился к Шэнь И, с силой оттаскивая его с дороги, а затем прошипел, чуть не укусив его за ухо:

«Разве он не был счастлив, когда я подарил ему железную пряжку на запястье в прошлый раз, почему это больше не действует?»

Шэнь И посмотрел в сторону и увидел, что вокруг никого нет, поэтому он резко усмехнулся и сказал:

«Маршал, вы обращаетесь с людьми как с молотками, делая каждый раз одно и то же движение в надежде, что это сработает?»

Гу Юнь был немного взволнован: «Хватит говорить глупости, так что ты скажешь?»

Шэнь И закатил глаза:

«Слушай, ты наделал столько шума на северной границе, так долго скрывал это от него, он изливал тебе свое сердце, а что же ты? Теперь он наверняка думает, что ты притворялся глухим и слепым, чтобы обмануть его - а его собственная мать, которая воспитывала его с самого детства, - оказалась предательницей и варваркой, и теперь ее нет в живых, в чем косвенно есть и твоя вина...»

«Чушь!» - оборвал его Гу Юнь. – «Такой человек, как степная демонесса должна была понимать, что их план обречен, поэтому она добровольно покончила с собой, чтобы не стать жертвой более ужасной кончины. К тому же, если она догадывалась о моем пребывании в Яньхуэе, и все изначально было безнадежно для варваров, то почему бы ей не попытаться спастись?»

Шэнь И некоторое время размышлял над его словами, но не понимал причинно-следственной связи с тем, что произошло ранее в отношении Чан Гэна, а только услышал между строк заявление Гу Юня, о том, что «кто-то должен быть героем в этом мире и, если не я, то кто?» Имел ли он при этом в виду: «Узнав, что принц здесь, я понял, что не могу поступить иначе?»

Разве не бесполезно об этом спорить?

Шэнь И решил не зацикливаться на маршале, поэтому бесцеремонно сказал:

«Просто оставь его в покое на несколько дней, и не приставай к нему, как будто пытаешься задобрить обиженную любовницу. Прекрати беспокоить его и подожди, пока он сам со всем справиться и придет в себя».

Гу Юнь:

«У меня же нет любовницы».

Шэнь И рассмеялся: «Вот именно, и жены, кстати, тоже нет».

Великий маршал Гу Юнь пнул Шэнь И ногой.

Сделав несколько шагов, он вдруг остановился и подумал, что все произошло как нельзя вовремя. На самом деле, маршал не горел желанием сию минуту предстать перед Императором. Но и бесконечно сидеть в разрушенном Яньхуэе тоже было плохой идеей. В конце концов, маршал должен был сопроводить Четвертого Принца во дворец. Гу Юнь обдумал дальнейшие действия и придумал хитроумный план.

Похлопав Шэнь И по плечу, он сказал:

«Отчет, который ты завершил ночью, еще не был отправлен Императору. Прямо сейчас иди и перепиши его. Нужно прибавить к докладу слова о том, что раздираемый противоречиями Четвертый Принц находится в глубокой скорби, вызвавшей недомогание. Он разрывается между искренней сыновьей почтительностью и верностью своему народу. Избрав в конечном итоге добродетельность перед своей семьей, сейчас он прикован к постели, и мы пережидаем его недуг, чтобы отправиться в столицу. Хорошенько обдумай свои слова, чтобы они непременно заставили душу Императора плакать».

Будь у Шэнь И хоть малейший шанс одолеть его, он бы заставил расплакаться не Императора, а маршала Гу!

Однако все человеческие расчеты и планы не идут ни в какое сравнение с решением Всевышнего.

Когда утром следующего дня маршал Гу исподтишка следил за тренировкой Чан Гэна, перед ним предстал Черный Ястреб, протягивая приказ с золотой печатью. Откуда эта депеша, не могло быть сомнений. Гу Юнь тут же изменился в лице и принял срочное послание из дворца.

Оказалось, что Его Величество Император находился в критическом состоянии и маркизу Аньдинхоу пришел приказ с максимально возможной скоростью вернуть Четвертого принца в столицу.

Спустившись со стены, маршал обратился к подчиненному, но обрывки его слов донеслись до Чан Гэна:

«Срочно позови Цзипина. Мы немедленно возвращаемся в престольный город».

Услышав эти слова, Чан Гэн призадумался, опираясь на свой меч. Кажется, их всех ожидают неминуемые перемены.

Похоже, все в Великой Лян готовы принять его за Четвертого Принца, все, кроме него. Чан Гэн давно уже чувствовал, что у него какая-то дрянная судьба. Если он

действительно был сыном Императора, неважно, чистокровным или нет, неужели не было никого из его чистокровных родственников, кто мог бы дать ему защиту и кров?

Почему все сложилось в его жизни именно так?

Но опять же, является он родственником Императора, нищим или подонком, не зависит от него самого.

Все это время Гэ Пансяо не сводил глаз с Чан Гэна и заметил, что старший брат снова в плохом настроении. Он тут же улыбнулся и сказал:

«Все в порядке, старший брат, отныне я буду следовать за тобой, если ты станешь великим генералом, я буду твоим охранником, если ты станешь великим чиновником, я буду твоим помощником, если ты станешь Императором, я буду твоим тайн… мгм!»

Чан Гэн быстро заткнул ему рот ладонью и прошипел:

«Из-за таких глупостей и помереть можно. Совсем не думаешь головой?»

Маленькие глазки-фасолинки быстро забегали туда-сюда. Гэ Пансяо молчал.

Подавленное настроение Чан Гэна внезапно улучшилось. Если даже маленький сын мясника не впадал в отчаяние, то не слишком ли он сам беспокоится о будущем и выглядит слабаком?

Чан Гэн подумал в душе: «В конце концов, что помешает мне сбежать, если я все равно ни к чему не привязан? Ради спасения своей жизни я мог бы начать жизнь заново где-нибудь в глухом лесу и промышлять охотой».

Однако решение бежать, первым делом означает оборваться все связи с Шилю… Гу Юнем. Чан Гэн попытался представить себе свой поступок, и это было сродни боли от ранения мечом – нестерпимо больно. Единственный способ уладить это дело без боли было плыть по течению. Поэтому Чан Гэн приготовился к тому, что Гу Юнь сопроводит его в столицу.

Само собой, Гэ Пансяо тоже определился, что он будет идти по следам старшего брата, неважно куда. Так, мальчик, выросший в деревне, смело выбрал для себя путь, который приведет его в столицу империи.

На следующий день Чан Гэн узнал, что значит «два по цене одного» - когда перед отправкой в путь во дворе появилась Цао Нянцзы. Мальчик, даже переодетый в мужскую одежду, все равно выглядел как девушка, которая просто сменила наряд.

Цао Нянцзы набралась храбрости и, слегка повысив голос, сказала:

«Старший брат, в тот день, когда ты спас мне жизнь у темной реки, мой отец сказал мне, что я, как мужчина, должен помнить добро и в благодарность за спасение своей жизни, нужно посвятить себя на служение тебе!»

Услышав фразу «как мужчина», Чан Гэн почувствовал мороз на коже, а дойдя до «посвятить себя на служение» у него и вовсе скрутило живот. Старший брат сдержано ответил:

«Это вовсе не обязательно».

От смущения лицо и уши Цао Нянцзы покраснели, и он сказал:

«Просто… просто позволь мне поехать с тобой в столицу и служить тебе, оставаясь рядом…»

Чан Гэн подумал о том, что он и эти двое в прошлом едва сказали друг другу несколько предложений, но, сколько он помнил, они всегда следовали за ним, словно пара хвостиков. С Чан Гэном их не связывала дружба, но было нечто общее, и это – воспоминание о Яньхуэе и жизни, которая уже не вернется.

Покидая этот город, он и эти двое людей, были связаны невидимой нитью с прошлым, не считая Шэнь Шилю.

На секунду замешкав, Чан Гэн повернул голову в сторону охранника, которого Гу Юнь выделил ему для дороги, и сказал: «Могу я попросить старшего брата спросить маркиза Аньдинхоу об этом деле?»

Охранник быстро ответил: «Маршал сказал, что решение будет принимать Его Высочество».

Чан Гэн тихонько выдохнул, подумав, что Гу Юнь действительно не будет заботиться о таких мелочах.

Взяв с собой Толстяка Гэ и госпожу Цао, Чан Гэн развернул коня и в последний раз оглянулся на маленький городок Яньхуэй позади себя.

Казалось, только вчера шумная толпа приветствовала возвращение гигантского змея, стоя на берегу темной реки. И хотя городок был бедным, здесь всегда было спокойно и радостно жить.

Но теперь, сметенный войной, весь город словно погрузился во тьму. Пусто и безлюдно на разрушенных улицах и только крики ворон доносятся отовсюду.

В сердце Чан Гэна возникло невыразимое чувство - ему казалось, что те счастливые и простые дни прошлого уже никогда не вернутся.

В направлении столицы маршировал внушительный отряд Железного батальона Сюань, и хотя молодой человек был очень энергичен, через несколько дней он выдохся.

В один из дней, солдаты разбили лагерь в долине, и во время ночевки Чан Гэн снова видел кошмар. Он держал в руке стальной нож и пронзал им грудь Гу Юня. Из открытой раны наружу хлынула кровь. Лицо Аньдинхоу было бледным и серым, из уголка его рта тоже стекла струйки крови.

Увидев этот сон Чан Гэн непроизвольно закричал «Ифу!» и сел на циновке в шоке от увиденного. Его лоб был покрыт горячим потом, он тяжело дышал и непроизвольно коснулся своей груди.

Чан Гэн машинально погладил обломок «шелка в рукаве» и обнаружил, что нож довольно причудливо испорчен. Следы, оставленные на нем кипящим

Цзылюцзинем, напоминают цветочный узор, похожий на мирное облако, поэтому он проделал в нем отверстие и повесил себе на шею.

Этот обломок спас его жизнь, пробив броню варвара. Чан Гэн решил тогда, что раз он пролил первую кровь, то с тех самых пор он перестал считаться ребенком. И теперь он должен быть настоящим мужчиной, поэтому носил осколок при себе с того дня в качестве напоминания.

Кроме того, этот обломок железа был поразительно холодный и, прикасаясь к телу Чан Гэна, постепенно успокаивал его разум и душу.

Выйдя из палатки, Чан Гэн привлек внимание дежуривших ночью солдат. Они хотели проводить его, но он отказался и пошел один. Дойдя в одиночестве до реки, он умылся и прислушался – неподалеку в траве слышался стрекот крошечного насекомого.

Чан Гэн изловчился и поймал маленькую ночную цикаду, чей век был не долог.

Седьмая луна взошла на небе символизируя начало осени и жизнь этого маленького существа подходила к концу. Ему стало жаль насекомое, и он отпустил цикаду, продолжая бесцельно бродить вдоль берега реки и не подозревая, что вот-вот окажется у палатки Гу Юня.

Очнувшись, он смутился и уже собирался повернуться, чтобы уйти, но вдруг увидел Шэнь И, спешащего с чащей лекарства в руках. До боли знакомый запах лекарственной горечи ударил в нос Чан Гэну. Он вздрогнул и не смог ступить и шагу.

Глава 15 - Ночной разговор

Чан Гэну было трудно воспринимать Шэнь Шилю и Гу Юня как одного и того же человека.

Шэнь Шилю - обычный деревенский повеса в приграничном городке, проводящий свои дни без дела, перебирая харчами, требуя вина, и не занимаясь никакой работой. Потому что всякая обычная работа ему ненавистна.

Но маршал Гу – совсем другое дело.

Для большинства людей в этом мире Гу Юнь - не совсем человек, а скорее символ, мифическое существо с тремя головами, шестью руками и взглядом, устремленным в небо.

Такая большая и обширная страна, но есть ли в ней еще один Гу Юнь?

Не только Чан Гэн, но и Гэ Пансяо, и Цао Нянцзы, которые все еще вспоминают об этом, все чувствуют себя как во сне.

Просто Чан Гэн отличался от двух своих маленьких друзей, в конце концов, Шэнь Шилю не был для них крестным отцом.

Не то чтобы Чан Гэн обижался на Гу Юня за то, что тот ему лгал: он привык, что ему лгут с самого рождения, поэтому не имело значения, солгали ему еще раз или нет.

Кроме того, что мог желать добиться маркиз Аньдинхоу, обманывая бедного мальчика, у которого не было родственников?

Возможно, именно благодаря фальшивому происхождению, которое навязала ему Сю Нян, такой незначительный человек, как он, смог однажды встретиться с маркизом Аньдинхоу.

Должна быть какая-то другая причина, по которой кто-то столь значительный снисходит до того, чтобы обманывать его, поступаясь собственным статусом и благами.

Сердце Чан Гэна разделилось: две части он отдал патриотизму, две другие – Сюй Байху, которого всегда не было дома, а оставшиеся шесть частей достались его Ифу. Но вот незадача – он стал призраком и растворился в воздухе, словно его и не было.

Вследствие этого, привязанность, забота и любовь Чан Гэна просто упали в придорожную пыль, обнажив кровоточащую рану и растерянность.

Но именно поздней ночью, когда перед ним промелькнул обеспокоенный Шэнь И с лекарством в руках, Чан Гэн ощутил, что две личности одного человека, Шилю и Гу Юнь, соединились вместе. Как будто между противоположными берегами был переброшен мост, по которому он мог пройти, чтобы найти свою потерю.

Размышляя об этом, Чан Гэн снова увидел Шэнь И, который вышел из палатки с опустевшей чашей из-под лекарства. Он вдохнул прохладный воздух и отдал приказ солдату:

«Следите, чтобы никто не беспокоил его, никому не позволяйте войти, это понятно?»

Чан Гэн мешкал пару минут, борясь с собой, а затем ноги сами понесли его вперед. Он ступал тихо, как призрак, но вместо того, чтобы остановиться или уйти, он продолжал двигаться в сторону палатки, как будто влекомый неведомой силой.

Охрана Гу Юня хорошо знала мальчика, поскольку они уже несколько дней путешествовали вместе. Однако, во исполнение приказа Шэнь И, стража не могла пропустить Чан Гэна внутрь и мальчика остановили:

«Ваше Высочество, простите, но маршал принял лекарство и нуждается в покое. Велено никого не впускать к нему. Если у вас срочное дело, поручите это нам, мы немедленно исполним».

Чан Гэн некоторое время переваривал тот простой факт, что отныне человек, живущий по соседству, больше не так доступен как раньше. В прошлом он входил к братьям Шэнь без стука в любое время, а теперь, чтобы увидеть родное лицо, он должен выбрать момент и получить разрешение.

Само собой на него нахлынула горечь и печаль, поэтому Чан Гэн опустил голову и тихо произнес:

«Может старший брат…»

Стражник понимал его, но исполняя свой долг, тут же рухнул на колено, опустив голову:

«Ваше Высочество, я не имею право…»

«Нет-нет, я не хотел вас просить…» - Чан Гэн выразил всем своим видом, что не рассчитывал на поблажку или нарушение приказа. Ему было не по себе, он смеялся и хмурился, - «просто в прошлом, я всегда подавал ему лекарство и я просто хотел проверить, как он… но раз нельзя, я конечно не стану…»

В этот момент вмешался другой охранник и пробормотал первому на ухо:

«Разве господин маршал не говорил, что Его Высочество может приходить в гости, когда захочет. К чему эти жертвы, прекрати упрямиться».

Чан Гэн от природы обладал острым слухом и без труда разобрал все сказанное. Он удивился и посмотрел на охрану. Волнение в его сердце смешалось с радостью, и он с трудом владел собой. Кажется, ему позволялось войти…

Нырнув в палатку, он сразу почувствовал знакомый запах лекарств. Внутри виднелась фигура мужчины - маршал неподвижно лежал на кровати. Полог у постели был распахнут и, подойдя ближе, Чан Гэн увидел, что мужчина еще не спит.

Вероятно, в этот момент Гу Юнь страдал от головной боли. Он крепко прижимал руки к вискам, его брови были сильно нахмурены, выдавая напряжение, и он даже не заметил, что кто-то проник в палатку.

Чан Гэн сухо кашлянул в нескольких шагах от него, пытаясь привлечь внимание: «Маркиз…»

Хотя еще мгновение назад маршал беспомощно лежал на постели, но как только прозвучал звук голоса, он тут же вскочил и выхвати свой меч, прижав его к шее мальчика.

Чан Гэн был потрясен убийственным намерением мужчины, его злостью и стремительностью, поэтому он прокричал: «Шилю!»

Гу Юнь слегка склонил голову набок, и только через мгновение, сузив глаза и, казалось, узнав Чан Гэна, неопределенно сказал: «Мне жаль».

Он засунул меч обратно в одеяло и на мгновение осторожно ощупал шею Чан Гэна: "Я ведь не причинил тебе вреда?"

Чан Гэн был ошеломлен, внезапно возникло смутное сомнение, и он подумал: "Это же невозможно, чтобы он действительно не видел?" Но потом он отбросил такие мысли. Как может быть, чтобы великий маркиз Аньдинхоу был полуслепым? Немыслимо.

Гу Юнь осторожно нащупал позади себя мантию и кое-как набросил ее себе на озябшие плечи. Повернувшись к Чан Гэну, он неуверенно спросил:

«Что ты здесь делаешь?»

Попытавшись встать на ночи, он неожиданно почувствовал себя плохо и, покачнувшись, снова рухнул на постель. Гу Юнь сделал глубокий вздох, приложил ладонь ко лбу, а другой сжал край постели.

«Прошу, не двигайся!» - Чан Гэн, не задумываясь, протянул руку, чтобы поддержать Ифу.

Он замешкался всего на мгновение, затем решился и приподнял ноги Гу Юня на кровать, уложил его осторожно назад. Расправив на нем одеяло, он старался не дергать за длинные, разбросанные по всей постели волосы. Лишь слегка приподнял его плечи и помог ему удобно лечь.

После всех этих быстрых и аккуратных действий, он неловко стоял рядом с ним некоторое время, как будто искал в своем сердце нужные слова. В конце концов, он смог только растерянно спросить:

«Что с тобой произошло?»

Лекарство Гу Юня уже начало действовать обычным образом и в самый разгар «боли» явился Чан Гэн, как обычно, чтобы устроить истерику. Гу Юнь был не расположен сейчас к полемике и выяснению отношений, поэтому сначала он просто хотел выслать Чан Гэна прочь. Но потом он по привычке рассмеялся, как ни в чем ни бывало и сказал:

«Маленький белый волк, который так зол, что не признает меня – я хотел бы, чтобы Ваше Высочество принесли мне кувшин вина».

Согласно его опыту, глоток вина, казалось, улучшал его самочувствие в такие моменты.

Чан Гэн нахмурился, подозрительно разглядывая его.

У Гу Юня в этот момент раскалывалась голова, поэтому он солгал и сказал: "Шэнь И приготовил целебное вино от головной боли".

Он слышал, что в древние времена даже те, кто обладал властью императора над своими вассалами, часто страдали от мигрени. У всех нас есть чувство аналогии и ассоциации, и когда он сказал это, Чан Гэн действительно был одурачен и взял небольшой кувшин, который он повесил рядом со своими легкими доспехами.

Гу Юнь одним глотком выпил полбутылки, и когда он увидел, что бутылка вот-вот иссякнет, Чан Гэн схватил его за запястье и с силой вырвал кувшин: "Хватит, даже целебное вино нельзя так пить".

Гу Юнь выдохнул и почувствовал себя немного лучше.

Но, возможно, вино было выпито слишком быстро, и он почувствовал легкое головокружение.

Некоторое время им было нечего сказать друг другу, и, посмотрев друг на друга некоторое время, Гу Юнь не мог больше держаться, поэтому он прислонился спиной к кровати и осторожно закрыл глаза.

Было ясно, что он хотел отослать гостя, и Чан Гэн знал, что ему следует уйти, но его ноги словно приросли к месту.

Маршал сказал: "Беспокоиться об этом - пустая трата времени, так почему бы тебе просто не уйти".

Чан Гэн, будто не слышал его, он протянул руку и нажал на виски Гу Юня, массируя их как умел.

Он чувствовал, что это неловко, но не мог остановиться.

Лоб Гу Юня был холодным, и кроме первоначального хмурого взгляда, он не сделал никаких других комментариев и послушно позволил ему взять инициативу в свои руки.

Только когда рука Чан Гэна немного устала, он спросил тихим голосом: "Так лучше?"

Гу Юнь открыл глаза и молча посмотрел на Чан Гэна.

Как говорится: "Мудрец, который тысячу раз подумает, может ошибиться, но дурак, который тысячу раз подумает, может оказаться прав". В своей жизни Гу Юнь время от времени произносил нормальные слова под воздействием алкоголя.

«Даже оказавшись в столице, твой Ифу будет защищать тебя, так что ничего не бойся».

От этих слов Чан Гэн замер. Но затем, в тусклом свете стало казаться, что его бьет мелкая дрожь.

В таком нежном и раннем возрасте, когда он в глубине души знал, что ему не на что опереться, он мог лишь стиснуть зубы и стать невозмутимым, суровым человеком.

Но эта маленькая частичка вымученной силы очень скоро рассыпалась перед лицом малейшей крупицы тепла, которой он так жаждал, буду ранимым и мягким ребенком внутри.

Гу Юнь протянул руку и, превозмогая боль сказал:

«Твой Ифу знает, что был неправ».

Он не знал, как глубоко эти слова проникли в заледеневшую душу мальчика, да и намерение было не очень искренним, ведь Гу Юнь не считал себя неправым большую часть времени, и даже если иногда его мучила совесть, он обычно не мог сообразить, где облажался.

Он просто плыл по течению и использовал нежность и доброту, хлынувшую наружу из-за алкоголя только для того, чтобы дать Чан Гэну то, что он искал.

Чан Гэн от неожиданности так сильно ухватился за протянутую руку Гу Юня, словно тот спасал его из смертельной опасности. Все напряжение, которое много дней подряд копилось

в его сутулых плечах, внезапно вырвалось наружу и растаяло. Мальчик едва не начал плакать, с трудом сдержав волну нахлынувших чувств.

Как и в случае с Сю Нян, эти слова, признающие неправоту, были именно тем, что ждало его истерзанное сердце.

«Твой Ифу был неправ и не хотел обижать тебя» - ему было очень важно знать, что когда из его жизни ушла жестокая мать, пытавшаяся его убить, и Сюй Байху, который совсем мало пробыл его отцом, в этом мире у него все еще есть источник тепла… поэтому он готов простить Ифу за все.

Это касалось не только его былых прегрешений, но и будущих тоже. При этом не имеет значения, как зовут этого человека – Гу Юнь или Шэнь Шилю.

Чан Гэн не моргая смотрел на мужчину и чувствовал в душе растущую алчность. Ифу был прав – все меняется. Умирают те, кто еще вчера был жив, заканчиваются хорошие времена, друзья разлучаются, а глубокие, словно море чувства, утекают на край земли и мельчают…

Единственное, что было предопределено – Чан Гэн станет опасным безумцем.

Гу Юнь подвинулся дальше и похлопал рукой по постели рядом с собой:

«Забирайся сюда, нам завтра в дорогу, переночуй у меня».

Глубокой ночью Чан Гэн задремал в палатке Гу Юня, но ему снова снились мучительные кошмары. Единственно, что отличалось – теперь в его сны проникал слабый аромат горечи лекарства. Он помогал ему отличать грезы от реальности, поэтому впервые за долгое время он чувствовал себя в безопасности.

Конечно, было бы вообще прекрасно, если бы проснувшись, он не увидел, что всю ночь проспал на руке Гу Юня, заставив ее полностью онеметь. Используя руку, словно подушку, он всю ночь зарывался в объятия маршала, прижимаясь к его груди всем телом.

Бесчувственный мудак Гу Юнь был не в состоянии понять сложные и запутанные эмоции подростка, который оказался в такой ситуации. И чем больше он запутывался и смущался, тем сильнее кипела его кровь, и он был готов взорваться. В свою очередь Гу Юнь лишь сильнее подливал масла в огонь.

Поскольку они мирно почивали в одной кровати, маршал легкомысленно посчитал, что между ними разрешены все недоразумения, и он вправе вернуться к своему обычному скотскому поведению. Потираю онемевшую руку, он изводил мальчика с самого пробуждения, так чтобы он не смог до скончания своих дней забыть эту ночь.

Гу Юнь на самом деле был болен прошлой ночью или снова притворялся в своих интересах?

В результате, Шэнь И, который шел проверить маршала рано утром, чуть не был сбит с ног сердитым и раскрасневшимся Чан Гэном. Мальчик вылетел из палатки Гу Юня, и потом весь день избегал встречи с Ифу.

Когда они снова отправились в путь, Шэнь И поравнялся с Гу Юнем и многозначительно спросил:

«Так у вас все в порядке?»

Гу Юнь, словно распушивший хвост волк, легкомысленно брякнул:

«О чем речь – он всего лишь капризный ребенок, конечно, все в порядке».

Разве Шэнь И не видел, что последние пару дней Гу Юнь не находил себе места, ломая голову от беспокойства… Благоразумный Шэнь И не стал комментировать и лишь недоверчиво ухмыльнулся.

Маршал Гу Юнь, довольный собой и будучи в хорошем настроении, прищурил глаза и посмотрел вслед Чан Гэна:

«Как ты думаешь, в будущем… можно ли ему поручить ответственность за Железный Батальон Сюань?»

Шэнь И оцепенел:

«Ты ему добра или смерти желаешь?»

«Тц!» - Гу Юнь скривился и раздраженно отвернулся, негодуя на то, что Шэнь И разрушил все очарование момента и не захотел поддержать его гениальную идею.

«Ты действительно думаешь, что Железный батальон Сюань - это что-то хорошее? Я скажу тебе кое-что от чистого сердца, Цзыси, но не обижайся, посчитав меня непочтительным», - сказал Шэнь И, - «когда Железный Батальон Сюань был в руках старого маркиза, это было самое острое оружие страны, но в твоих руках он стал обоюдоострым мечом, опасным и для врага и для империи. Обычное острое оружие сияет, все любят его, но оружие, способное обернуться против страны - совсем другое дело».

Беззаботная улыбка сползла с лица Гу Юня, когда до него в полной мере дошел смысл сказанного верным слугой Цзыпином.

Глава 16 - Грозовые облака

Момент, когда появился клубок запутанных и сложных отношений, относился ко времени правления покойного императора.

Этот выдающийся человек прослыл легендой своей эпохи, поскольку посвятил свою жизнь военному делу, управляя страной с помощью своего таланта и наращивая военную мощь.

Покойный император в одиночку сумел продвинуть Великую Лян на вершину мира и сделал так, что никто не осмеливался вторгнуться в нее или бросить ей вызов. Этот человек основал великий Железный Батальон Сюань и знаменитый институт «Лин Шу».

К сожалению, такой мудрый и могущественный император оказался очень невезучим в семейной жизни. Он многократно становился вдовцом, женившись четыре раза. Его супруги не задерживались в мире живых, оставив после себя трех сыновей и двух дочерей. По стечению обстоятельств, он увидел смерть четырех своих детей.

Дожив до старости, покойный император почил, оставив старшую принцессу, которая очень рано вышла замуж. Ходили слухи, что когда ей исполнилось шестнадцать лет, она занемогла по примеру остальных и едва не умерла.

За ее здоровье в храме Ху была зажжена свеча долголетия, и монах изрек для нее наставление, в котором говорилось, что принцессе надлежит как можно скорее выйти замуж. Это было не сложно, поскольку принцесса имела брачное соглашение с отцом Гу Юня – прежним маркизом.

Стоит сказать, что после их бракосочетания болезнь принцессы действительно отступила и ее здоровье наладилось. Таким образом, создается впечатление, что каждый из сыновей и дочерей императора умер преждевременно, потому что пал жертвой несчастливой судьбы Сына Неба.

Упокоившийся император пережил за свою трудную жизнь множество ужасных потерь, принял решение перед своей смертью завещать Железный Батальон Сюань своей дочери и ее мужу, Аньдинхоу.

Однако никто из них не мог перенять трон, поэтому новый император был избран из боковой ветви рода. Юань Хэ получил поддержку от принцессы и между ними были очень хорошие отношения, вплоть до того, что он до самой ее смерти называл принцессу «тетушкой».

Кроме того, император с готовностью взял на воспитание ее сына – Гу Юня, когда он остался сиротой в юном возрасте. Они лично дал ему имя «Цзыси» и неоднократно напоминал гражданским и военным чиновникам, что «Цзыси мне, как младший брат» и поэтому даже наследный принц, при встрече с ним должен был уважать его как «императорского дядю», не говоря об остальных.

Но значение имели не титулы «дядя» или «тетушка», а тот неоспоримый факт, что за маленьким мальчиком стояла военная мощь семьи Маркиза Аньдина – и судьба Великой Лян.

Безопасность и благополучие Гу Юня были приоритетом Юань Хэ, потому что если бы с этим мальчиком что-нибудь случилось – трон императора тоже мог пошатнуться из-за слухов и недоверия.

В тот период, когда Гу Юнь был еще желторотым юнцом, император Юань Хэ постепенно ослаблял мощь Железного Батальона и влияние, которое имел старый Аньдинхоу. Таким образом, острый меч, постоянно нависающий над императором, за десять лет стал размягченным и не опасным ножом.

Все бы ничего, но в этот безупречный человеческий план внесли коррективы сами Небеса. На западной границе начались беспорядки, и затем последовало вторжение иноземцев. Все имеющиеся полководцы оказались негодными перед лицом опасности, и оказалось, что у Великой Лян попросту нет достойного генерала, способного взять в руки оружие.

Императорский двор, предпочитающий песни и танцы, а также ученость – оказался в затруднительном положении.

И тут неожиданно, бездействующий много лет Институт Лин Шу подал прошение о возобновлении деятельности Железного Батальона Сюань.

В одночасье, груда бесполезного металла, в которую обратился прославленный военный Батальон за время правления императора Юань Хэ, стала оживать под рукой Гу Юня.

Мощь, которую император истончал в течение десяти лет, была на волосок от смерти, но под рукой Гу Юня она ожила.

Чувства Гу Юня по отношению к императору были сложными.

С одной стороны, именно император вырастил его после смерти старого маркиза и принцессы, и император Юань Хэ дал ему то тепло, которое никогда не дарил ему ни один из его родителей.

Принцесса не была тихой домашней женщиной, она была воительницей, под стать своему мужу. Тот факт, что она дожила до замужества и не разделила печальную судьбу своих братьев и сестер ради своего отца, показывает, что она была настоящим героем.

Гу Юнь будто родился с двумя отцами и понятия не имел, как выглядит любящая мать. Когда он еще неуверенно держался на ногах, эта ненадежная пара родителей взяла его с собой на поля сражений у Северной границы.

Он вырос, питаясь песком, и то немногое, что он встречал в своей жизни, в плане изнеженности и мягкости, элегантности и порядочности, все это исходило только от императора Юань Хэ.

С другой стороны, император Юань Хэ был мягким, интеллигентным человеком, предпочитающим ученость и культуру. Когда он был молод, его мягкость можно было описать как «ласковый и доброжелательный», но с возрастом он стал «слабовольным и некомпетентным».

Вместо того чтобы думать о том, как укрепить страну и открыть новые рубежи, старик думал только об укреплении своей императорской власти. Если бы закулисные игры и влияние не позволили ему добиться своего, ему оставалось бы только прикончить Гу Юня,

которому солдаты отдали свои сердца. Уничтожив его, он бы одним махом избавился бы и от угрозы со стороны Железного Батальона.

Оказавшись в плену императорских сетей, которые с одной стороны душили его заботой, а с другой защищали его императорской протекцией, Гу Юнь рано осознал, что ему нужно сделать выбор. Бросив сытую и приятную жизнь во дворце, он предпочел есть песок на границе.

Шэнь И многозначительно сказал:

«Став полной, луна непременно будет убывать, но еще не поздно одуматься. Господин маршал, есть древняя поговорка, что как бы ты ни преуспел, нельзя причинять вред своему главе. Проявив небывалую организованность и мощь, вы нанесли сокрушительные удары по четырем сторонам, смиряя врагов. Но что будет дальше? Не выльется ли это в бунт? Конечно, это не входит в ваши планы, но считает ли так же император?»

Гу Юнь равнодушно ответил:

«Я стал маркизом Аньдином, чтобы сражаться за Великую Лян, а другие вопросы меня не касаются».

Шэнь И открыл рот.

Гу Юнь добавил: «Я знаю, что ты хочешь сказать, но нет необходимости говорить это».

Эти двое шли плечо к плечу на протяжении многих лет, и одного взгляда было достаточно, чтобы передать мысль от одного к другому. Хотя на первый взгляд разговор был сложный и туманный - конечно, Шэнь И не хотел обсуждать с Гу Юнем нынешнего императора.

Старый император уже болен и стар, и, вероятно, был на пути к смерти, раз он поспешно призвал Гу Юня, чтобы тот вернулся во дворец.

Он, конечно же, хотел поговорить о будущем императоре.

Не считая приблудившегося Чан Гэна, у императора есть еще два сына. Кронпринц Ли Фэн, который с детства изучал Священные Писания и историю, человек стойкий, но, как и нынешний император, он тоже ценит литературу выше оружия и не одобряет массового расширения армии для укрепления силы и влияния, считая это пагубным перед лицом Неба и благополучия людей.

С другой стороны, второй принц Вэй-Ван был амбициозен, вступил в армию и был полон жажды крови, стремясь завоевывать новые территории.

Для военных генералов подобных Гу Юню и Шэнь И, нет необходимости говорить, что лучше, а что хуже.

Лицо Гу Юня слегка омрачилось.

Шэнь И знал, что если бы он был благоразумен, ему следовало бы немедленно заткнуться, но он все равно не мог удержаться от слов, как, впрочем, и всегда:

«Маршал, будьте осторожны со своим отношением и выражением поддержки, даже если речь идет о молчаливом одобрении…»

Гу Юнь метнул на него свирепый взгляд, который подобно рассекающему ветер клинку, был готов измолотить Шэнь И в клочья.

От это взгляда Шэнь И смолк и его сердце оборвалось и упало куда-то в пропасть. Все невысказанные предупреждение встали комом в неподатливом горле.

Гу Юнь, однако, высказался весьма решительно, четко произнося каждую фразу:

«Когда три фракции Железного Батальона прибудут в столицу, они останутся ожидать распоряжений за пределами Девяти Врат. С особой внимательностью они будут следить, чтобы никто не посмел воспользоваться уязвимым состоянием Его Величества. Каждый, кто попытается что-то выкинуть, будет казнен на месте, не важно какое положение он занимает. Шэнь Цзипин, я понятно выражаюсь?»

Лицо Шэнь И надолго побелело, прежде чем он прошептал: «...Да».

Оба на мгновение замолчали, выражение лица Гу Юня постепенно смягчилось, и он вдруг сказал:

«Я не виню тебя».

Шэнь И принужденно улыбнулся.

«Я хорошо помню тринадцатый год правления императора Юань Хэ. Я остался совершенно один, принцесса и прежний маркиз почили, а тебя отозвали в дом Шэнь. Я был почти слеп и плохо слышал», - прошептал Гу Юнь. - «В тот день на улице шел сильный снег, и было так холодно, что я спрятался за дверью своего дома с мечом старого маркиза и никого не подпускал к себе.

Император тихо привел третьего принца во двор моего дома, где он простоял в снегу чуть больше получаса, прежде чем уговорил меня выйти из укрытия. Он додумался писать на моей руке, чтобы я понимал его, и велеть охране построить снеговика для нас обоих.

Третий принц... Янь, который на год младше меня, застенчив, как маленькая девочка, всегда улыбался, и он не сердился на то, какой я придурок...»

Когда Гу Юнь сказал это, его голос затих.

Третий принц умер молодым, в возрасте девяти лет.

Шэнь И:

«Император – на редкость любящий человек».

Жаль, что сострадательность и доброта не делает императора хорошим правителем. Эти качества непозволительны для того, в чьих руках сосредоточена целая страна.

Гу Юнь, казалось, сказал все что хотел, и, подняв голову, посмотрел на Чан Гэна, едущего на лошади. Мальчик повернулся в сторону и что-то говорил Гэ Пансяо, сидевшему на телеге. Они перекинулись парой слов и толстячок рассмеялся.

В этот момент Чан Гэн ощутил, что на него кто-то пристально смотрит. Он обернулся и встретился взглядом с маршалом.

Выражение лица молодого человека вдруг стало неприглядным, и он в гневе повернул голову назад.

Гу Юнь наблюдая за ним, сказал:

«Этот мальчик похож на свою мать, но его характер больше похож на императора. Иногда мне кажется, что если бы А Янь смог благополучно вырасти, он бы тоже выглядел так».

Шэнь И закрыл рот, понимая, что все, что он скажет, будет бесполезно.

Чан Гэн не мог слышать, о чем говорили Гу Юнь и Шэнь И, но он все время чувствовал, что колющий взгляд снова и снова падает на его спину, так что он буквально не знал покоя.

Через некоторое время он снова взглянул на Гу Юня и увидел, что тот действительно подъехал ближе на своей лошади.

Это еще не конец?

Чан Гэн не испытывал желания с ним разговаривать, поэтому он тут же пришпорил бока своего коня и помчался вперед, но неожиданно перегнул палку и оказался возле тюремной повозки, в которой везли сына варвара.

От его вида Чан Гэну стало не по себе, поэтому он натянул поводья и постарался держаться от него подальше.

В этот момент взгляд принца-варвара скользнул по Чан Гэну и устремился мимо него с резкой ухмылкой:

«Гу Юнь, миллионы мертвых душ наблюдают за тобой».

Звук его голоса был подобен скрежету ржавого железа о фарфоровую тарелку, а какая-то демоническая аура вокруг него заставляла волосы вставать дыбом.

«Бродящие вокруг призраки моего клана наблюдают за тобой, закопанные в землю железные останки наблюдают за тобой, хахахахаха... Безграничная божественная сила Вечного Неба, дарует тебе несчастье, ты будешь разбит мечом моего клана, а после смерти будешь растерзан сотней призраков в течение десяти тысяч лет без освобождения...»

Искаженное лицо сына варвара и окровавленные уголки рта Сю Нян в воображении Чан Гэна наслоились одно на другое, и его пробрал холод от корней волос до кончиков ног, как будто он попал в ледяную пещеру.

Он издал воинственный крик и схватился за висящий на поясе меч, желая немедленно казнить варвара.

Но прежде чем меч был полностью извлечен, его небрежно оттолкнули рукой.

Гу Юнь уже настиг его и бросил на сына варвара нетерпеливый взгляд:

«Почему бы тебе не использовать свою бесконечную божественную силу более разумно, например, чтобы благословить свое племя долголетием и процветанием?»

Сказав это, он небрежно дернул поводья Чан Гэна, бросил косой взгляд на бледного юношу и рассмеялся:

«Ты действительно веришь в это? Увы, они неплохо умеют пугать детей и опережают меня в этом отношении как минимум на десять лет. Что такого можно увидеть в пленнике? Иди, к своим друзьям и будь лучше с ними».

Чан Гэн все еще был зол: «Но как он смеет говорить, что вы...»

Гу Юнь ничего не ответил на это и просто рассмеялся.

Он беззаботно смеялся, смеялся в лицо всем проклятиям с такой силой, что ветер и дождь не могли мне помешать ему.

Сначала Чан Гэн в недоумении приподнял брови, но затем леденящий холод, окутывающий его, казалось, начал растворяться в чистом и светлом смехе Гу Юня. И, наконец, все угрозы, и злые проклятия предстали в ином свете – они стали нелепыми и утратившими всякую силу.

Впервые в голову Чан Гэна пришла спасительная мысль, и он серьезно спросил себя: «Почему я должен бояться? Если Кость Нечистоты говорит мне стать безумным, должен ли я слушаться?»

Во время такого долгого марша сердце Чан Гэна, полное страха и недоумения, постепенно успокоилось среди грохота железных доспехов; он был как росток среди свежевспаханной земли, которому нужно лишь немного света, чтобы снова выпрямиться.

В мгновение ока он достиг имперской столицы.

Черные ястребы, все время кружащие над их головами, спустились на землю, когда массивные ворота открылись. Солдаты склонили колени, выражая свое почтение и встречая прибивших в город.

Гу Юнь коснулся затылка Чан Гэна:

«Не думай слишком много, иди и познакомься со своим отцом».

Когда Чан Гэн все еще не решался, Гу Юнь попросту подтолкнул его вперед, и он увидел старика на ложе болезни. Увядший вид представшего перед ним человека, было трудно ассоциировать с «императором».

Он был так стар, его волосы были похожи на массу высохших серебряных нитей, лицо было сухим и изможденным, а тонкие губы слегка дрожали, когда он напряженно смотрел на Гу Юня.

Шаги Гу Юня тихо замерли позади, и Чан Гэн услышал его вздох, но когда он оглянулся, то увидел недовольное лицо Гу Юня.

«Ваше Величество, я исполнил свою миссию», - сказал Гу Юнь, - «и вернул вам ваше Четвертое Высочество».

Юань Хэ медленно перевел взгляд на Чан Гэна. От этого пристального взгляда ему довелось пережить испуг. Ему даже хотелось сбежать. Ему показалось, что старик на ложе дракона пронзил его длинным крюком, он одновременно смотрел на него, но и искал в нем кого-то еще.

Однако Гу Юнь подтолкнул его сзади, и он невольно сделал два шага вперед.

Гу Юнь прошептал ему на ухо: «Встань на колени».

Когда Чан Гэн опустился на колени, он увидел, что из сухих, мутных глаз императора Юань Хэ потекли две дорожки старческих слез, стекающих по морщинкам в уголках его глаз.

Чан Гэн услышал шепот Гу Юня: «Назови императора своим отцом».

Глава 17 - Кончина Его Величества

Чан Гэн не мог назвать тяжелобольного человека на постели своим отцом. По пути сюда все люди, которых он встречал, тайком смотрели на него, эти волны любопытных, презрительных, и недоверчивых взглядов почти заставляли его задохнуться и утонуть в беспокойстве. Но он все еще не мог увидеть ни капли сходства между собой и тем, кто лежал на драконьем ложе.

Он услышал, как Гу Юнь шепнул ему на ухо:

«Искренне это или нет, просто скажи».

Чан Гэн поднял голову и увидел глаза своего молодого Ифу, которые были настолько ясными и холодными, что в них не было ни единой слезинки - ни одной, даже притворной - и они выглядели красивыми и бессердечными.

Однако всегда безжалостный человек вздохнул и прошептал: «Считай, что я умоляю тебя».

Даже если в сердце Чан Гэна было больше сопротивления, и он не мог понять, в чем дело, он пошел на компромисс, услышав эти слова, сказав себе: «Хоть я и самозванец, но пусть это будет для него утешением».

Он опустил глаза, не совсем уверенно произнося: «Отец».

Глаза императора Юань Хэ внезапно загорелись, как будто он сохранил последние силы, собрав их в маленький путеводный луч, который взорвался, словно фейерверк, когда он услышал слова мальчика.

Он долго смотрел на Чан Гэна, как будто не мог насытиться им, прежде чем сказал задыхающимся голосом:

«Дарую тебе ... имя Ли Мин*, и я надеюсь, что мой сын будет могущественным и возвышенным, свободным от тревог и благодушным».

*Min – Мин - милость, милосердие, жалость, сострадание; благой, милостивый, милосердный, жалостливый, также небо и осень.

«У тебя есть детское имя...?»

«Да, меня зовут Чан Гэн».

Губы императора Юань Хэ слегка приподнялись, из его охрипшего горла вырвалось «ишь ты», и он на мгновение потерял дар речи.

Гу Юню пришлось сделать шаг вперед и помочь старому императору подняться, легонько похлопывая его по спине и заставляя выхаркать полный рот старой мокроты.

Император Юань Хэ подавился и закатил глаза, задыхаясь и дрожа, лег обратно с долгим вздохом, затем схватил руку Гу Юня своей старческой куриной лапой.

Гу Юнь: «Я здесь».

Император Юань Хэ треснувшим голосом произнес:

«Все его старшие братья уже выросли, только мой Чан Гэн - я не смогу увидеть, как он становится взрослым ...»

Гу Юнь, казалось, что-то почувствовал и встретился со взглядом старого императора, старый и молодой, заплаканный и неподвижный, они обменялись лишь взглядом и, казалось, пришли к какому-то молчаливому пониманию.

Гу Юнь: «Я знаю».

«Я поручаю этого ребенка тебе, Цзыси, у меня нет никого, кроме тебя, ты позаботишься о нем для меня...», - голос императора Юань Хэ становился все мягче и мягче, он бормотал длинную тарабарщину, смысл которой Гу Юнь пытался разобрать. «Я хочу дать ему королевский титул… Где ты его нашел?»

Гу Юнь: «Северная граница, Янь Хуэй».

«Янь Хуэй ...» - повторил император Юань Хэ низким голосом. - «Я не был там, это так далеко. Повелеваю... издать императорский указ, жалую Ли Мину, четвертому сыну императора, титул князя Яньбэя, но не сейчас... кхэм-кхэм... а позже... когда он придет в совершенный возраст».

Гу Юнь слушал спокойно и внимательно. Все дети императора, братья и внуки непременно получали титул. Второй принц носил звание «Вэнь-ван». По сравнению с ним был более низкий титул – «Цзюнь-ван», который носили сыновья крон-принца.

Император Юань Хэ сказал:

«Я не снисходителен к нему, я просто не могу больше защищать его, и я не могу позволить его братьям притеснять его в будущем ...... Цзыси понимаешь ли ты, почему нужно дождаться совершеннолетия прежде, чем он сможет унаследовать титул?»

Гу Юнь сделал небольшую паузу и кивнул головой.

Чан Гэн, однако, не знал, что за тайные договоренности между этими двумя, но сердце по непонятным причинам бешено билось, словно он что-то предчувствовал.

Император добавил слабым голосом:

«Я хочу издать указ… Пусть мой Чан Гэн станет под твое крыло, как твой приемный сын. Ты единственный, кому я могу доверить… Последующие годы…пусть он полагается на тебя, пока у него нет места и… титула… Цзыси, будь добр к Чан Гэну, даже если заведешь семью и своих детей. Он взрослый и не будет для тебя обузой… А когда придет время, у него будет дом и титул принца… Я решил что он будет жить в…»

Не договорив, император сотрясся от сильного приступа кашля и Гу Юнь потянулся к нему, чтобы придержать его, но Юань Хэ отмахнулся.

Старый император с болью и грустью смотрел на бледного Чан Гэна. Он думал о том, что судьба несправедлива – он потратил столько времени и сил, чтобы найти его, но такой хороший мальчик будет расти и жить без отца. Даже император не в силах отсрочить свою смерть… все это весьма прискорбно.

Испытывая досаду и стыд, император, словно трусливый ребенок, отвел от мальчика взгляд и обратился к Гу Юню:

«Мальчик, должно быть, устал с дороги. Пусть он отдохнет, а я хотел бы еще перекинуться с тобой парой слов».

Гу Юнь подвел Чан Гэна к двери и передал его на руки ожидавшему там придворному евнуху, шепнув на ухо:

«Просто отдыхай и ни о чем не переживай, я скоро приду к тебе».

Чан Гэн молча выслушал и ничего не ответил. Он послушно пошел за придворным, который вел его прочь. Ему было крайне трудно выразить то, что он чувствовал в этот момент в своем сердце.

В виду последних обстоятельств, Чан Гэн, стал официально приемным сыном Гу Юня. Как ни посмотри, это было хорошо, поэтому Чан Гэн не мог объяснить себе, отчего он так необъяснимо несчастен.

Была ли причина в том, что его не спросили? Он не мог отказаться, или сопротивляться. На самом деле, у него не было возможности сказать даже одно слово, он должен следовать приказу Императора и плыть по течению.

Все что он мог – это покорно следовать за слугой, покидая дворец, где пахло лекарствами и смертью. Склонив голову и делая небольшие шаги, он постепенно удалялся из царских чертогов.

Лишь оглянувшись, он увидел Гу Юня, стоящего в профиль, и лицо маркиза Аньдина было прекрасно. Строгий и тяжелый придворный мундир, обтягивал его стройное тело, но при одном взгляде его облик создавал неописуемое чувство скованности, от которого замирало сердце.

«О чем я только думал?» - Чан Гэн горько рассмеялся в душе и продолжил: «Еще несколько дней назад я был сыном пограничного сотника, страдая от смертельных игр ненастоящей матери. Она получала удовольствие от издевательств и попыток убить меня. Сегодня же – я приемный сын самого маркиза Аньдина, мог ли я мечтать о том, что в моей жизни наступит такой день?»

Ему оставалось смеяться над собой от бессилия изменить что-либо вокруг себя. Так или иначе, все случившееся за последние дни, застало его врасплох.

Подросток шел по тускло освещенным коридорам дворца, пройдя в общей сложности девятьсот восемьдесят один шаг – которые он никогда в своей жизни не забудет.

Дверь за ним мягко притворилась, кадильница с благовониями, из которой вился легкий дымок, стояла у ног постели императора.

«Я все еще помню, как ты сблизился с принцем Янь в детстве» - сказал Юань Хэ стоящему на коленях у его постели Гу Юню. – «Я помню, что вы с Янем стали лучшими друзьями. Когда вы стояли рядом, то выглядели как пара нефритовых кукол. Вы были почти ровесниками».

Третий принц умер так рано – подумав об этом, Гу Юнь смягчился и его сердце дрогнуло:

«Я очень упрямый, был таким с детства, да и знаний у меня куда меньше было, чем у образованного и благородного третьего принца. Мне было не сравниться с ним».

«Не говори так», - император Юань Хэ сделал паузу и повторил тихим голосом, - «ты не был упрям, и если бы А Янь хоть немного брал с тебя пример, он бы не умер преждевременно. Дракон рождает дракона, а феникс – феникса. Важно семя, из которого произрастет дерево. Ты, Цзыси, рожден от крови могущественного императора…»

«Я в смятении, мой господин».

Император махнул рукой:

«Мы тут одни без посторонних и я хочу сказать тебе, как есть. Я уверен, что ты рожден сделать Лян еще более великой, расширяя ее территории. Но я не перестаю беспокоиться о том духе враждебности, которым ты окружен. Боюсь, это повредит твоей судьбе в будущем».

Ходили слухи, что дед Гу Юня по материнской линии, император У, убил слишком много людей и закончил жизнь в жалком состоянии. Судьба заставила его платить по счетам ценой жизни его жен и детей, которые умерли один за другим.

«Сердце Вэй-вана поведет его в правильном направлении. Он позаботится о благополучии и величии страны, и если ты поддержишь его, охраняя и расширяя границы Лян, я могу умереть спокойно. Но есть одно, что не дает мне покоя. Прислушайся к моим словам. В мире нет ничего постоянного. Плохое становится хорошим, а доброе портится. Поэтому подумай о себе, позаботься о своем благополучии. Помни, что учение Будды объемлет все. Когда-то настоятель Храма Ху Го присматривал за тобой и видел твое будущее. Найди время и посети его снова».

Старый осел из храма Ху Го умел только каркать, словно ворона. Однажды он предсказал, что Гу Юнь обречен приносить близким несчастья и втягивать всех в свою фатальную судьбу. Из-за этих слов, Гу Юнь больше не ступал на порог храма, избегая встречи с противным стариком.

Услышав, как император вспомнил о храме и настоятеле, Гу Юнь хмыкнул и подумал: «Точно, как я мог забыть этого лысого старого хрыча? Стоит подождать удобный момент и сжечь его прогнивший от лицемерия храм, чтобы расквитаться за то, как они манипулируют и обманывают людей».

Он помнил, что в тот самый год, когда умер его отец, император разыграл карту миролюбия. Под видом стремления к миру, он намеренно ослабил мощь Железного Батальона.

Император ратовал за мир и благополучие и не одобрял запах гари с поля битвы, как и запятнанное кровью оружие. Но неужели падение государства, разрушение границ, переселение народа, тысячи трупов, плывущих по реке – это и есть мир и благословение?

Если бы маршал Гу был столь же сентиментален и изнежен, как его ученый родственник, то на кого положиться невежественному и неосведомленному народу? Кто защитит границы империи, кто позаботиться о безопасности?

Или лучше посылать придворных ученых, чтобы «убеждать людей красноречием» думать о мире, когда на них падает огонь и стрелы?

Гу Юнь не одобрял «миролюбивый подход» императора Юань Хэ. Он считал, что должен драться и желательно нанести врагам такой сокрушительный удар, который позволит навсегда сравнять Запад с землей. Выиграть все битвы за один поход.

Этим одним ударом он надеялся посеять большой страх в души тех, кто жаждал наложить лапу на земли Поднебесной. Чтобы никто, ни одна живая душа не посмела сунуться в земли Великой Лян.

После смирения запада и подавления там восстания, император посчитал желание Гу Юня продолжить наступать, чушью. Поэтому под предлогом поиска «четвертого принца» отослал его на северную границу. Это был прямой отказ, в котором император ясно дал понять свое отношение к методам и желаниям маркиза Аньдина.

Конечно, император не думал, что связав Гу Юня по рукам и ногам на северной границе, он даст ему возможность снова проявить себя, раскрыть заговор, предотвратить вторжение и в качестве трофея захватить принца варваров.

Этот человек, которому не позволили расширять границы, все равно нашел выход своему боевому духу. Он был из тех пропитанных битвами и кровью генералов, которые если не расширяют царство, то становятся бедой для народа и императора, сея смуту и хаос в стране.

Сентиментальный бессильный император, находящийся на смертном одре, и безжалостный генерал, находящийся в расцвете сил, склонившийся перед государем на коленях, в последний раз беседовали, разрывая друг другу сердца. Но ни один из них не мог убедить другого.

Император Юань Хэ посмотрел в его холодные глаза и вдруг почувствовал укол грусти.

Старый император задавался вопросом: если бы он не жаждал императорской власти в те времена, был бы он сейчас просто праздным принцем, гуляющим с собаками и дерущимся с курами?

Если бы он не встретил женщину, которую ему было суждено встретить, он, возможно, пообещал бы свою жизнь кому-то другому, и ему не пришлось бы разлучаться со своей возлюбленной на многие безутешные годы.

Этот императорский трон, усыпанный безжалостными шипами и сухими костями, вероятно, предназначен только для таких людей, как маркиз Аньдин и другие, которые решительны и хладнокровны, чтобы сидеть на нем, верно?

Император Юань Хэ пробормотал: «Цзыси... Цзыси, ты...»

На мгновение, бесстрастная маска на лице Гу Юня уступила место эмоциям. Его глаза опустились, напряженные плечи расправились. Император спросил его:

«Ты обижаешься на меня?»

«Как бы я посмел?..»

«Будешь ли ты скучать по мне… в будущем?»

Гу Юнь в этот раз промолчал.

Дряхлый старик, взирающий на него с постели, продолжал спрашивать:

«Почему ты замолчал?»

Гу Юнь молчал некоторое время, не выражая печали и сожаления на красивом лице. Однако он сказал:

«Если Ваше Величество уйдет, у Цзыси больше не останется семьи».

Император никогда в жизни не видел, чтобы этот маленький ублюдок сказал хоть слово нежности, но теперь, всего лишь одним этим предложением, вражда, любовь и ненависть между двумя поколениями, которые никогда не были высказаны открыто, но тлели в глубине, были как будто списаны со счетов, оставив лишь легкую привязанность, которая угасла в одиночестве под влиянием уходящего времени.

В этот момент придворный слуга осторожно напомнил у двери: «Ваше Величество, пора принимать лекарство».

Гу Юнь пришел в себя, и как только он поднял голову, он снова стал тем нежеланным и неотвратимо свирепым оружием: «Ваше Величество, позаботьтесь о теле дракона, а я удалюсь».

Однако император Юань Хэ вдруг назвал его по прозвищу: «Сяо Шилю!»

Гу Юнь сделал замер.

Император Юань Хэ напрягся, чтобы дотянуться до подушки, и достал нитку древних деревянных четок: «Иди сюда, протяни руку».

Гу Юнь наблюдал, как задыхающийся старик зажимает на запястье не очень ценную нитку бусин Будды, его настроение было немного сложным.

«Первый кузен... будет присматривать за тобой».

Император Юань Хэ похлопал по его тыльной стороной ладони и произнес несколько невнятных слов.

Сердце Гу Юня сильно скорбело, а его внешнее спокойствие стало почти невозможным, поэтому ему пришлось поспешно удалиться.

Через три дня император покинул этот мир.

Гражданские и военные чиновники вместе с тысячами людей простились с целой эпохой.

Глава 18 - Резиденция маркиза

В столице прошли сильные дожди, после чего сильно похолодало. Так сильно, что поутру роса превращалась в иней.

Чан Гэн в замешательстве присоединился к траурной процессии в огромной толпе незнакомцев. В день похорон гроб Девяти драконов медленно ехал по городу в королевской повозке, а тянуло его восемь лошадей в одной упряжке.

Все время шествия по обе стороны улицы играла траурная музыка, передаваемая через сигнальные гудки с паровым устройством.

Чтобы случайные или беспечные люди не могли помешать процессии, по периметру траурной группы шли воины в тяжелых доспехах.

За пределами этой защищенной области собралась огромная толпа зрителей, среди которых были жители столицы и прочих городов Великой Лян, а также люди Байюэ, варвары... и даже бесчисленные жители Запада.

Множество любопытных, алчных глаз упало на Чан Гэна, четвертого сына императора, чье рождение было тайной, но, к сожалению, никто не осмелился бы подойти и заговорить с Ли Мином, который находился под бдительным присмотром маркиза Аньдина.

За последние несколько дней, кроме наследного принца и Вэй-вана, которые приходили посмотреть на него, он не вступил в контакт ни с одним незнакомцем.

Когда пыль улеглась, Чан Гэна препроводили жить в резиденцию маркиза Аньдина.

Снаружи дворец маркиза выглядел очень внушительно: стоило распахнуться величественным воротам, как на Чан Гена уставились две кошмарные статуи чудовищ. Из их пасти вырвались клубы пара, сквозь золотые пугающие клыки.

Одновременно с этим с жутким грохотом закрутилось тридцать шесть шестеренок, заставляя тяжелую задвижку с лязгом подняться, открывая взору огромного железного голема* внутри.

*неживое существо, управляемое, как марионетка.

На стене теневой стены висели два комплекта тяжелой брони воинов Железного батальона.

Холодная, суровая аура пронизывала все вокруг, так как паровые лампы горели тускло, а по бокам стояли как будто не живые гвардейцы.

Конечно, только войдя внутрь, становится понятно, что единственное, что впечатляет в резиденции маркиза Аньдина, - это входная дверь.

Внутренний двор выглядел большим, но унылым и пустым, потому что редкая растительность была разбросана на большом расстоянии. Зато фасад поместья был довольно величественным, холодным и пугающим.

Немногочисленные слуги редко попадались на глаза. Но при виде маркиза, они почтительно замирали и приветствовали его молча.

Простой народ использовал уголь, чтобы заправлять большую часть используемых в быту устройств, а также марионеток-големов. И намного реже кто-то мог позволить себе использовать цзылюцзинь для обслуживания этих изобретений.

Как правило, дорогостоящее фиолетовое топливо использовалось для масштабных конструкций, например огромных марионеток для починки чего либо, или больших  мостов, дамб. Все эти большие объекты принадлежали местным властям.

Более мелкие и ценные устройства были доступны только высокопоставленным лицам определенного ранга.

Конечно, правила есть правила, но непонятно, соблюдают их люди или нет - например, ранг губернатора Го, императорского градоначальника Яньхуэя, был не очень высок, зато у него в доме было больше положенных ему по рангу устройств, работающих на цзылюцзине.

В отличие от него маркиз Аньдин обладал более высоким статусом и ему позволено держать в доме больше артефактов на фиолетовом топливе, но он напротив не злоупотреблял своими правами. В доме маркиза практически не было подобных устройств, не считая железным марионеток.

По всей видимости, главную ценность в поместье маркиза представляли собой записи самого известного конфуцианского ученого, прославленного Линь Мосэня. Чан Гэн слышал, что Линь Мосэнь являлся учителем маркиза Аньдина, поэтому, предположительно, его записи достались ему просто так.

Вместе с Чан Гэном, в поместье маркиза прибыло двое детей из Яньхуэя – Гэ Пансяо и Цао Нянцзы. Они видели довольно мало в своей жизни, поэтому оказавшись тут, непрестанно оглядывались по сторонам в восхищении. Маленький рот Гэ Пансяо воскликнул:

«Дядя Шилю!»

Нянцзы Цао выругался шепотом: «Это маркиз!»

«Эй, маркиз, - спросил Толстяк Гэ, игриво подкрадываясь, - «ваш дом кажется менее изысканным, чем дом лорда Го».

Гу Юнь рассмеялся в недоумении: «Как я могу сравниться с господином Го? Он такой богатый, в отличие от меня, человека который вынужден каждый Новый год ездить во дворец, чтобы сэкономить немного денег и поесть задарма».

Это прозвучало как шутка, но когда Чан Гэн слушал, у него возникло смутное ощущение, что в его словах кроется что-то еще.

Не успел он об этом подумать, как Цао Нянцзы снова обратился к толстяку Гэ: «Разве в пьесе не написано, что у всех дворян есть садовые качели и по дому снуют красивые девушки?»

Толстяк Гэ, казалось, знал, о чем говорил, и сказал с застенчивым видом:

«Сады обычно находятся позади дома, а женщинам из знатной семьи не позволено показывать свое лицо ни главе семьи, ни слугам по своему желанию. Разве они живут для того, чтобы сверкать лицом для тебя? Не говори о том, чего не понимаешь и не задавай глупых вопросов».

Гу Юня позабавил их диалог, и он сказал:

«В моем доме нет ни одной молодой служанки, только пожилые тетушки, старики и старухи. Но должен открыть один секрет, кое-кто красивый здесь все-таки есть и он стоит перед вами, так что смотрите на здоровье».

Он сказал это, ехидно подмигнув ребятишкам и расхохотавшись от собственной удачной шутки, показал свои безупречные белые зубы.

Все были ошеломлены бесстыдством маркиза Аньдина, который, естественно, был таким же бесстыдным, как и «Шэнь Шилю».

Гу Юнь заложил руки за спину, играя старыми буддийскими четками, оставленными ему покойным императором, когда он неторопливо шел по старому двору:

«Моя матушка умерла уже давно. Я еще не старый, но уже не молодой холостяк. К чему мне тут столько красивых молодых девушек? Это неприлично».

Все его слова говорили в пользу того, какой он порядочный человек.

Цао Нянцзы не совсем осмелился посмотреть на Гу Юня - он в принципе не осмеливался смотреть на красивых мужчин - и робко спросил, опустив глаза: «Маркиз, люди говорят, что «если войти в дверь маркиза, то она глубока, как море»...»

Гу Юнь не мог не рассмеяться и поддразнил: «Ты что, тоже собираешься бросить Сяо Лана и выйти за меня замуж?*»

*отсылка к древней поэзии династии Тан.

Все лицо Нянцзы Цао стало красным, как зад обезьяны.

Лицо Чан Гэна потемнело: «Ифу!»

Только тогда Гу Юнь вспомнил о своем статусе старшего в доме, поспешив вернуть себе достопочтенное выражение лица сказал:

«В этом доме немного правил. Если вы проголодаетесь, идите на кухню и вам приготовят, что вы попросите. На заднем дворе вы найдете конюшню, оружейную комнату и библиотеку.

Делайте, что хотите: практикуйте боевые искусства, читайте, катайтесь на лошадях – никто не будет особо вас контролировать. Разве что Шэнь И иногда заедет, когда будет свободен.

Но, если окажется, что он занят, я найму вам другого учителя. Нет нужды докладывать мне о том, чем вы решили заняться. Но на улице не ищите неприятностей, так… все ли я сказал?..»

После минутного молчания Гу Юнь снова повернулся к ним и сказал:

«Ах да, в доме есть еще несколько старых слуг, которые уже в силу преклонного возраста стали медлительны, так что будьте терпеливы к ним и не требуйте многого».

Он сказал это обыденным тоном, но сердце Чан Гэна необъяснимо дрогнуло от редкой теплоты, прозвучавшей в его словах - хотя она была направлена не на него.

Гу Юнь похлопал его по спине: «В моем доме немного холодно, так что давай сделаем его нашим домом с этого момента».

Однако долгое время после этих теплых слов, Чан Гэн не видел Гу Юня. Новый император должен был быть возведен на престол, Вэй-вана следовало немного припугнуть и держать в узде.

Принц варваров, захваченный на северной границе, должен был быть отправлен в темницу, а варвары должны были объясниться по поводу их вторжения без всякой причины...

И это влекло за собой бесчисленное множество общественных дел, бесчисленное количество судебных процессов и т.д. и т.п.

Чан Гэн считал себя дисциплинированным и усердным человеком, но каждое утро, когда он вставал, Гу Юня уже не было дома, а ночью когда он просыпался от кошмаров, Гу Юнь еще не было.

Промозглое лето закончилось, и после торопливой осени пришло время разжигать печь, чтобы обогреть дом.

Поздним вечером на каменной дорожке лежал тонкий слой снега, а в воздухе поднимался легкий белый туман.

В конце тропинки послышался стук лошадиных копыт, и вскоре после этого две черные лошади протащили повозку сквозь туман и остановились у задней двери резиденции маркиза.

Остановившись у ворот, карета скрипнула, и одновременно из трех труб вырвался белый пар. Изнутри открылась дверь и Шэнь И вышел.

Из его рта шел теплый пар, когда он оглянулся, чтобы заговорить с человеком внутри кареты:

«Мне кажется, тебе лучше не выходить сейчас на улицу, здесь слишком холодно. Лучше открыть ворота и подъехать прямо к дому».

Человек в карете ответил, это был Гу Юнь, его лицо было глубоко уставшим, но он, казалось, был в хорошем расположении духа, и приказал извозчику: «Откройте ворота».

Извозчик пустился рысью выполнять поручение. Шэнь И грелся, притопывая на месте и спросил:

«Лекарство подействовало?»

Гу Юнь сказал протяжным, ленивым голосом:

«Да, все в порядке, я готов с радостью прикончить парочку  Цзя Лаев*».

*Король Небесных Волков.

Шэнь И: «Что сказал император, когда вызвал тебя сегодня во дворец? Я слышал, что Небесные волки прислали посланника?»

«Старый калека представил прошение о помиловании и чуть не вытер им свой сопливый нос, умоляя императора отпустить его невежественного сына взамен на увеличение дани на 1/10. Этот проныра утверждал, что его отпрыск молод и невежественен» - Гу Юнь был не в лучшем настроении и с недовольством комментировал ситуацию, - «Этот сукин сын, от которого уже родилось семь или восемь щенков, а он все еще молод и не ведает, что творит… Получается, что за пределами страны нет хорошей почвы и поэтому саженцы растут медленно?»

Шэнь И нахмурился: «Ты же не устроил сцену в суде?»

«Разве я такой сварливый? Но если бы я не вышел из себя, этот бедный, безумный министр домашнего хозяйства посмел бы согласиться на одном дыхании». Гу Юнь холодно сказал, затем сменил тон и вздохнул: «Двор, полный мудрецов, не знает, как написать слова «пусть тигр вернется на гору».

Тяжелые доспехи, которые носили варвары при вторжении в Яньхуэй, с короткими пушками, установленными на груди, были западного образца.

Кости жителей поднебесной от природы были тоньше, и даже солдаты, как правило, были не такими сильными.

Тяжелая броня  Великой Лян была разработана для того, чтобы быть легкой и маневренной, и обычно не использовалась в бою для «разбивания валунов».

Из этого можно было сделать только один вывод, что у принца Инхо была мощная поддержка со стороны запада. Кто-то точил зуб на Лян и использовал доступные средства, чтобы проверить крепость ее границ.

Гу Юнь опустил глаза и посмотрел на тонкий слой инея и снега на земле, прошептав: «Со всех сторон за границей есть другие волки и тигры».

Гу Юнь не оставлял идею использовать «дракона» и атаковать Западное море, чтобы посеять страх и трепет у западных стран. Но спустя столько лет постоянных сражений, казна Великой Лян была почти пустой.

Хотя Гу Юнь поддержал взошедшего на трон наследного принца, возникли некоторые проблемы с Вэй-ваном, который тоже очень хотел занять это положение и даже пытался воспользоваться хаосом, когда прежний император слег.

Пока что новый император смотрел сквозь пальцы на похождения Вэй-вана, но недолог тот час, когда он захочет пресечь его поползновения и при дворе неизбежно возникнет конфликт.

От всех этих разговоров у Шэнь И заболела голова, он помахал ею и сказал:

«Давай сменим тему, как там поживает четвертый принц?»

Гу Юнь, казалось, был в замешательстве этим внезапным вопросом:

«Его Высочество? Э... хорошо, у него все в порядке».

«Чем он занят каждый день?» - продолжал интересоваться бывший учитель Шэнь.

Гу Юнь задумался на мгновение и неуверенно ответил: «...играет, верно? Но я слышал от дяди Вана, что он, кажется, не часто выходит на улицу».

Как только Шэнь И услышал это, он понял, что маршал Гу обращался с Четвертым Высочеством как с овцой - каждый день давал ему траву для еды и не заботился об остальном, но его нельзя было винить за это, ведь именно так его воспитывали старые маркиз и принцесса.

Шэнь И сопроводил вздохом свои слова:

«Ты, верно, забыл, как покойный император вел себя по отношению к тебе?»

На лице Гу Юня промелькнуло смущение, он не слишком задумывался о том, как ему следует ладить с Чан Гэном.

Он уже преодолел возраст, когда взрослые обычно еще балуют своих детей, а дети выпрашивают у них сладости. Его характер с самого начала был довольно зрелым. А когда Гу Юнь прибыл в Яньхуэй два года назад, то уже тогда не он заботился о мальчике, а наоборот, Чан Гэн был тем, кто беспокоился о своем не очень хорошем Ифу.

Гу Юнь не мог проводить весь день, играя с кучкой детей, но ему также было трудно сделать что-либо, чтобы направить Чан Гэна как старшего.

Потому что ему действительно навязали роль, в которой он еще не был достаточно взрослым или квалифицированным, чтобы быть хорошим отцом.

Хотя Гу Юнь и говорил, что в будущем хочет оставить Железный батальон Сюань Чан Гэну, это была всего лишь шутка, и в глубине души он понимал, что это невозможно.

Кроме того, Гу Юнь прекрасно знал, сколько страданий ему придется пережить, если он хочет прославиться в армии, и пока он еще жив и может возглавить великую военную мощь Лян, он будет продолжать служить своей стране, он не хотел, чтобы Чан Гэн пережил те же страдания.

В то же время он надеялся, что молодой принц, доверенный ему, будет успешным или, по крайней мере, сможет защитить себя в будущем.

Но способен ли человек добиться успеха и найти себя, не сталкиваясь со страданиями?

Родители во все века искали ответ на этот вопрос, не говоря уже об этом наполовину состоявшемся Ифу, который хотел просто позволить Чан Гэну свободно расти, как ему хочется.

Кучер уже открыл ворота и зажег лампу, ожидая, что скажет Гу Юнь.

Шэнь И сказал Гу Юню: «Было бы слишком жестоко ожидать от тебя такого же усердия, но поскольку он пережил большие перемены, и ты остался у него один, ты должен относиться к нему более искренно. Даже если ты не знаешь, что делать, было бы хорошо время от времени проводить время вместе с ним и написать для него пару каллиграфических листов».

На этот раз Гу Юнь, вероятно, прислушался и терпеливо ответил: «Да».

Шэнь И выпряг одну из лошадей из повозки и взял поводья.

Он уже переседлал коня, чтобы уехать на нем, но, пройдя несколько шагов, не удержался и обернулся, ворча:

«Маршал…. и незадачливый молодой сын, и многострадальный старый отец учат тебя быть мужчиной, и это счастье, что ты наткнулся на обоих».

Гу Юнь ощутил приступ головной боли и потер лоб: «Мать твою, ну и трепло, почему ты все еще здесь?!»

Шэнь И рассмеялся и шутя выругался, уносясь на своей лошади.

Глава 19 - Сокровенная тайна

Было уже три часа ночи, и Гу Юнь устал, мечтая лишь о том, чтобы отдохнут. Но, в конце концов, на него подействовали слова Шэнь И, и его шаги неосознанно повернули в сторону заднего двора.

В это время столица практически не освещалась огнями, и Чан Гэн давно спал. Гу Юнь не стал беспокоить пожилого слугу снаружи и осторожно открыл дверь в комнату мальчика. Ступая тихо и медленно, он плохо видел окружающую обстановку, но благодаря снежной ночи, в комнату проникал мягкий свет.

По этой причине он рассмотрел, что, ворочаясь во сне, Чан Гэн почти сбросил одеяло. Гу Юнь уже собирался по-отцовски поправить его одеяло, но заметил, что мальчик беспокойно хмурится, словно его мучит кошмар.

Гу Юнь стиснул холодными пальцами его запястье и подумал: «Еще не освоился в новом для себя месте?»

Чан Гэн сильно вздрогнул, отшатнулся назад и резко проснулся, в его взгляде трепетало недоверие и страх, когда он смотрел на человека рядом.

Гу Юнь осторожно погладил его запястье и смягчил голос: "Приснился кошмар? Что ты видел во сне?"

Чан Гэн некоторое время не издавал ни звука, но постепенно он вернулся из того места, где только что переживал очередной кошмар и его взгляд стал осознанным и сосредоточился на человеке напротив.

В темной ночи глаза Гу Юня казались ему путеводными звездами, и он неожиданно обнял его за талию.

Железная броня Сюань на плечах Гу Юня еще несла в себе прохладу ранней зимы. Чан Гэн ощутил этот холод, когда прижался к нему лбом, и в трансе ему казалось, что он вернулся в ту студеную, леденящую до костей ночь за перевалом. Он вздрогнул, приходя в себя от мучительного ночного кошмара и подумал: «Я все еще жив».

В комнате тихо щелкали шестеренки часов. Посреди комнаты стояла печь, возвышаясь вверх. Специальные мехи заставляли теплый белесый воздух циркулировать по всей комнате, опускаясь вниз и согревая все вокруг.

Когда Чан Гэн неожиданно обнял его, маршал поначалу остолбенел, а потом внутри его сердца появилось странное чувство: это было впервые, когда кто-то прильнул к нему с таким сильным чувством зависимости, одновременно даря ему ощущения собственной значимости и обнажая его потребность в другом человеке.

Его обычное отношение "я непобедим" - это, конечно, притворство, и он прекрасно знал свои пределы.

Если бы маркиз Аньдин действительно был таким самоуверенным, то трава на его могиле была бы такой же высокой, как рост человека, и он бы не вернулся живым после стольких сражений.

Но в этот момент в сердце Гу Юня действительно возникла иллюзия, что он может сделать все, что угодно.

Хотя фигура Чан Гэна вытянулась, он стал лишь тоньше. Когда Гу Юнь положил руку на его спину, чтобы обнять мальчика в ответ, он отчетливо ощутил его острые кости и ребра.

Тонкий слой кожи покрывал эти подвижные кости, делая Чан Гэна по-прежнему беззащитным, и Гу Юнь подумал о том, что это его долг – позаботиться о мальчике и вырастить его.

Именно это поручил ему император. От него зависит, сможет ли Чан Гэн достичь совершеннолетия, стать счастливым человеком и прожить долгую и мирную жизнь.

Проявляя доброту и заботу в адрес своего приемного сына, Гу Юнь, наконец, смог компенсировать свою беспомощность в отношении своего рано умершего друга А-Яня. А, кроме того, он впервые поверил в то, что позаботиться достойно о Чан Гэне в его силах.

Маршал снял с плеч тяжелые доспехи и удобно повесил их на изголовье кровати, разоблачившись, он прилег на кровать Чан Гэна, спросив: «Скучаешь ли ты по своей матери, то есть по тете?..»

Чан Гэн покачал головой.

Гу Юнь знал, что у Чан Гэна также не было глубокой привязанности к покойному императору, которого он назвал отцом только после убедительной просьбы Ифу. Вероятно, чтобы сохранить лицо, Гу Юнь продолжил спрашивать:

«Тогда, может быть, ты тоскуешь по Сюй Байху?»

На этот раз Чан Гэн не стал отрицать.

Сюй Байху был первым хорошим человеком, которого он встретил за много лет, не очень похожим на героя, но щедрым и мягким, и его отчим сделал мальчику ценный подарок, впервые показав Чан Гэну, что мужчина может жить так мирно.

Только потому, что Сюй был так занят своими военными обязанностями, и постоянно отсутствовал дома, что позволило Гу Юню воспользоваться ситуацией и восполнить пробел в жизни Чан Гэна.

Видя его согласие, Гу Юнь наклонил голову и внезапно провалился в свои мысли, ощущая, как внутри поднимает голову какое-то неприятное чувство. Глядя на темный полог кровати, он спросил:

«Брат Сюй относился к тебе лучше, чем я, не так ли?»

Чан Гэн бросил на него удивленный взгляд, недоумевая, как он мог задать такой очевидный вопрос.

На этот раз Гу Юнь чудесным образом прочитал его взгляд и тут же почувствовал, как небольшой прохладный ветерок пронесся по его сердцу, и сухо сказал:

"Ничего не поделаешь, приказа Императора трудно ослушаться, остается лишь исполнить".

Чан Гэн решил промолчать.

Гу Юнь рассмеялся, а Чан Гэн почувствовал легкую вибрацию в груди, и его сердце вдруг стало странно биться.

Левая половина его тела чувствовала себя неуютно на таком интимном расстоянии и хотела отодвинуться, но правая половина его тела хотела превратиться в лист бумаги и плотно обернуться вокруг Ифу.

Мысль о том, остаться или отодвинуться, казалось, разделила его надвое.

И пока он сражался с небесами, рука Гу Юня снова натворила бед.

Волосы Чан Гэна рассыпались позади него и, к сожалению, попали в руки маршала, поэтому он начал играть с ними, бездумно играя ими и пропуская сквозь пальцы, не слишком сильно, просто осторожно потягивая за кожу головы.

Чан Гэн пошевелился и покрылся мурашками, кровь по всему телу превратилась из мирно текущей в бешено несущуюся, сметая все на своем пути.

Он словно слышал, как она журчит в его венах, и волна тепла неизвестного происхождения распространилась по его конечностям, почти прожигая кожу.

Чан Гэн перекатился на спину и вцепился в волосы, инстинктивно устыдившись: "Не делай этого!"

Когда Гу Юнь был в возрасте двенадцати или тринадцати лет, он все еще чувствовал себя ребенком и примерно так сейчас воспринимал Чан Гэна, не считая его взрослым, и потому позволял себе делать некоторые вещи, не заботясь об их значении.

Он в недоумении прекратил свои игры, заложил руки за голову и сказал Чан Гэну:

"Я не женат, поэтому, конечно, у меня нет детей, и даже нет братьев или сестер, поэтому неизбежно, что я плохо забочусь о тебе.

Если ты не говоришь мне прямо о чем-то, я не всегда об этом догадаюсь, так что если у тебя есть какие-то обиды, не прячь их в своем сердце, хорошо?"

Его голос был низким и мелодичным, вероятно, потому что он слишком устал, с небольшой неуловимой двусмысленностью, и он проникал прямо в уши Чан Гэна, заставляя его волосы встать дыбом, а спину покрываться тонким слоем испарины.

Чан Гэн нервничал и задавался вопросом: "Это всего лишь несколько слов, почему я стал таким настороженным?"

"Ваше Высочество, - засмеялся Гу Юнь, похлопывая рядом с собой, - давай, ложись и расскажи мне, что тебе сейчас снилось".

При упоминании о снах безымянный огонь в теле Чан Гэна утих. Он на мгновение уставился на Гу Юня, заставив себя сопротивляться желанию раскрыть ему тайну проклятия, и сначала попробовал выяснить то, что его волновало больше:

"Шилю, есть ли в мире яд, который может вызвать у людей безумие?"

Гу Юнь недовольно закатил глаза: "Кого ты назвал Шилю?"

После паузы Гу Юнь сказал: "Определенно что-то есть. Мир полон чудес, особенно в западных землях, где есть много трав, которых нет в Китае. Там водится много богов и богинь, истории о которых передаются из поколения в поколение, и есть много таинственных приемов, которые мы не понимаем".

Сердце Чан Гэна сжалось, и он яростно схватился за нож, висевший у него на груди.

Гу Юнь спросил риторически, несколько удивленно:

"Почему ты решил, что нужно спросить об этом?"

Кончики пальцев Чан Гэна были холодными, битва в его сердце прекратилась, и он угрюмо сказал:

"Нет, просто мне снилось однажды, что я стал безумцем и убил много невинных людей".

Сказав это, не дожидаясь комментария Гу Юня, Чан Гэн снова прорычал:

"Все сны значат обратное, я знаю".

Он окончательно принял решение держать тайну проклятия подальше от Гу Юня, и с дерзким юношеским духом Чан Гэн отказывался признать возможность поражения; он будет противостоять яду до конца и очистит свою душу, оставаясь в ясном уме до самой смерти.

Но даже с таким мужеством в груди, он все еще не осмеливался спросить, что подумает Гу Юнь, если узнает об этом.

Чан Гэн подумал, что даже если у него будет больная голова и больные ноги, его молодой отец не обязательно отречется от него, но что, если он будет знать, что в итоге он станет истеричным сумасшедшим?

Он инстинктивно избегал говорить об этом, не желая углубляться в эту тему, и просто спросил:

"Тебя тоже когда-нибудь преследовали кошмары?"

Гу Юнь промолвил: "Как это возможно?"

Но как только он сказал это, Гу Юнь вспомнил, что Шэнь И просил его "быть более честным с Чан Гэном", и почувствовал, что он слишком много хвастался, поэтому он сухо кашлянул и добавил:

"Это не совсем так… иногда, когда я сплю в неправильной позе, мне может присниться дурной сон».

Чан Гэн спросил: "И о чем твои плохие сны?"

Причина, по которой Гу Юнь не любит говорить о своих чувствах, заключается в том, что ему неловко выставлять нечто личное напоказ, как будто он бегает голым перед людьми.  Поэтому он попытался уйти от прямого ответа:

«Что-то беспорядочное, но когда я открываю глаза – то сразу забываю. И тебе тоже стоит поспать, скоро уже рассвет».

Чан Гэн ничего не сказал.

Но через некоторое время Гу Юнь взглянул на него, и встретился с его непокорным и полным пытливого любопытства взглядом. Гу Юнь понял, что ему не отделаться отговоркой и до ощущения головной боли рылся в своей детской памяти, чтобы найти нужный пример:

"Ну, - вздохнул Гу Юнь, и начал говорить тоном, каким пытаются усыпить ребенка, - когда я был ребенком, мне однажды приснилось, что я был заперт в темном месте, где я не мог видеть даже свои пальцы. Вокруг меня не было никакого движения, но я просто знал, что в том месте было много чудовищ-людоедов, так что... я продолжал бежать - в ту ночь у меня, наверное, ноги были поджаты. Говорят, если так спать, то не сможешь во сне быстро бежать».

Чан Гэн спросил: "Что случилось потом?"

«А потом, конечно, я проснулся в страхе» - подумал маршал.

Но Гу Юнь отказался признать вслух, что проснулся от испуга, и сказал скучающим тоном:

"Потом я устал бегать, достал меч с золотой резьбой, искромсал преследовавшего меня зверя до смерти и проснулся счастливым".

Чан Гэн промолчал.

На самом деле он хотел услышать несколько искренних слов из уст Шилю, но видимо, он хотел слишком много.

Кто бы мог подумать, что Гу Юнь спросит с серьезным лицом:

"Ты знаешь, что делать, когда тебе снится кошмар?"

Чан Гэн на мгновение замешкался, снова доверившись ему, и серьезно покачал головой, ожидая, что он скажет.

Гу Юнь серьезно сказал:

"Кошмары снятся потому, что в доме есть маленькие призраки, которые разыгрывают тебя. Маленькие привидения боятся грязи, так что не забудь в будущем поставить у двери ночной горшок, он обязательно их всех распугает".

Чан Гэн: "..."

Чан Гэн был особенно склонен принимать всерьез чужие глупости, и Гу Юнь вскоре обнаружил, как весело дразнить его, смеясь посреди ночи.

Чан Гэн наивно полагал, что его маленький Ифу пришел навестить его, но теперь он понял, что этот ублюдок оказался здесь исключительно для того, чтобы развлечься за его счет!

Он сердито вздохнул и отвернулся от Гу Юня, на его спине было написано слово "проваливай".

Гу Юнь не стал уходить, он наблюдал, как успокаивается дыхание Чан Гэна, затем осторожно укрыл его одеялом и встал, чтобы уйти.

Перед уходом Гу Юнь хотел забрать снятые наплечные доспехи, но как только он протянул руку, то вспомнил, что слышал, как кто-то сказал, что истинная причина, по которой дети легко просыпаются среди ночи от кошмаров, заключается в том, что их энергия Ян слишком слаба. Они привлекают призраков, поэтому использование железного предмета на изголовье кровати улучшит ситуацию.

Гу Юнь никогда раньше не верил в эти бессмысленные народные сказки, но в этот момент он вдруг почувствовал, что в них может быть какая-то правда, иначе, почему они передавались столько лет?

Поэтому он оставил железные наплечные доспехи и вышел из спальни Чан Гэна в одном костюме.

Маршал Гу, возможно, действительно являлся одаренным провидцем, который отгоняет злых духов, потому что второй сон Чан Гэна был свободен от этих надоедливых духов и призраков, и он проспал до рассвета.

К сожалению, когда Чан Гэн проснулся, его лицо выглядело хуже, чем, если бы он не спал всю ночь.

Он с гримасой отвращения сел на кровать, приподнял парчовое одеяло, чтобы взглянуть, а потом не удержался и испустил протяжный вздох со всхлипом, свернулся в клубок и склонил голову в объятиях.

Это был второй раз.

Чан Гэн больше не мог обманывать себя, потому что на этот раз его сон был реальным и откровенным... он обесчестил своего молодого Ифу в реалистичном и откровенном сне.

Он зарылся лицом в одеяло и издал отчаянный вопль, настолько ему было противно от самого себя, что он хотел биться головой о столбик кровати и больше не мог смотреть людям в глаза.

В этот раз даже обломок ножа на груди в виде благоприятных облаков, который он сжимал, не смог его успокоить.

В тот момент, когда мысли подростка были в смятении, в его дверь неожиданно постучали.

Душа Чан Гэна едва не померла, и его первой реакцией было запаниковать, свернуть простыни в клубок, яростно стиснуть зубы и заставить себя успокоиться, пока он на слабых ногах поплелся открывал дверь.

Как только он открыл дверь, его настигла вторая волна шока.

Глава 20 - Урок мастерства

На пороге стоял железный монстр, выше человеческого роста. Из-под его базальтового шлема выглядывали два маленький круглых глаза, величиной с фасолину.

Темно-фиолетовый цвет горящего пурпурного топлива в его глазах был достаточно пугающим, чтобы сделать его главным героем поздней ночной истории о призраках.

Железный воин, глядя прямо перед собой, без выражения смотрел поверх головы Чан Гэна и все продолжал стучать своей огромной ручищей в дверь, словно дятел, не в силах остановиться.

Три части души Чан Гэна все еще трепетали от страха, практически паря в воздухе и не в состоянии осознать этот бред и прийти в себя. Ошеломление, которое испытал мальчик ночью, вернулось с еще большей силой, и он снова обливался потом.

Он вздохнул и сделал быстрый шаг назад, выхватывая меч, висящий у дверного проема.

В этот момент Гу Юнь выглянул из-за железного монстра и спросил с воодушевлением:

«Ну как, правда, забавно?»

Чан Гэн: «...»

Забавно?!

«Я слышал от дяди Вана, что ты каждый день в одиночку практикуешь обращение с мечом во дворе. Это безумно скучно делать без противника. Но никто из моих домашних гвардейцев не посмеет скрестить с тобой оружие».

Гу Юнь говорил с ним, и как бы невзначай дважды щелкнул что-то на шее железного монстра, и ужасающий здоровяк покорно затих.

Гу Юнь поднял руку, чтобы коснуться большой железной головы, и улыбнулся Чан Гэну:

«Давай сделаем для тебя «игрушечного противника», чтобы ты мог упражняться с ним, хорошо?»

Взгляд Чан Гэна не смел задерживаться на нем слишком долго, поэтому ему пришлось поднять голову, чтобы рассмотреть неподвижного железного монстра.

Через мгновение он скованно указал на свою грудь: «Я буду тренироваться с этим?»

Действительно ли это будет тренировкой, или может все-таки «избиением младенцев»?

Гу Юнь втолкнул железного воина в маленький дворик, где жил Чан Гэн, а Чан Гэн, затаив дыхание, последовал за ним.

Хотя молодому человеку удалось сохранить спокойное выражение лица, он осмелился взглянуть на Гу Юня только тогда, когда он повернулся к нему спиной. После нескольких нескромных взглядов, он заметил, что Гу Юнь одет крайне тонко для такого прохладного климата.

Раннее зимнее утро было морозным, а на маркизе был наброшен какой-то полуистлевший халат. Пока он возился с металлической марионеткой, он наклонился, и Чан Гэн отметил, что его талия, обтянутая легкой одеждой, гораздо тоньше, чем он думал.

Он быстро понял, что смотрит на то, на что не следует, и потому отвернул голову с жалким видом и спросил невзначай: «Ты сегодня не работаешь?»

Гу Юнь: «Ну, сегодня я совершенно свободен».

Чан Гэн некоторое время молчал, но потом не удержался и сказал: «Почему ты так одет, тебе не холодно?»

«Ворчун, не следуй примеру Шэнь И, иди сюда» - Гу Юнь помахал ему рукой, поднимая железного монстра на ноги и похлопывая его по твердому плечу.

«Это вариант Железного голема отличается от обычного, домашнего, его также называют «Слуга Меча». Многие сыновья столичных семей используют его в качестве первого наставника для обучения боевым искусствам, я тоже тренировался с таким, когда был ребенком.

Он знает несколько фиксированных приемов владения мечом, и у него есть семь уязвимых точек на его теле: голова, шея, грудь, живот, плечо, рука и нога. Если ты сможешь попасть в любую из первых четырех точек, он сразу остановится. Но если ты коснешься остальных трех, будь осторожен, даже если ты попадешь в точки плеча и руки, у него все еще есть ноги, которые могут двигаться и атаковать тебя в любое время. Чтобы заблокировать его, тебе нужно попасть в любую из точек плеча, руки и ног, как тебе такой вызов?»

Степени полезности и долгота объяснения Гу Юня была сродни «в воздух пук». Он лишь бегло прошелся по верхам и тут же потребовал от Чан Гэна приступить к жесткой тренировке, скомандовав: «Меч к бою!»

Прежде чем слова покинули его рот, железный воин ожил, его глаза светились фиолетовым светом, он внезапно шагнул вперед и поднял меч, чтобы нанести удар.

Чан Гэн был не в духе и даже еще не вытащил свой меч, поэтому он поспешно отпрыгнул на несколько шагов назад в бешенстве.

Но железный воин не дал ему передышки, и как только он включился, то сразу же начал его бесконечно преследовать, в мгновение ока прижав его к углу стены двора.

Чан Гэну негде было спрятаться, поэтому он стиснул зубы и взмахнул мечом обеими руками снизу вверх, и два железных меча столкнулись друг с другом.

Он подсознательно откинулся назад - меч железной марионетки остановился совсем рядом с его лбом, буквально на расстоянии кулака.

На лезвии меча отражался холодный утренний свет.

Во дворе стояла тишина, только слышалось сильное дыхание Чан Гэна и «грохот» тела железного воина.

Гу Юнь не сказал ни слова, и даже не был рядом, чтобы давать мальчику подсказки, а сел за каменный стол во дворе, достал из кармана маленькую чашу, снял с пояса флягу с вином и использовал Чан Гэна, за которым гналась железная кукла, как дармовое зрелище.

Чан Гэн взглянул на этого великого мастера мимолетно, но одного взгляда на его расслабленный и беспечный вид хватило, чтобы мальчик вспыхнул…

С одной стороны, он был похож на молодого павлина, который еще не вырос, но уже хотел «устроить ему хорошее представление»; с другой стороны, он был настолько подавлен, что при виде Гу Юня у него закружилась голова.

Боевой дух молодого человека колебался между тленом и чрезмерной самоуверенностью, но железный воин не был впечатлен, извергая белый пар из-под своих ног и делая пару шагов назад, без печали и радости, боком встал в исходную позицию и снова направил свой меч на Чан Гэна.

Чан Гэн положил свой тяжелый меч на плечо и шагнул вперед, его разум отчаянно пытался вспомнить, как именно Гу Юнь использовал кинжал, чтобы отбить его меч в резиденции императорского губернатора Яньхуэя.

Гу Юнь играл с маленьким кубком вина в руке и неодобрительно качал головой.

Лезвия двух железных мечей яростно сошлись, искры летели повсюду, и снова Чан Гэн испытал непреодолимое давление, исходящее от железного воина. Он снова был заблокирован и с трудом противостоял противнику, не говоря уже о том, чтобы поразить одну из его уязвимых точек.

Силы были на исходе, и тяжелый меч снова был выбит из его рук и отброшен на расстояние нескольких шагов.

Воин-марионетка предназначался для тренировок и не мог причинить никому вреда. Фиолетовый свет в его глазах ярко светился несколько мгновений, прежде чем он поднял меч, снова зависший над головой Чан Гэна, и потом отошел, меняя позицию.

На лбу Чан Гэна выступил пот, но он не удержался и снова посмотрел на Гу Юня, подумав про себя с досадой: «Неужели он не собирается уходить сегодня? Что тут смотреть!»

Гу Юнь наблюдал, как меч Чан Гэна отбивали снова и снова, допивал кувшин холодного вина и трижды перекладывал ногу на ногу, но все не уходил.

Только когда все тело Чан Гэна взлетело в воздух в ответ на сильный удар железного голема, он, наконец, встал без паники.

Чан Гэн ударился о землю и даже сильно ободрал кожу. Она была горячей, и когда он протянул руку, чтобы дотронуться до раны, то на кончиках пальцев осталось немного крови, но он не потрудился вытереть ее, когда Гу Юнь подошел к нему, скрестив руки на груди и глядя на высокого железного воина перед ним.

Чан Гэн подсознательно опустил голову, слишком расстроенный, чтобы смотреть на него.

«Если ты паникуешь, твои ноги будут подкашиваться», - сказал Гу Юнь. - «Если твои ноги неустойчивы, даже самые мощные техники меча будут водой без источника или деревом без корней».

Сердце Чан Гэна дрогнуло, и он задумчиво посмотрел вверх.

Гу Юнь, в редкий момент серьезности, равнодушно сказал: «Вставай, я буду тебя учить».

Он не ждал, пока тот отреагирует, Гу Юнь уже без раздумий подхватил его, взял его руку с мечом и обхватил его сзади другой рукой.

Чан Гэн тяжело сглотнул, и его спина напряглась.

Гу Юнь прошептал: «Расслабься, не смотри на меня, смотри на свой меч».

Не успели его слова сорваться с губ, как железный воин на другой стороне дворе уже запылал фиолетовым светом в глазах, и снова с ревом ринулся вперед. Его нутро грохотало, словно боевой барабан, и он все еще рубил мечом направо и налево.

Даже если в родословной Чан Гэна и есть некая неистовость, она может пробудиться только в момент смертельной опасности, когда он полон гнева. В конце концов, это была всего лишь тренировка с мечом.

На мгновение ему стало все равно, что эта близость причиняет ему неудобства, и его первой реакцией было отступить, как сделал бы любой человек под давлением надвигающейся громадины, подобной этой.

Но Гу Юнь не позволил ему отступить, и Чан Гэн почувствовал, как все его тело толкает Гу Юнь и он взлетает вверх.

Как бесстрашная марионетка на ниточке, он бросился к железной кукле, его запястье впилось в железную ладонь Гу Юня, и он непроизвольно протянул свой тяжелый меч.

В момент контакта Чан Гэн почувствовал, как Гу Юнь повернул его руку под другим углом, и меч железного воина был фактически «вырван» вверх.

Холодное железо пролетело рядом, почти разрезая висок, и Чан Гэн на мгновение инстинктивно закрыл глаза, думая, что столкнется с ним.

Гу Юнь внутренне вздохнул и подумал: «Этому мальчику не хватает немного храбрости, боюсь, что он не уверен в том, что может овладеть мечом».

Запах холодного железа коснулся кончика носа Чан Гэна, и локоть железной куклы подался вперед. Гу Юнь поднял ногу и пнул Чан Гэна в колено, рявкнув: «Открой глаза – его рука!»

Колено Чан Гэна ослабло, его нога отскочила от земли. Под действием внешней силы он с идеальным прицелом попал на уязвимую точку руки воина.

В следующее мгновение Гу Юнь заставил его согнуться пополам. Резкий ветер просвистел мимо его ушей, раздалось «жужжание» - нога железного голема взметнулась в воздух над его головой.

Гу Юнь: «Осторожно».

Он крепко схватил руку Чан Гэна и протащил мальчика по земле, сделав резкий полукруг, кончиком меча, задев лодыжку железного голема.

С очередным скрипящим звуком железный воин оказался полностью обездвижен серией ловких попаданий.

Он оставался неподвижным, фиолетовый свет в его глазах мерцал, постепенно затухая и угасая.

Руки Чан Гэна были покрыты потом, его грудь сильно вздымалась, он даже не заметил, когда Гу Юнь отпустил его.

В этот миг он почувствовал, что между ним и его маленьким Ифу пролегла небесная пропасть.

Гу Юнь с добродушной улыбкой стряхнул пыль со своего тела.

«Это человеческая природа - отступать. Если ты противостоишь кому-то, это нормально - двигаться туда-сюда, но помни, если ты противостоишь железному воину или тяжелой броне, когда ты не в доспехах, ты не должен отступать. Если ты отступишь, они догонят тебя, потому что на ногах противника есть ускорители. Трудно собрать силы для контратаки за короткое время, и вместо этого ты станешь легкой добычей своего противника».

Чан Гэн долго размышлял, прежде чем внезапно спросил:

«Стало быть, Ифу имеет в виду, что если встретить врага намного сильнее себя, то движение вперед имеет больше шансов на победу, чем отступление?»

Гу Юнь поднял бровь, немного удивившись: «Эй? Что это за «Ифу» сегодня?»

Чан Гэн был хорош во всем, но его раздражало то, что он всегда называл его «Шилю».

Гу Юнь родился на шестнадцатый день первого месяца, и принцесса дала ему детское прозвище «Шилю», которым его никогда не называл даже старый маркиз, за исключением принцессы и покойного императора.

Когда это было в прошлом, он не слишком беспокоился по этому поводу, но было неловко, когда его целыми днями называли его «малышовым именем» Шилю.

Исходя из своего опыта, Гу Юнь чувствовал, что есть только два способа получить «Ифу» от мальчика, один из них – если «слепой кот встретил дохлую крысу» - другими словами, при удачном стечении обстоятельств, он чем-то угодит своему приемному сыну.

Другой случай был, когда «слепой кот наступил на хвост собаке», другими словами, он случайно разозлит мальчика.

Чан Гэн некоторое время пристально смотрел на него и сказал с необъяснимо сложным выражением лица:

«В прошлом я не знал как себя вести, но больше я этого делать не буду».

Как он мог осмелиться вести себя по-прежнему фамильярно, когда, наконец, осознал всю свою безнравственность и некомпетентность?

Иногда между тем, когда молодой человек «думает, что вырос», и тем, когда он действительно вырос, проходит всего одна ночь.

Даже Гу Юнь, такой недалекий и медлительный человек, вдруг почувствовал, что в Чан Гэне что-то «прищёлкнуло» и он изменился.

Глава 21 - Новогодняя ночь

Маркиз Аньдин не мог позволить себе каждый день прохлаждаться дома. Рабочее время гражданских и военных чиновников Великой Лян обычно начиналось с утренней зарей.

Некоторым лодырям позволялось уходить домой к матерям во время Шэнь*, но Гу Юнь явно не был бездельником.

*с 3 до 5 дня

Даже когда он покидал дворец его обычно разыскивали либо Император, либо его сослуживцы, а в тот редкий день, когда у него не было никаких дел, ему приходилось посещать северный лагерь, и он редко успевал вернуться в свой дом до захода солнца.

Короче говоря, жизнь Гу Юня была не лучше, чем у собаки или курицы.

Поэтому, если вы хотите получить инструктаж от маршала Гу, вы должны застать его за утренними тренировками перед выходом на заседание.

Поэтому каждый день, пока куры еще спали, Чан Гэн приводил свою тренировочную марионетку во двор Гу Юня и ждал его наставлений.

Вскочивший ни свет ни заря, худой и высокий мальчик шел впереди со своим мечом, за ним, немного поодаль, следовала марионетка.

Левая железная рука вытянута вперед, с нее свисает паровая лампа, а в правой, неизменно - коробка с едой, как у разносчика еды.

Когда они подходили к покоям маршала Гу, старый слуга, поднявшийся рано утром, брал коробку с едой и грел ее на слабом огне в стороне, а тем временем Гу Юнь начинал давать крестнику утренний урок.

Послушная марионетка, которая доставляла еду, затем становилась безымянной жертвой на поле боя, которую избивали и молотили без всякой жалости, что было весьма трагично.

После урока они по отдельности завтракали разогретой едой, и далее каждый следовал своему расписанию: Гу Юнь отправлялся на заседание, а Чан Гэн возвращался в свои покои, ожидая учителя. После обеда он обучался боевому искусству у гвардейцев маркиза.

Гу Юня нельзя было назвать хорошим учителем, как и у Шэнь И. у него тоже была проблема, когда он думал то об одном, то о другом, рассеянно, но увлеченно перескакивая с темы на тему. Лекция начиналась сразу после тренировки.

Нередко бывало, что маркиз начинал говорить о марионетке, а потому уже переходил к рассуждениям об использовании тяжелой брони. Как лучше распределять использование тяжелой и легкой брони, чтобы максимально эффективно распорядиться цзылюцзинем.

Нередко после этого его мысли могли перескочить на описание лошадей с запада и центральных равнин, кто выращивает больше всего риса, как переносить голод и так далее…

Только когда тема обошла Далянь от неба до земли, Гу Юнь, вероятно, опомнился и спросил Чан Гэна:

«Я опять отклонился от темы, не так ли? Что я хотел сказать в самом начале?»

Чан Гэн: «...»

Им двоим приходилось сидеть на больших ногах железной марионетки, слушая «скрип» шестеренок, вращающихся в теле железного монстра.

Вместе они размышляли о том, как мысли маршала унесло вдаль на тысячу миль, и о чем же он хотел сказать в начале.

Когда Гэ Пансяо и Цао Нянцзы узнали, что маршал Гу будет лично обучать их, то испытали внутри себя смесь восторга и благоговейного страха. Поначалу они с радостью преодолевали трудность раннего подъема и прочие сложности, чтобы, только зевая и недоумевая после нескольких уроков маркиза подумать: «Да какого черта?!»

Толстяк Гэ заметил: «Я думаю, что лучше послушать, как господин Шэнь читает сутру».

«Это генерал Шэнь, почему ты никак не можешь запомнить?» - Цао Нянцзы не особо следя за изящностью речи, раздраженно исправил Гэ Пансяо.

Он и сам колебался между тем, не отдать ли предпочтение «красивому мужчине», но совесть победила. Он добавил: «Мне тоже так кажется».

Только у Чан Гэна не было проблем с этим, и он мог проводить с Гу Юнем немного времени каждый день, будучи готовым даже караулить у двери всю ночь - все равно каждая ночь для него была полна кошмаров.

Он верил в свою способность успокоить кость нечистоты так же сильно, как и в свою способность быть острым лезвием, каждый день отсекая немного лишнего и плохого, включая мысли о своем маленьком Ифу.

Хотя правда, что Гу Юнь не организован, но если действительно внимательно слушать, то что он говорит, то становится очевидно, что он говорит правильно, затрагивая по-настоящему важные вещи.

Его забрали на войну нерадивые родители, когда он был совсем маленьким, и он никогда не проводил во дворце больше нескольких лет, а затем в возрасте 15 лет он начал следовать за старым генералом, погибшим на юге, чтобы бороться с восставшими разбойниками, и с тех пор служит в армии.

Он сражался, побеждал и терпел множество поражений во всех семи основных армиях, кроме Железных драконов, местом господства которых были воды моря и с которыми он еще не слишком хорошо знаком, поэтому он может говорить о сильных и слабых сторонах каждой из них, как о сокровищах.

Гу Юнь был для Чан Гэна как гора, и, глядя вверх каждый день, он находил способ не высовываться и подавлять свои неуместные мысли, шаг за шагом.

Сам Гу Юнь, однако, не считал это каким-либо обучением.

Гу Юню казалось, что он просто выкраивает время, чтобы поиграть с Чан Гэном: то он учил Чан Гэна приемам работы с железными марионетками, то рассказывал ему о своих впечатлениях от раннего утра.

После долгого наблюдения за ним Гу Юнь не думал, что Чан Гэн подходит для того, чтобы идти по его пути, так как перед ним всегда был мягкий и сдержанный человек, с небольшим упрямством, но в целом очень разумный.

Гу Юнь чувствовал, что когда он вырастет, то станет благородным мужчиной, а не каким-нибудь кровожадным генералом, которого будут избегать боги и демоны.

В мгновение ока наступил конец года.

Новый император в первый же год своего пребывания на троне изменил название года на Лунань и в тот же день объявил об амнистии всему миру.

Среди освобожденных был и принц варваров, Инхо, который был заключен в тюрьму в имперской столице.

Император сдерживался уже более двух месяцев и использовал этот метод, чтобы выразить свое мнение окольным путем - предложение старого короля волков об увеличении ежегодной дани на 10% было слишком заманчивым, и он искал путь, как бы все утрясти.

Он не хотел уронить достоинство Гу Юня, поэтому этот вопрос обсуждался лишь раз и после замалчивался. Решение по этому вопросу не было вынесено окончательно и откладывалось до ежегодного праздника проведения императорских ритуалов. И вот, наконец, решение было принято, став очевидным для всех.

Две линии имперских гвардейцев расступились по обе стороны, и Шэнь И погнал свою лошадь прямо внутрь, остановившись только тогда, когда достиг Гу Юня, одетого в светлые меха и доспехи.

Гу Юнь посмотрел на него и медленно повернул голову своей лошади, чтобы идти обратно. Шэнь И поспешил за ним и сказал низким голосом: «Маршал, я думаю, что император намерен позволить тигру вернуться на гору в этот раз, что нам делать?»

«Решение Сына Неба - это золотые слова, великое желание, обращенное к Небесам. Трудно собрать разлитую воду, что я могу сделать?»

Гу Юнь сказал без выражения: «Чтобы успокоить меня, он пообещал Железному батальону Сюань тридцать колесниц и четыреста комплектов стальных доспехов, и указ уже был передан в Лин Шу. Он настолько благосклонен и праведен, что зашел так далеко, неужели я все еще могу быть бесконечно придирчивым из-за этого маленького вопроса?»

Новый император только что справил свой тридцать первый день рождения и был еще более жестким, чем предыдущий император, находившийся в преклонном возрасте.

Гу Юню было все равно, жесток император или нет, но проблема заключалась в том, что политика императора в отношении границ была еще более недальновидной, чем у предыдущего императора.

На мгновение они задумались, прежде чем Гу Юнь заговорил: «Но верно и то, что казна пуста, а император немного нетерпелив, ведь он недавно вступил на престол. Вчера на приеме у Сына Неба был безобразный посол в высокой большой шляпе. У него было вытянутое лицо с длинным носом и впалыми щеками. Он пришел и трещал весь день, у меня теперь в ушах гудит».

«......» Шэнь И замер на мгновение, прежде чем ответить: «Ты имеешь в виду Западного понтифика?»

В сознании большинства людей Великой Лян иностранцы со своей религией очень странные и не ортодоксальные, «папа римский» не возжигает благовония в храме, а целый день носит большую высокую шляпу и ходит, вмешиваясь во все, а слова его короля мало значат - не попытка ли это перевернуть небо вверх дном*?

*имеется в виду главенство церкви над политической властью, что было неприемлемо для китайцев.

«Вчера я был на заседании некоторое время и слышал, что они хотят расширить древний Шелковый путь до крупного торгового маршрута вдоль западной территории, и наши две страны направят войска для его охраны и обеспечения взаимообмена. Нарисовав императору небывалые финансовые перспективы, он довел его до трепета».

Шэнь И рассмеялся: «Торговля - это же хорошо, о чем ты переживаешь?»

«Я не говорил, что это плохо - просто я мало знаю о торговле», - сказал Гу Юнь, - «но я все равно думаю, что если иностранцы будут торговать с нами, они не обязательно получат выгоду».

Тогда какой смысл было пройти такой долгий путь, если это не сулит им выгоды? Будто у них есть скрытые мотивы.

Это была правда.

Западные товары поступали в Великую Лян со времен правления императора У, и эти застекленные лампы и западные декорации были новинкой в течение нескольких лет, но, к сожалению, они просуществовали недолго.

Приток западных товаров был изысканным, но многие устройства должны были использовать цзылюцзинь, и как только они попадали на Центральные равнины, черный рынок пурпурного золота косвенно разгорался.

Император чувствовал, что если так пойдет и дальше, то страна попросту развалится.

Для того чтобы строго контролировать частное использование цзылюцзиня, он издал четыре указа в один день, требуя от всех регионов расследовать частное использование фиолетового золота, арестовав и убив несколько человек, и наказав всех их за заговор против государства, без какой-либо терпимости.

Затем Лин Шу взял на себя инициативу и собрал большую группу гражданских инженеров, которые согласились работать сверхурочно, чтобы произвести кучу копий западных товаров с аналогичными функциями, но работающими от сжигания угля или вращения шестеренок...

Жесткий нож блокировал экспорт пурпурного золота, но мягкий нож отрезал рынок для западных товаров. Даже имея пурпурное золото,  кто бы не предпочел использовать более дешевое топливо? Кроме того, западные картины были вычурными и, в глазах китайцев, несколько непривлекательными.

Подлинные западные товары вскоре были заменены подделками, а товары иностранных купцов в Среднем царстве ценились не слишком дорого.

Напротив, именно изделия из тонкого шелка, как говорят, пользовались успехом у иностранцев.

Гу Юнь сказал: «Раз нет выгоды, то, возможно, нет и добрых намерений».

Шэнь И на мгновение замолчал: «Что думает Его Величество?»

Уголки рта Гу Юня изогнулись, показав улыбку, которую нельзя было назвать кислой или острой, и он сказал:

«Император набрался смелости, он думает, что с моим Железным батальоном Сюань, охраняющим северо-запад, Лян будет неуязвима для мечей и копий, я даже сам не знал, что я настолько способен, думаешь, я должен беспокоиться?»

Шэнь И задумался на мгновение и спросил: «Император сказал это тебе в лицо?»

Гу Юнь горько улыбнулся: «Он не только сказал мне это в лицо, но даже подарил мне лисий мех».

Трудно было не думать о том, что имел в виду император, когда дарил ему зимнее пальто, ведь все при дворе знали, что маршал Гу круглый год ходит в одном ханьфу, и что он утеплял одежду только тогда, когда сталкивался со снежной бурей за пределами страны.

Шэнь И молчал.

Гу Юнь: «Я почти уверен, что должен вернуться на северо-запад после Нового года, император не может спать спокойно пока Железный батальон Сюань остается в северном лагере».

Тысячи миль рек и гор сгустились в одну линию при словах нового императора и надавили на плечи маркиза Аньдина.

Все верили, что пока маршал Гу подчиняет себе три великих фракции Железного лагеря, он непобедим и всемогущ в бою. Эта сила была одновременно опорой нового императора и страшила его сверх меры.

Он полагался на него и боялся его одновременно.

Гу Юнь пошутил: «А что ты скажешь, если я однажды возьму и умру?»

Лицо Шэнь И изменилось: «Откуда такие нелепые мысли, а?!»

Гу Юнь не слишком беспокоился:

«Чего бояться, жизнь и смерть - это судьба, богатство и удача – зависят от неба. Наша семья Гу не славится долгожителями, не только это, но даже по части детей мы не очень успешны, вырождаемся поколение за поколением. Старый маркиз видел меня каждый день и вздыхал долго и коротко, как будто предвидя… что не будет у меня наследника».

Шэнь И перебил: «Разве у тебя нет Четвертого Высочества?»

Гу Юнь покачал головой: «Мальчик не станет жить в тумане и есть песок... тц, сегодня хороший канун Нового года, почему мы говорим об этих вещах? Иди и закажи мне «красного змея», я еду домой за сыном».

С этими словами он погнал коня вперед, оставив Шэнь И позади.

Шэнь И сердито прорычал: «Ты не мог сказать мне раньше, во всем городе всего двадцать красных змеев, как мы можем заказать одного в последний момент?»

Гу Юнь: «Ты уж как-то реши...»

Слово «это» полетело вниз, овеваемое северо-западным ветром, и размазалось по лицу Шэнь И, когда маркиз Аньдин скрылся вдали, поднимая снежную пыль.

В самый разгар вдумчивого чтения, дверь внезапно распахнулась снаружи, и ветер и снег обрушились на Чан Гэна, разбросав рисовую бумагу на его столе.

Единственным человеком, который мог нарушить тишину и покой его уединения, был Гу Юнь, поэтому Чан Гэн беспомощно обернулся: «Ифу…»

По обе стороны от Гу Юня прыгали и махали руками Гэ Пансяо и Цао Нянцзы:

«Старший брат, старший брат, маркиз сказал, чтобы мы покатаемся на красном змее».

Чан Гэн: «......»

Единственная причина, по которой он покидал свой дом в прошлом и ходил на склон генерала, чтобы попрактиковаться с мечом, заключалась в том, что его собственный двор был недостаточно большим.  Но с тех пор, как он прибыл в резиденцию маркиза, у него не было желания выходить на улицу и выпускать пар.

По его мнению, нет ничего плохого в том, чтобы сидя у домашнего очага, согреть пару бутылок вина и поболтать во время праздничного вечера.

Что это за развлечение - выходить на улицу, глотать ветер и наблюдать за шумными людьми?

Гу Юнь уже взялся снимать верхнюю одежду: «Поторопись, и не мешкай, дядя Ван сказал, что ты не выходишь из дома с тех пор, как поселился здесь, ты что, выращиваешь грибы?»

При мысли о «грандиозном зрелище» столицы с ее толпами людей у Чан Гэна по всему телу пробегали мурашки, даже если он проведет время с Гу Юнем.

Ему не хотелось идти с Гу Юнем, поэтому он тянул время и оправдывался:

«Ифу, есть правила, как встречать Новый год, кто-то должен остаться, чтобы следить за домом, я!...»

Не особо вникая в речь мальчика, Гу Юнь резво обернул его своей теплой накидкой и стал обращаться с ним, как с бревном, которое может говорить. Взвалив Чан Гэна на плечо, он вынес его из дома.

«Маленький сопляк, а так много болтает».

Глава 22 - Красный змей

Тело Чан Гэна от смущения покрылось алыми пятнами от кожи головы до пяток, и он был так взбешен, что даже не мог кричать от гнева.

Однако Цао Нянцзы очень завидовал такому обращению, и даже с вожделением смотрел на спину маршала Гу, нашептывая и почти кусая толстое маленькое ухо Гэ Пансяо:

"Я бы отдала свою жизнь, чтобы маркиз хоть раз понес меня на своем плече!"

Мальчик тут же вытер нос, принял твердую стойку лошади, подтянул живот и сказал: "Давай!"

Он задержал дыхание, как будто ему предстояло нести большой мешок, и похлопал себя по плечам, как будто собирался умереть, говоря: "Забирайся!"

Цао Нянцзы на мгновение поднял на него глаза, сплюнул и сердито сбежал, решительно направившись вперед.

В канун Нового Года комендантский час был отменен.

Оказавшись снаружи, Гу Юнь наконец вспомнил, что нужно поберечь достоинство своего крестника, и опустил его на землю.

Чан Гэн вырвался вперед с напряженной прямой спиной, которая могла запросто служить флагштоком, и с недовольством шагал один. Молодой человек имел все шансы стать высоким и сильным мужчиной в будущем, а пока что на его плечах мягко развевалась теплая накидка, наброшенная заботливым отцом.

Гу Юню пришлось догонять мальчика, чтобы как обычно не чувствуя за собой никакой вины, нагло спросить:

«Почем выглядит так, словно ты сердишься?» - он снова набросил руку ему на плечо.

Чан Гэн тут же стряхнул его руку и ледяным тоном ответил:

«Разве у меня есть такое право?»

«Но ты весь день сидишь в доме, неужели ты не страдаешь от этого? Таким детям, как ты…»

Он прервался на полуслове, встретив тяжелый взгляд, который даже внушал страх. Гу Юнь быстро понял, где ошибся и исправился:

«Таким молодым людям стоит выходить на улицу и жить полной жизнью. Неужели ты уже так много прожил, что устал от людей?»

Чан Гэн был не готов дать ответ на такие очевидные слова Ифу, и уже почти оттолкнул руку Гу Юня, который не сдавался и тянул его на гуляние. Однако коснувшись его пальцев, он вздрогнул от неожиданности – рука Ифу была ледяной.

Теперь уже сам Чан Гэн схватил руку Ифу, которая практически посинела от холода, будто принадлежала мертвецу.

Внутри этого человека не пылал Цзылюцзинь, который мог бы его согреть, поэтому, как он мог бегать посреди зимы в одном тонком ханьфу? Разумеется, он замерз.

Прямо таки с жиру бесится!

Чан Гэн внезапно так огорчился, что в его сердце вспыхнул огонь. Он нахмурился и тут же стащил с себя теплый плащ, скорее водружая его на плечи Гу Юня.

Ифу милостиво позволил ему завязать тесемки на воротнике, в душе испытывая отцовскую гордость и радость. Он улыбнулся, пользуясь сыновней почтительностью Чан Гэна, размышляя внутри себя:

«Хорошо, что у меня есть такой сын, как Чан Гэн, но когда этот ребенок выпорхнет из гнезда, мне стоит задуматься о собственном малыше, я даже не возражаю, чтобы это была девочка».

В канун Нового Года город сотрясался от звука хлопушек, гонгов и барабанов. Красная бумага летела со всех сторон в вихре, словно разноцветные мотыльки. И повсюду были толпы народу…

У Чан Гэна натурально покалывало кожу на голове от одного взгляда на это – словно весь мир собрался в этом маленьком городишке.

Даже в сравнении с Янь Хуэем, где каждый год люди спускались к реке, чтобы взглянуть на гигантского змея – эта толпа была намного больше.

И Гу Юнь, который заставил его выйти, и толстяк Гэ, и госпожа Цао, которые были так взволнованы в этот момент, выглядели для Чан Гэна непостижимо.

Он схватил холодную руку Гу Юня, пытаясь согреть ее как можно сильнее, и в то же время не сводил глаз с двух деревенских детей, которые оглядывались по сторонам, волнуясь, что они могут потеряться.

Несмотря на то, что вокруг было несколько охранников из Железного батальона Сюань, он все равно был очень встревожен.

Возможно, некоторые люди рождены для того, чтобы паниковать и беспокоиться.

В этот момент в воздухе раздался протяжный звук, похожий на свист ястреба и крик журавля, и толпа радостно закричала.

"Красный змей!"

"Смотрите, летит первый в этом году Красный змей!"

Дабы защитить столицу от нападения, в том числе с воздуха, на всех девяти воротах города стояли огромные механические арбалеты Байхун. Даже, если Черные Ястребы слетятся сюда, их тут же собьют, потому что безопасность столицы Императора имеет первостепенное значение.

Но все подобные предосторожности не распространялись на празднование Нового Года.

Широкая дорога выходит из Имперского города, и там стоит символ всей Центральной равнины - "Башня коршуна Ци Юань".

Говорят, что когда представители Запада прибыли в Китай на своих кораблях, единственными двумя местами, о которых они знали, были Императорский дворец и Башня Ци Юань.

Она была возведена покойным императором в двадцать первом году эпохи Юань Хэ на урезанные военные средства, чтобы принимать гостей со всего мира, и была настолько великолепна, что была разделена на две зоны, северную с рядом куполообразной башней, названной "Башня Великолепного вида", и южную с высокой платформой, которую некоторые люди втайне дразнили "Собирателем звезд".

Располагаясь на севере и юге, башня и императорский дворец стали обозначением направления.

По традиции, в каждый Новый Год, башня "Великолепного Вида" становилась средоточием бурлящего праздника. Со всей страны сюда приезжают знаменитые актеры, а также певицы, чтобы хотя бы раз блеснуть перед толпой в танце или песне. В то же время башня "Собиратель звезд" была переполнена аристократами и высокопоставленными чиновниками.

Примерно в седьмом часу в небо взмывали два десятка «Красных змеев».

По своему устройству Красный змей практически полностью повторял своего старшего брата – Гигантского змея. Но, если от упоминания последнего, варвары впадали в страх, то Красный змей использовался только для развлечений.

Огромное судно было украшено по бокам огненно-красными кои. Для того, чтобы подняться в воздух, использовались пылающие плавники – в количестве восьмидесяти одного. Корабль крепился к платформе башни сетью веревок.

Больше всего людей привлекал великолепный вид, который открывался с палубы Красного змея. Только так можно было наблюдать парящие фонари и красные стены императорского дворца. На корабле были уютные каюты, а еда и напитки передавались по веревкам.

Гу Юнь шел впереди, а трое детей – следом за ним гуськом, проходя по узкому мостику, который вел на верх башни. Охрана на башне была ошеломлена при виде маркиза Аньдина, но Гу Юнь прервал жест почтения и просто сказал:

«Оставьте это, я привел детей развлечься. Генерал Шэнь тут?»

К нему тут же подошел слуга:

«Господин, генерал Шэнь дожидается вас на борту Красного змея».

Гэ Пансяо спотыкался от волнения и смотрел на Гу Юня с восторгом:

«Маркиз Аньдин, мы, правда, отправимся на небеса?»

«Не спеши. Небеса нам откроются лишь через много лет, а пока мы просто слегка приблизимся к ним».

Вокруг непрестанно болтали взрослые, желая друг другу счастливого будущего, рассыпаясь в лести и красноречии, но, слушая их, Чан Гэн мечтал о волшебном способе их всех заткнуть, чтобы воцарилась тишина.

Внутри теплой каюты «змея» было довольно уютно, что позволило Гу Юню тут же сбросить накидку на кресло.

Генерал Шэнь хорошо позаботился о том, что стол был празднично уставлен множеством блюд. Кроме них там были и другие молодые люди, в основном слуги – мужчины и женщины, а некоторые даже бросали на Аньдинхоу смелые взгляды.

Гу Юнь смотрел во все глаза на праведника Шэня, который вопреки своему ханжеству собрал в одном помещение столько легкомысленных и изворотливых юнцов. Это было тем странно, что Шэнь И избегал даже смотреть на то, что может осквернить его вкус, включая картины западных художников. Гу Юнь настолько удивленно смотрел на своего друга, что генерал Шэнь наклонился и объяснил:

«Как только его высочество Вэй прослышал, что вам нужен Красный змей, он настоял обо всем позаботиться и передал этот корабль для маркиза Гу».

От избытка мыслей Гу Юнь замер, сдерживая ответ.

Дождавшись этой паузы, человек из обслуги судна подошел к Андиньхоу, чтобы спросить:

«Господин, можно ли прогреть двигатель?»

Гу Юнь все еще был на своей волне и спустя несколько мгновений кивнул:

«Начинайте и пусть люди, охраняющие палубу, спустятся на ужин. Сегодня посторонних не будет, поэтому нет нужды нести почетный караул».

После полученного приказа, корабль огласил долгий сигнал и в каюту Гу Юня вошли его подданные из Железного Батальона Сюань. Встав рядом, они в унисон обратились:

«Приветствуем великого маршала Гу!»

Однако грозность черной брони испортила расслабленную атмосферу в помещении, придав ей немного тревожный оттенок.

Слуги отступили назад, но одна молодая девушка смело улыбнулась Гу Юню. Однако маршал привел с собой трех детей, и это было неподходящее время для взрослых забам, поэтому все ограничится взглядами.

Шэнь И был такого же мнения и он предупреждающе кашлянул, одновременно отводя взгляд.

Гу Юнь досадовал:

«Вэй-ван довольно зрелый человек, но все еще устраивает такие праздники…»

Шэнь И улыбнулся.

Трое мальчиков увлеченно следили за пылающими крыльями Красного змея и не замечали того, о чем беспокоились взрослые.

В момент, когда разогретый воздух вырвался из крыльев, Цао Нянцзы воскликнул, а Чан Гэн чуть не упал, цепляясь за раму окна каюты. В этот же момент судно начало вибрировать и подниматься.

Яркие, ослепительные фейерверки взорвались над платформой "Собирателя звезд", вокруг них кружили двадцать Красных Змеев.

На платформу вышла танцовщица в алом платье с пипой. Она искусно аккомпанировала сама себе, пела и пританцовывала перед зрителями.

Гу Юнь и Шэнь И решили отведать вина, глядя на выступление.

«Это отличное вино с запада было частью подати, которую мы получили в первый год после подавления восстания. Яшмовая чаша и лучшее вино – для настоящего героя, ты должен его отведать!» - сказал Шэнь И.

Глядя на чашу, выражение лица Гу Юня стало более мечтательным, под стать очарованию праздника. Но после одного глотка он отставил напиток. Хотя вино было хорошим, но правда в том, что Гу Юнь, как правило, чувствовал себя паршиво.

«Достаточно» - ответил он, - «это вино мне не по вкусу, замени его на рисовое. И я никакой не герой, а обычный трус. А вы присаживайтесь, не беспокойтесь о детях, они не голодны».

Чем больше он говорил, тем сильнее чувствовал, что его зрение стало ухудшаться, он даже ущипнул себя за переносицу. Последний раз он пил лекарство несколько дней назад и его эффект вот-вот сойдет на нет.

«Маршал?» - позвал его обеспокоенно Шэнь И.

«Все в порядке» - он встряхнул головой и поднял чашу с уже другим вином, поздравляя сидящих за столом.

«Передо мной – могущественные воины Великой Лян. Бесстрашные солдаты, сражавшиеся рядом со мной. Пусть мы не накопили богатства, славы или власти, знали лишь суровую жизнь на границе, глотали песок за гроши… Вы все заслужили почет, и это вино я пью за вас, братья!»

Выпив первый раз, он пополнил свою чашу и снова произнес:

«Также я хочу поднять тост за наших братьев, которые пали на западной границе. Я был еще слишком молод и неопытен и по моей вине многие из них не вернулись домой…»

Шэнь И быстро вмешался:

«Маршал, уже почти Новый Год, достаточно слов».

Со слабой улыбкой Гу Юнь опустошил свой кубок и тут же наполнил заново:

«И третий тост я поднимаю за Владыку неба и земли. Пусть боги будут благосклонны к душам моих собратьев, которые пали в бою».

Все это время Чан Гэн тихо стоял у окна, но в какой-то момент совсем перестал в него смотреть. Он во все глаза смотрел на Гу Юня, неведомо когда повернувшись.

Ифу был разным: полным сил, увлеченным, а также ленивым и бесстыдным. Но он еще не видел, чтобы Гу Юнь залпом с горечью пил за усопших. Чан Гэн не знал такого Ифу.

Продолжая думать о странностях Гу Юня, Чан Гэн поймал себя на мысли, что тот и не злился никогда, и в принципе, редко демонстрировал раздражение или изнеможение. Да, он любил подразнить приемного сына ради забавы, и его веселило, когда тот обижался, возможно, это было мило в его глазах. В этом человеке была доброжелательность… но одновременно он бывал раздражающим.

И все же, если так подумать, эмоции и чувства Гу Юня были словно за семью печатями и Чан Гэн их не наблюдал.

Возможно, потому что он был еще ребенком и от него никакого проку.

Неожиданно, Чан Гэн испытал острое желание немедленно повзрослеть и стать сильным.

Крик Гэ Пансяо невольно отвлек его от этих мыслей:

«Маршал Гу, генерал Шэнь! Человек с запада заставляет диких зверей танцевать!»

Глава 23 - Свирепый тигр

Гу Юнь медленно достал монокль и приложил его к переносице. Он небрежно подошел к Чан Гэну, открыл окно и, прищурив глаза, посмотрел вниз на платформу.

Монокль был снабжен тонкой цепочкой из белого золота, висевшей за ухом, закрывавшей один глаз цвета персика, отчего переносица казалась более прямой. От всего его темперамента вдруг исходила холодная аура, напоминающая животное в человеческой одежде.

Чан Гэн некоторое время смотрел на него и спросил:

«Ифу, что ты надел?»

Гу Юнь поддразнил его:

«Небольшой аксессуар от иностранцев с Запада, хорошо смотрится? У них там это модно. Позволь мне позже прогуляться по западной границе и привести для тебя западную мачеху, хорошо?»

Чан Гэн: «...»

Низкорослый солдат, принадлежащий к фракции Черного Орла, попытался разрядить тяжелую атмосферу в комнате. Он умно сказал:

«Маршал, вы же даже не кровный отец этому мальчику!»

Гу Юнь беззаботно рассмеялся.

Маленький солдат покачал головой и сказал:

«За последние несколько лет мир стал другим, и сердца людей тоже изменились. Раньше женщины ценили наши достоинства и темперамент, нам не нужно было беспокоиться. Но теперь все наоборот, их волнует только то, красив мужчина или нет. Маршал, мы, братья, одиноки не потому, что некрасивы, а просто потому, что родились не в ту эпоху».

Местной особенностью лагеря Черного Железа были одинокие мужчины. Услышав эти слова, все остальные шумно закивали.

Гу Юнь громко рассмеялся:

«Отвали, не надо меня в это впутывать! Кто тут некрасивый? Я - цветок трех фракций Железного батальона, чья репутация простирается далеко за океан!»

Группа грубых и неотесанных военных была шокирована бесстыдством своего маршала, и у них не было другого выбора, кроме как разразиться смехом. Шэнь И холодно заметил:

«Маршал, если вы прекрасны, как цветок, почему вы не можете найти себе жену?»

Обида Гу Юня была высказана всего одним предложением - маршал Гу вынужден был прикрыть грудь и сказал:

«Я подожду, пока цена поднимется, все хорошее нужно приберечь напоследок. Что ты вообще понимаешь в этом?»

Говоря об этом вопросе, нельзя было возлагать вину на Гу Юня.

В те времена чувства бывшего императора к нему были весьма противоречивы. Он любил Гу Юня, но в то же время относился к нему с опаской. В детстве все было хорошо, но с возрастом женитьба молодого маркиза стала рыбьей костью, застрявшей в горле бывшего императора.

Выбрав кого-то из малоизвестной дворянской семьи, он боялся, что люди будут критиковать его за то, что он плохо обращался с потомком верного подданного. Бывший император не мог помешать народу болтать об этом, какими бы ни были его доводы.

Но если бы он выбрал кого-то из очень влиятельной семьи, то не испытывал бы ничего, кроме беспокойства.

Оба варианта были сложными, и возможно, в тот год, столкнувшись с этой дилеммой, бывший император желал бы, чтобы Гу Юнь был всего лишь маленьким евнухом.

Вопрос о женитьбе маркиза Гу долго тянулся и откладывался, и, наконец, император выбрал дочь великого ученого Го.

В семье Го из поколения в поколение рождались высокообразованные ученые, они были одновременно влиятельны и имели хороший нрав. Юная леди Го была прекрасна, как орхидея, ее таланты и знания славились по всей столице. В тот году вместе с женой коронованного принца - нынешней императрицей - они составили пару столичных красавиц.

В этом выборе не было никакой личной выгоды, и он не опозорил Гу Юня. Но было очень странно: с момента помолвки этот знаменитый цветок словно покрылся инеем.

Она начала болеть и с каждым днем становилась все слабее и слабее - в конце концов, не дожидаясь победного возвращения Гу Юня с фронта, госпожа Го ушла из жизни.

Подумав об этом, можно сказать, что было много людей, чьи жены ушли в небытие, это не было чем-то необычным, не говоря уже о невесте, которая еще не была обвенчана. Но поскольку дело касалось Маркиза Гу, людям было трудно не вспомнить его одинокого деда, потерявшего всех своих жен и детей, и уход из жизни родителей Гу Юня, когда он был еще столь юн.

Вот так репутация маркиза, чья судьба противоречила судьбе его собственной жены, начала распространяться по всей столице. Быть замужем за маркизом Гу было большим благословением. Помимо многих преимуществ, не нужно было прислуживать родственникам.

Но, даже став обладательницей таких небесных даров нужно все еще оставаться живой, чтобы насладиться ими.

Позже Гу Юню пришлось бегать туда-сюда между Северной границей и Западным Регионом, он не возвращался в столицу последние четыре-пять лет, и не было возможности позаботиться об этом вопросе.

Теперь, когда прежний император почил, вопрос жениться Гу Юня и вовсе остался в подвешенном состоянии. И хотя нынешний император был старше Гу Юня на несколько лет, он с детства называл Гу Юня «королевским дядей».

Их разделяло одно поколение. Даже если один был монархом, а другой – подданным, ему все равно было неудобно распоряжаться брачными узами Гу Юня. У самого Гу Юня не было сил на это, поэтому дело отложили до сегодняшнего дня.

Шэнь И не стал его щадить: «Поднять цену? Кому ты хочешь продать себя?»

Гу Юнь поднял глаза и увидел, что Чан Гэн пристально смотрит на него. Гу Юнь понял, что парень беспокоится, что после женитьбы маршал больше не будет его любить.

Он поднял руку и погладил Чан Гэна по голове, пытаясь утешить: «Мне нравится тот, кто умный, нежный и добрый. Будь уверен, я точно не приведу льва хадуна*, чтобы обижать тебя».

* термин, обозначающий свирепых и жестоких женщин.

Эта фраза словно проделала дыру в груди Чан Гэна, казалось, что непристойные мысли, которые, как ему казалось, он успешно подавил, использовали этот шанс, чтобы снова вырваться наружу и наделать шума, наполняя его печалью и безнадежностью, не имея места, куда их выпустить. Он заставил себя выдавить жесткую улыбку.

С тем же усилием, с каким он каждую ночь заставлял себя заснуть.

В этот момент на платформе внезапно раздался шум - смесь барабанного боя и радостных возгласов. Несколько западных людей, танцевавших с обезьянами и попугаями, ушли со сцены. После этого на платформу поместили большую железную клетку, накрытую отрезом ткани.

Западный клоун в белом гриме крутился и вертелся, устанавливая большой пылающий обруч, и после того, как он некоторое время висел и позировал, пытаясь возбудить любопытство и интерес толпы, ткань была, наконец, сорвана.

В клетке сидел огромный тигр!

Гэ Пансяо высунулся всем телом из окна и спросил:

«Это настоящий или поддельный? Это настоящий тигр?»

Клоун открыл железную клетку и вывел тигра за ошейник.

Неизвестно, было ли это из-за большого количества людей, но тигр выглядел раздраженным и беспокойным. Он не переставал делать резкие движения. Гу Юнь нахмурился и холодно сказал: «Эта группа иностранцев действительно знает, как нужно действовать. Привести такого дикого зверя на празднование Нового года – что за дела!»

Гу Юнь позвал: «Сяо Цзя!»

Молодой солдат Черного Орла, который только что больше всех говорил, ответил:

«Слушаю!»

Гу Юнь: «Пойди, скажи охране, чтобы присматривали, внизу бесчисленное количество зрителей, не дай ничему случиться».

Сяо Цзя, получив приказ, немедленно спрыгнул прямо с террасы «Красного змея». Место, где они сейчас находилось, было в тридцати метрах от земли. Его тень мелькнула, оставив в воздухе тонкий белый пар, а затем исчезла в мгновение ока.

Посреди громких звуков встревоженный тигр начал неохотно прыгать через огненное кольцо, его морда выглядела свирепо, как будто его заставляли действовать против воли.

На башне «Собирателя звезд» раздавалась волна за волной аплодисментов и криков, каждый следующий громче предыдущего. Некоторые начали бросать деньги вниз в пылу азарта.

Во время просмотра представлений нередко возбужденная толпа бросала несколько безобидных монет вниз на платформу. Так поступали многие, но сегодня никто не знал, откуда, но один беспечный и глупый зритель бросил прямо вниз золотые листья.

Оживленная толпа, наблюдавшая за происходящим под сценой, внезапно взорвалась, раздалось множество криков «Смотрите, здесь золото, золото!»

Но прежде чем кто-то успел добраться до золота, тигр, прыгавший через пылающий обруч, пришел в ярость. Он зарычал и развернулся, отхватив руку незащищенного клоуна.

Рука и плечо клоуна были мгновенно разорваны. Он издал пронзительный крик.

Тигр зарычал, вырвался из-под контроля и устремился к морю людей под платформой.

Люди из внутреннего круга были совершенно напуганы зверем и пытались спастись бегством, в то время как люди из внешнего круга все еще не понимали, что происходит. Каким-то образом услышав, что внутри люди сражаются за золото, они продолжали протискиваться внутрь.

С обеих сторон, один толкал, другой пихал, никто не мог сдвинуться с места.

Кто-то кричал «золото», другой кричал «тигр». Некоторые падали на землю, не в силах подняться. Ситуация быстро погрузилась в полный хаос.

Охранники также были попираемы толпой. На башне Ци Юань не было недостатка в чиновниках и служащих - многие из них не считались с жизнью простых людей.

В спешке они беспокоились только о своей собственной, и даже, убегая, они не забывали о своем статусе, приказывая слугам расчищать им путь. Гу Юнь схватил Чан Гэна за плечо и оттолкнул его назад, затем поднял стрелу и лук, которые Шэнь И повесил за дверью и сказал ему:

«Не высовывайся».

Сидевшие за столом воины Железного батальона вскочили.

Шэнь И ухватился за локоть Гу Юня и промолвил: «Твои глаза...»

Чан Гэн резко обернулся, он сразу же поднял голову и задумался: «Глаза? Что случилось с его глазами?»

Гу Юнь проигнорировал это и отдернул руку, затем пинком открыл дверь «Красного змея».

Сверху спрыгнуло несколько орлов, которые летели низко над землей. Несколько маленьких фейерверков вспыхнули холодным светом. Другой солдат в стальных доспехах, стоявший на возвышении, начал взбираться по сигнальному шесту Красного змея, держа в руке тунхоу. Он крикнул в сторону хаотичной толпы: «Маркиз Гу здесь, не устраивайте беспорядков! Без паники!»

Это предложение было более действенным, чем священный указ императора. Многие люди инстинктивно прекратили толкаться и пихаться, услышав три слова: маркиз Гу здесь.

Издалека донесся рык тигра, и разъяренный зверь, словно молния, бросился на молодого человека на своем пути, орудуя когтями. Гу Юнь встал на корму корабля, украшенного алыми кои, облокотился на окно, наклонил тело и стал натягивать тетиву.

Его монокль все еще сидел на переносице - никто никогда не надевал монокль для стрельбы, эта штука приводила к неточности фокуса. Поле зрения становилось размытым. Его тонкая одежда развевалась на горячем ветру, его фигура излучала непередаваемое высокомерие. Это действительно было похоже на стрельбу из лука с закрытыми глазами.

Однако Шэнь И знал, что если Гу Юнь в этот момент снимет свой монокль, то не сможет отличить человека от зверя, что, по сути, не сильно отличалось от закрывания глаз.

Почему его лекарство переставало действовать в такой критической ситуации?

Руки Шэнь И непроизвольно покрылись тонким слоем пота, спина напряглась.

В этот момент Гу Юнь отпустил тетиву.

Глава 24 - Черный монах

Его глаза были ясными, а внутри, казалось, было море безмятежных звезд.

***

Стрела была похожа на метеор, летевший прямо сквозь сложную паутинно-веревочную сеть под двадцатью парящими красными змеями и пронзила затылок тигра. Неизвестно, какой силой обладала стрела, но она прямо пронзила толстый и большой череп зверя. Он покачнулся, а затем рухнул на землю, умерев прежде, чем успел издать какой-либо звук.

Руки Гу Юня не остановились на этом, он снова потянул тетиву со второй стрелой, прислонившись спиной к дверному косяку, затем повернулся под углом. Почти не целясь, стрела была выпущена. Целью был тот, кто бросал золотые листья на смотровую площадку.

На палубе раздался крик, стрела скользнула мимо головы иностранца, пригвоздив его шляпу к ближайшему столбу, хвост стрелы все еще сильно вибрировал от приложенной силы.

Мужчина свалился со стула на пол.

Гу Юнь убрал лук. Он повернулся к солдату из Черного батальона на столбе:

«Это заговор с целью навредить людям, арестовать его для допроса».

Только теперь человек, которого прижал тигр, медленно собрался с силами, издавая небольшие всхлипы.

Окружающие люди были в таком же напуганном состоянии, и кто-то двинулся вперед, чтобы помочь ему выбраться.

Под платформой Собирателя звезд, неприметная и худая фигура исчезла в толпе, воспользовавшись суматохой, чтобы пробраться наружу и сесть на лодку, которая была недалеко оттуда.

Как только он прибыл, он развязал свой платок, который скрывал темные волосы мужчины, вид его несколько напоминал людей Центральных равнин. Его быстро пустили в комнату внутрь, чтобы встретиться с тем, кто его ждал.

Это был мужчина средних лет, одетый в белую одежду и красный халат со сложной вышивкой. Рядом с ним стоял странной формы зловещий скипетр, его вьющиеся, темно-каштановые волосы были аккуратно причесаны и рассыпаны на плечах, а на пальце сверкало большое церемониальное кольцо.

Это был гонец, посланный Верховным Понтификом.

Маленького роста черноволосый иностранец почтительно опустился на одно колено:

«Почтенный Епископ».

Верхняя часть тела епископа слегка наклонилась вперед, показывая, что он слушает.

«Я боюсь, результат именно такой, как вы и предсказывали», — сказал мужчина. «В сердце жителей Востока, Гу и его семья несут какое-то символическое значение. Пока «черный ворон» летает по ночному небу, даже столкнувшись с большим кризисом, эти глупые люди будут слепо объединяться, как стадо овец, нашедшее свою овчарку. Эту их необоснованную веру трудно понять, учитывая, что, по моему мнению, многие из них даже не знают полное имя Гу Юня».

Епископ на мгновение задумался: «Семя» не причинило никаких жертв?».

«Почти нет» - склонил голову мужчина: «Маркиз Гу тоже оказался на «Красном змее», я не узнал, успели ли его люди вскоре рассредоточиться, чтобы смешаться с толпой, или наши люди потеряли следы их местонахождения. А может, он сам обладает исключительной способностью чувствовать критические ситуации. Как только мы посадили семя, чернй ворон сразу отреагировал. Гу убил семя одним выстрелом стрелы с палубы Красного змея и в то же время арестовал «сеятеля» на месте».

Епископ откинулся на резном стуле, поглаживая пальцами бороду: «Это не личная заслуга Гу, а совокупность опыта, накопленного тремя поколениями. Жители Центральных Равнин слепо доверились этому черному ворону, вознеся Гу на пьедестал своей слепой верой».

Темноволосый мужчина: «Церковь долго обсуждала, почему в восточном обществе часты разрозненности, но почему-то их люди были в состоянии поддерживать этот разорванный мир. Я думаю, что эта вера в Гу также является одной из причин».

Епископ встал и сделал несколько шагов по лодке, заложив руки на спину.

«Это наш шанс»  пробормотал он, «и вовсе не несчастный случай —  надо написать Понтифику, мы сможем получить Лу Лан*, немедленно приступайте к действиям».

*Лу Лан — страна, расположенная вдоль Шелкового пути.

В это время ситуация на башне окончательно стабилизировалась. Королевская гвардия быстро прибыла на помощь, и Гу Юнь понял, что его работа здесь сделана. Он сделал жест Шэнь И, показывая, что им пора уходить. Его зрение было уже очень размыто, и его слух также ухудшался, окружающий шум суматохи постепенно становился тише.

Гу Юнь сказал солдату из Черных Ястребов:

«Я иду вперед, чтобы кое о чем позаботиться. Вы следуйте за Его Высочеством. Если он захочет пойти домой, подождите, пока все не уляжется, прежде чем вернуться. Если дети хотят еще немного поиграть на Красном змее, пусть будут. Я не знаю, будет ли кто-то выступать дальше».

Чан Гэн спросил: «Ифу, а ты?»

В этот момент Гу Юнь больше не мог слышать, что он говорил. Он просто похлопал мальчика по плечу и поспешил уйти.

Грохочущий звук под их ногами стал громче, Красный змей медленно приземлился на платформу. Гу Юнь и Шэнь И вышли бок о бок. Ночной мороз был сильным. Чан Гэн держал в руке плащ, оставленный Гу Юнем обеими руками, пытаясь догнать их, но солдат Черного Ястреба помешал ему.

«Его Королевское Высочество, пожалуйста, оставайтесь. Господин маршал не носит зимней одежды в столице. Ситуация снаружи все еще не безопасна, пожалуйста, оставайтесь под присмотром этого подчиненного».

В душе Чан Гэна вдруг зародилось подозрение - почему он не наденет плащ? С телом Гу Юня это происходит явно не потому, что он не боялся холода.

Еще он вспомнил слова «твои глаза», которые Шэнь И выкрикнул с беспокойством, что также заставило его почувствовать, словно кость застряла в горле.

Чан Гэн не мог не вспомнить о «притворяющимся слепым и глухим» Шэнь Шилю в городе Яньхуэй. Конечно, глаза и уши Шэнь Шилю частично мешали ему насмехаться над ним, но Чан Гэн подтвердил, что были ситуации, когда он действительно не мог видеть. Было ли это просто для того, чтобы одурачить Сю Нян и тех варваров, которые намеревались проникнуть на северную границу?

Чем больше он думал, тем больше у него было поводов беспокоиться. Сердце Чан Гэна внезапно наполнилось тревогой, и пока солдат со всеми предосторожностями не проводил их обратно в имение маркиза, чувство тревоги все не утихало.

Чан Гэн вернулся в свою комнату, он не мог заснуть даже после того, как долго ворочался. После отправки Цао Нянцзы и Гэ Пансяо ушли, он тихо надел пальто и побежал в комнату Гу Юня ждать.

Покои Гу Юня был очень пустынными, с опрятностью и чистотой, характерной для военных, без чрезмерного убранства.

На столе было несколько книг, использованная паровая лампа и каллиграфия, висевшая на стене:

«Жизни нельзя избежать», похоже, это был почерк Гу Юня.

Помимо новенькой лисьей шубы, висевшей на кровати, спальня маркиза была довольно унылой.

Чан Гэн подождал некоторое время и неосознанно уснул на маленьком столике. Когда его грудь опустилась на стол, он вскоре увидел сон из неприглядных вещей.

Гу Юнь стоял впереди него в туманной дымке. Внутри сна Чан Гэн всегда действовал смелее, чем в реальности. Он интимно притянул Гу Юня сзади, прижав его к груди и позвав: «Ифу».

Гу Юнь медленно повернулся, но его глазницы были совершенно пустыми, а по его лицу текли две струйки крови, похожие на слезы.

«Ты меня зовешь?»

Чан Гэн закричал и сел. Из-за холодного пота на спине он остро почувствовал, как ледяной порыв ветра пронесся через вход. Он посмотрел на человека, вошедшего снаружи в оцепенении.

Гу Юнь не ожидал, что Чан Гэн действительно был в его комнате, он быстро закрыл дверь и спросил:

«Почему ты здесь?»

Его голос был хриплым, и его лицо также казалось нездоровым.

Холодный воздух, застывший в груди Чан Гэна, наконец, смог выйти, когда он увидел Гу Юня. На мгновение он не мог отличить сны от реальности, он почти испытал экстаз от того, что смог испытать что-то снова после того, как думал, что оно уже прошло.

Гу Юнь мгновение постоял у дверного косяка, вытерпел волну головокружения и слабо поманил Чан Гэна:

«Подойди и помоги мне. Завтра я должен отвести тебя во дворец, чтобы поздравить Его Величество с новым годом, нужно постараться завтра вовремя встать».

Чан Гэн взял его за локоть и помог добраться до кровати: «Ифу, что с тобой?»

«На обратном пути меня потащили пить в Северный лагерь, их было слишком много».

Гу Юнь не удосужился снять туфли и упал на кровать навзничь. Он только что принял лекарство, голова еще раскалывалась, он устало сказал:

«Тебе нужно лечь раньше, чтобы выспаться».

Брови Чан Гэна нахмурились — тело Гу Юня действительно пахло вином, но сильного запаха не было, а его речь была ясной, совсем не похоже, что он «выпил слишком много».

Однако он не стал ждать, пока тот спросит снова. Гу Юнь замолчал, заснув в тот момент, когда его голова коснулась подушки.

Чан Гэну пришлось самому снять обувь и носки и натянуть на него одеяло. Он всегда чувствовал холод, идущий от тела Гу Юня и понимал, что очень трудно сделать его теплым. Он разжег паровую жаровню в комнате и стоял у спинки кровати, молча глядя на застывшее лицо Гу Юня.

«Я не позволю моему воображению разыграться».

Он трижды повторил слова про себя, а потом, как встревоженный зверек, чуть приблизился к Гу Юню, словно желая понюхать запах чужого тела, но невольно затаил дыхание.

На следующий день Чан Гэну казалось, что едва он закрыл глаза, чтобы досмотреть кошмар, Гу Юнь уже пришел будить его. Он безрадостно последовал за маршалом Гу во дворец, чтобы поприветствовать своего старшего брата - Императора Лун Аня.

По дороге Гу Юнь сказал: «Независимо от того, как Его Величество относится к тебе, ты не должен обращать на это особого внимания. Когда вдовствующая императрица была жива, она не очень ладила женой императора, но это было делом старшего поколения и не имеет к тебе никакого отношения... черт возьми, какая неудача!»

Чан Гэн рассеянно слушал, когда понял, что он ругается себе под нос. Чан Гэн поднял голову и обнаружил, что Гу Юнь хмуро смотрел на карету.

Это была карета храма Ху Го.

Королевская семья Великой Лян исповедовала буддизм, и даже решительный дедушка Гу Юня не был исключением. Особенно Нынешний император, в каждом случае, когда у него было свободное время, он всегда любил сидеть и обсуждать всевозможные вопросы со старшими монахами.

Но если говорить о самой ненавистной вещи в жизни Гу Юня, то это не иностранцы с четырех сторон, а эти лысые головы.

В частности, у старого стервятника настоятеля храма Ху Го была воронья пасть, и с раннего возраста он утверждал, что Гу Юнь будет терпеть неприязнь и противостоять судьбе всех своих родственников.

Маркиз Гу излил весь свой гнев из-за невозможности жениться на монахов храма Ху Го.

Личный помощник императора Лун Аня - Ли Фэн медленно выбежал, увидев приближающегося Гу Юня.

Мужчина был крепким и почти таким же высоким, как маршал Гу, но в три раза шире. Родился с двумя крошечными ногами, и когда передвигался маленькими шажками, он напоминал дерево с большими листьями, качающимися на ветру очень грациозно.

Фамилия этого человека была Чжу, другие называли его "евнухом Чжу" в личном общении, но за его спиной люди называли его «Чжу-коротконожка».

Чжу-коротконожка имел не очень хорошую репутацию. Он вырастил двух «приемных сыновей» за пределами дворца. Они всегда мазались пудрой и косметикой, и никто не знал зачем.

Из-за того, что Великая Лян расширила свой морской путь, нравы простых людей стали не такими ограниченными, как в предыдущие династии. В каждом чиновнике и дворянстве таилось много постыдных тайн и невыразимых дел, следовательно, дело Чжу-коротконожки было бы ничем, если бы этот евнух не потворствовал своим сыновьям в использовании его, звание и имени для их личной выгоды.

Чжу-коротконожка подошел к Гу Юню и улыбнулся.

«Маркиз и Ваше Высочество уже прибыли? Его Величество беседует с господином Ляо Чи из храма Ху Го. Они проинструктировали, что если вы оба здесь, вы можете смело войти. Главный монах Ляо Чи сказал, что он так давно не видел вас с последнего раза — о, как раз вовремя, господа выходят!»

Во время разговора изнутри дворца вышли два монаха.

Гу Юнь знал того, кто шел впереди, у человека было морщинистое лицо, полное печали, как будто он никогда не ел полноценной еды в его жизни. Это был главный монах храма Ху Го.

Взгляд Гу Юня не мог не упасть на человека позади него. Это тоже монах лет двадцати-тридцати, одетый в белоснежный халат. Его лицо было прекрасно, как картина. Шагая по тропинке дворца в своем чистом и опрятном наряде, он выглядел как божественное существо, идущее по снегу.

Несмотря на то, что Гу Юнь ненавидел лысых, в тот момент он все равно не мог не вспомнить легенду о монахе из прошлой династии, приехавшего в Тяньчжу*.

*ссылка на монаха Сань Чжана в произведении «Путешествие на Запад», который отправился в Тяньчжу, чтобы найти книги Будды.

Молодой монах, словно что-то почувствовал, он поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Гу Юнем. Его глаза были ясными, а внутри, казалось, море безмятежных звезд, которые могли заставить людей утонуть в них от одного лишь взгляда.

Молодой монах сложил руки вместе, приветствуя Гу Юня издалека.

Гу Юнь, казалось, вырвался из сна и отвел взгляд, он подумал: «Что такое, я, что засмотрелся на лысину?»

Он не обратил на другого никакого внимания, грубо отвел взгляд и спросил у Чжу-коротконожки: «Кто этот нежный цветок рядом со старым ослом?»

Чжу-коротконожка наблюдал за тем, как Гу Юнь рос с детства, и понимал его характер. Он быстро ответил:

«Это младший брат главного монаха, господин Ляо Жань, только что вернувшийся из заграничного путешествия».

Гу Юнь подумал: «Что это за имя такое, я почувствовал себя несчастным, просто услышав его»

Кто бы мог подумать, что чем больше он хотел избежать других, тем больше они настаивали на том, чтобы подойти, и поприветствовать его лицом к лицу.

Глава 25 - Расставание

Главный монах Ляо Чи подвел своего очень красивого младшего брата и соединил руки вместе, чтобы поприветствовать Гу Юня, затем ярко улыбнулся:

«Я не видел вас много лет, а маркиз все так же изящен, как и прежде, это действительно благословение для нас, людей Великой Лян».

Гу Юня тошнило от мерзкого лица старика, он подумал: «Да неужели? Не ты ли проклял меня до самой смерти».

Конечно, как маркиз Аньдин, он не мог быть настолько неразумным, чтобы затевать ссору на эмоциях, по крайней мере, на поверхности, он должен был оставаться бдительным. Он лишь небрежно кивнул: «Все благодаря благословению Учителя».

Белолицый монах тоже склонился в знак уважения, но он не сказал ни слова, только мягко улыбнулся, Гу Юнь не мог не взглянуть на него, Ляо Чи объяснил:

«Маркиз, пожалуйста, не вините его, хотя мой младший брат прекрасно понимает учение Будды, но, к сожалению, он рожден, чтобы следовать пути безмолвной медитации».

Гу Юнь был удивлен, неожиданно этот Ляо Жань оказался немым.

Монах шагнул вперед и протянул руки к Гу Юню. Его лицо было очень белым, а от этого брови казались еще чернее, словно кусок обгоревшего дерева на снегу. Если бы он не был монахом, то у него были бы длинные черные волосы, а вместе с красными губами и белыми зубами он был похож на завораживающее божество из белого фарфора.

Гу Юнь слегка нахмурился, размышляя: «Что он делает, он хочет меня просветить?»

Главный монах Ляо Чи объяснил: «Маркиз, на ваших плечах мир и стабильность всей Великой Лян, я предполагаю, что через несколько дней вам придется отправиться на границу. Мой младший брат хочет помолиться за вашу безопасность».

Гу Юнь слабо улыбнулся: «Не нужно беспокоить учителя, в этом нет необходимости ~ я никогда не читал учения раньше, и я также никогда не возжигал благовония, я не буду беспокоить Будду».

Ляо Чи: «Амитабха, буддийское учение безгранично, просветляет всех существ, эти слова маркиза ошибочны».

Когда Гу Юнь услышал слова «Амитабха», его охватило желание побить кого-нибудь, его терпение достигло предела, не желая больше разговаривать с ним, он холодно ответил: «Его Величество все еще ждет, я не смею больше медлить, я нанесу визит в другой день, простите меня за то, что не могу сопровождать вас».

Закончив, он потянул Чан Гэна за собой, чтобы последовать за Чжу-коротконожкой внутрь дворца. Чан Гэн случайно оглянулся и увидел, что монах ничуть не обиделся от поведения Гу Юня, он оставался таким же набожным и искренним, словно стоящий на коленях перед Буддой. Его рот продолжал произносить тихие слова, словно посылая молитвы и пожелания удачи Гу Юню, который постепенно удалялся, независимо от того, хотел ли этого сам Гу Юнь или нет.

Чан Гэн был в оцепенении, когда его внезапно потянули за руку. Гу Юнь заговорил тихим тоном, смешанным с раздражением:

«Что хорошего в том, чтобы смотреть на монахов, если долго смотреть может и голова закружиться».

Чан Гэн вел себя послушно, отведя взгляд, он спросил Гу Юня: «Ифу, тот учитель сказал, что скоро тебе придется покинуть столицу, это правда?»

Гу Юнь: «Мгм».

Чан Гэн спросил: «Когда?»

«Это еще не решено», - ответил Гу Юнь. «Мне еще нужно узнать мнение императора - если меня не будет, ты станешь самый главный в поместье, за тобой последнее слово, если ты чего-то не понимаешь, ты можешь обсудить это с дядей Ваном».

Гу Юню не нужно было напоминать Чан Гэну, чтобы он сосредоточился на учебе или был прилежен в боевых искусствах и других вещах, потому что в этом отношении Чан Гэн уже был достаточно прилежен, чтобы такой старейшина, как Гу Юнь, чувствовал себя пристыженным.

Чан Гэн был ошарашен, когда услышал это, через некоторое время он с тревогой спросил: «Ифу не собирается взять меня с собой?»

«А?» Гу Юнь не понимал. «Для чего мне брать тебя с собой?»

Шаги Чан Гэна затихли.

До этого дня Чан Гэн никогда не задумывался о подобной ситуации.

От Яньхуэй до столицы они всегда были вместе, Чан Гэн не понимал, что когда его маленький Ифу снова поведет свои войска на северо-запад, их будет отделять друг от друга половина Центральной равнины.

В мгновение ока сердце Чан Гэна погрузилось в круговорот мыслей - в глазах своего Ифу он был всего лишь ребенком, не сведущим ни в литературе, ни в боевых искусствах. Солдаты, отправляющиеся на границу, вооружены доспехами и оружием, кто же станет брать с собой в качестве обузы члена семьи?

В будущем, когда Гу Юнь отправится на Северо-Западную границу, если там будет безопасно, он сможет возвращаться в столицу для отчетов раз в год. Но если ситуация будет нестабильной, кто знает, как долго ему придется там находиться. Сейчас ему официально исполнилось четырнадцать лет, сколько лет осталось до церемонии совершеннолетия?

В это время он должен будет покинуть убежище и защиту маркиза Аньдина и переехать из поместья.

Он будет носить с собой фальшивую личность, живя в этой огромной и одинокой столице.

Ифу скоро придется жениться и завести детей, и когда придет время, будет ли он все еще помнить о своей маленькой обузе, которую он выращивал, как скот в усадьбе?

Они называли друг друга отцом и сыном, но их судьба была подобна судьбе разбитой лампы, сгоревшей в мгновение ока, только он все еще оставался погруженным в этот иллюзорный сон.

Когда его мысли достигли этой точки, весь дворец, казалось, превратился в большую ледяную пещеру, заморозив его внутри.

Когда Гу Юнь увидел, что Чан Гэн внезапно остановился, он обернулся и растерянно посмотрел на него.

В панике Чан Гэн непроизвольно промолвил: «Я хочу пойти с тобой на границу! Я могу записаться в армию!»

Гу Юнь подумал про себя: «Не создавай проблем, и без того столько сил уходит на то, чтобы поднять тебя с места и вывести за дверь на прогулку, что уж тут говорить о вступлении в ряды армии?»

Однако, после полугода «практического опыта», он, в общем, уже обнаружил хитрость, как вести себя в роли старшего. Он не стал прямо позорить Чан Гэна лицом к лицу, а лишь улыбнулся с преувеличенным, на первый взгляд, поощрением: «Очень хорошо, будь моим солдатом в будущем, хорошо, маленький принц?»

Чан Гэн: «...»

Конечно, то, что Гу Юнь провернул, было трюком, чтобы справиться с четырехлетним ребенком, но ему было на десять лет больше.

Привязанность и отчаяние Чан Гэна были легко сметены другим человеком, как будто они ничего не стоили.

Мальчик тихо закрыл рот, больше не делая лишних телодвижений. Он уставился на широкую спину Гу Юня, словно на узкую дверь, до которой ему не добраться до конца жизни.

Император Ли Фэн был братом Чан Гэна по происхождению, но по их внешности нельзя было сказать, что они состоят в кровном родстве, Его Величество больше походил на бывшего императора.

Чан Гэн встретил его всего лишь во второй раз. По сравнению с той суматошной ситуацией, которая была в прошлый раз, сейчас он мог видеть этого человека гораздо яснее. Новому императору только что исполнилось тридцать лет - этот период считался самым прекрасным в жизни человека. Его лицо было приятным на вид и казалось чрезвычайно утонченным и образованным. Даже если бы он не был императором, уже по одному его внешнему виду можно было бы сказать, что ему суждено добиться успеха в жизни.

Чан Гэн был очень внимательным, особенно после прибытия в столицу. Он стал еще острее читать выражения лиц и речи других людей. Гу Юнь редко упоминал об этом, но учитель Шэнь не был столь пренебрежителен к этой теме.

Шэнь И питал немалое недовольство императором и часто жаловался на него в приватной беседе. Поэтому легко было связать Его Величество с образом человека, который был злобным и малодушным.

Но на самом деле все было совсем не так, как можно себе представить. Гу Юнь еще не успел войти внутрь, а император Ли Фэн уже приказал слуге вынести комнатный мангал: «Я уже сказал им, что дядя придет раньше. Поторопись, заходи погреться, мне холодно от одного взгляда на тебя».

Император называл его «императорским дядей», что было не совсем правильно, так как Гу Юнь все-таки не Ли.

Предыдущий император держал его в своих фаворитах, поэтому говорить об этом вскользь было нормально, но император сохранил эту юношескую привычку к близости.

Он не называл себя  в присутствии Гу Юня «я» , и его теплота была оттенена непринужденной близостью, не как при обращении с предметом, а как с членом семьи.

«Когда я видел его в последний раз, он не был таким высоким...

Я недавно на троне, и я всегда на взводе. Последние несколько месяцев я был так занят, что не заботился о тебе.

Чан Гэн был готов к тому, что он будет непопулярен, но «равнодушие» императора было настолько тонким, что он его совсем не почувствовал.

В этом имперском городе вражда была скрыта, и на первый взгляд все были счастливы и гармоничны со всеми остальными.

Гу Юнь и император несколько минут непринужденно болтали, изредка вспоминая свое детство, а затем император Ли Фэн достал «новогодние деньги», которые он приготовил для Чан Гэна.

Чан Гэн, ребенок, выросший в городе Яньхуэй, никогда не видел мир. Он знал только, что «нет работы - нет награды». Когда он слушал, как Чжу коротконожка перечислял все подарки один за другим, он почти почувствовал беспокойство, подозревая, что Гу Юнь поднял его рано утром, чтобы прийти во дворец, просто чтобы забрать подарки!

Император Ли Фэн с радостью поинтересовался успехами Чан Гэна в практике боевых искусств и чтении. Он сказал: «Ты - потомок рода Ли. Ты должен быть прилежным, вырасти талантливым человеком с сильной волей, и помочь разделить некоторые обязанности с братом. Чем Чан Гэн хочет заниматься в будущем?»

Чан Гэн посмотрел на Гу Юня и сказал: «Я хочу в будущем стать солдатом при маршале, служить рядом с ним и помогать открывать новые территории для Вашего Величества».

Император засмеялся, выглядя очень довольным, и постоянно хвалил Чан Гэна за его амбиции.

Гу Юнь взял чай на столе и сделал глоток. Он не вмешивался и просто смеялся, его глаза стали тонкими линиями от смеха, при этом очень теплыми.

«Кто кому служит?» - беспомощно подумал он.

Несмотря на свою беспомощность, он не мог не чувствовать, что эти слова были невероятно приятными, перетекающими из его ушей в сердце.

Даже невезение, связанное с тем, что он только что столкнулся с монахами, было полностью сглажено.

Император Ли Фэн шутливо сказал: «План хороший, но солдаты на границе должны переносить очень суровые условия жизни. Как твой Ифу может позволить тебе пойти туда и страдать?»

Гу Юнь знал, что император использует этот обходной путь, чтобы предупредить его, прекрасно понимая ситуацию, он умно ответил: «Если ваш подданный осмелится взять с собой на поле боя маленького принца, то, как старший брат, ваше величество первым сделает мне замечание».

Император Ли Фэн был удовлетворен этим ответом, он позвал к себе евнуха Чжу:

«Посланец Западного Папы подарил нам в прошлый раз большие часы, их размер даже больше, чем рокарий в Императорском саду, они почти напоминают небольшое здание, и каждые полчаса оттуда выходят куклы, исполняющие песни и танцы, словно живые. Отведи Чан Гэна посмотреть на это, а я хочу немного поболтать с дядей».

Чан Гэн знал, что у них есть важное дело, которое нужно обсудить, он немедленно последовал за Чжу на улицу.

Евнух Чжу очень старательно обращался с этим невероятно воспитанным Четвертым Принцем и повел его к павильону.

«Теплый павильон» представлял собой полузакрытый сад с разноцветными глазурованными плитками снаружи. В просторных помещениях были установлены паровые мангалы. Внутри круглый год царила весна, цвели бесчисленные цветы. Западные часы, о которых говорил император, были установлены в центре с западным устройством для просмотра картин, а пейзаж перед ними напоминал горный ландшафт.

Чан Гэн был очень впечатлен изысканным мастерством иностранцев, но, как и большинство жителей Центральных равнин, он не мог оценить слишком яркие цвета картинок в устройстве. После кратковременного изумления он вскоре потерял интерес. Его взгляд упал на угол павильона. Там стояли два человека, один из них был монах, которого они встретили по дороге.

Ляо Жань не мог говорить, он сделал несколько жестов руками. Маленький настоятель рядом с ним сразу же вышел вперед, чтобы поприветствовать: «Его Высочество, евнух Чжу, благодаря милости Его Величества мы с дядей смогли остаться в Королевском саду для осмотра достопримечательностей, по дороге мы встретили Вэй Вана. Учитель отправился поговорить с Вэй Ваном. Теперь мы ждем его здесь. Надеюсь, мы не потревожили Его Королевское Высочество».

Чан Гэн ответил с вежливостью: «Это я побеспокоил учителя».

Сделав еще несколько жестов, у него была такая аура, что, что бы он ни делал, все было гладко и естественно, и совсем не заставляло людей чувствовать себя неловко при встрече с немым монахом. Маленький настоятель объяснил следующее: «Дядя сказал, что он почувствовал вашу судьбу, когда впервые увидел Ваше Высочество. В будущем, если у вас будет время, пожалуйста, приходите в храм Ху Го, он обязательно угостит вас лучшим чаем».

«Да, конечно» - сказал Чан Гэн.

Ляо Жань протянул руку Чан Гэну, но так как Чан Гэн не понимал, он колебался, прежде чем протянуть руку.

Затем монах написал на его ладони: «Ваше Высочество верит в Будду?»

Чан Гэн не ненавидел монахов, как Гу Юнь, тихая и мирная аура этих монахов производила на него очень хорошее впечатление с первого взгляда.

Но у него также не было веры, потому что без концепции, если ты не понимаешь чего-то, ты не можешь сказать, веришь ты в это или нет.

Но Чан Гэн не хотел, чтобы Ляо Жань потерял лицо, и лишь небрежно улыбнулся.

Ляо Жань сразу же все понял. Он ничуть не рассердился. Вместо этого он слегка улыбнулся, а затем написал на ладони Чан Гэна: «Не познав страдания, человек не поверит в Будду».

Чан Гэн был совершенно ошеломлен, молодой подросток посмотрел в глаза немого монаха, которые, казалось, охватывали все в этом мире, и вдруг почувствовал, что долгая депрессия в его сердце была замечена другой стороной. В этот миг Кость Нечистоты, Сюй Нян, его непонятное происхождение, и то, что ему трудно говорить о неподобающих мыслях - все они проскользнули сквозь его сердце, как вода, их пронзили слова «не познав страдания, нельзя верить в Будду».

Ляо Жань сложил руки в знак почтения, собираясь идти дальше.

Чан Гэн внезапно остановил его: «Учитель, я приду в храм Ху Го в будущем».

Ляо Жань улыбнулся, а затем небрежно повел маленького настоятеля за собой.

В этот момент послышался звук больших часов в павильоне, в воздухе зазвучала легкая музыка. Чан Гэн обернулся и увидел, что двенадцать маленьких дверок часов открылись. Из них вышли двенадцать маленьких кукол: одна с арфой, другая танцевала, а третья пела песню на высоких тонах. Закончив свою веселую и оживленную песню, они поклонились и вернулись в дом.

Все оживление улеглось.

После этого дня Гу Юнь жил так, что просыпался раньше, а возвращался еще позже. Император пожелал отправить его представлять Великую Лян и подписать торговый договор с посланником Западного Папы. На границе Западного региона сейчас вовсю развивались торговые отношения, и если все пойдет гладко, как планировалось, они расширят его до больших масштабов.

Поскольку этого требовала ситуация, он должен был немедленно готовиться к отъезду. Гу Юнь совершил несколько поездок туда и обратно из столицы в северный лагерь. Перед отъездом ему нужно было уладить вопрос с министерством доходов и проследить за распределением Цзылюцзиня в армии. Он был занят изо дня в день.

На 16-й день первого месяца по лунному календарю Гу Юнь и Шэнь И вернулись поздно, как обычно, и уже решили уехать на следующий день. Однако не закончив обсуждать некоторые вопросы, они вместе вернулись в усадьбу маркиза.

Шэнь И: «Как император передал Цзя Лая нам в сопровождение? Не боялся ли он, что мы тайно прикончим этого варвара посреди дороги?»

Гу Юнь грустно улыбнулся и сказал: «Император отклонил мою просьбу об увеличении распределения Цзылюцзиня в этом году. Говорят, что институт Лин Шу получил в свои руки новую конструкцию марионетки от западных мастеров, ее можно использовать для посевных работ вместо людей, что довольно удивительно. В этом году они планируют продвигать этот продукт сначала в Цзяннань. Неожиданно для Цзылюцзиня нашлось еще одно применение. Что еще я могу сказать? Зачем Железному батальону пытаться конкурировать с людьми?»

«Император сказал, что Железный Батальон Сюань - это оружие страны. Они могут потерять других, но не нас, мы также получим часть дани с Запада от Короля Волков. Думаешь, я осмелюсь после этого тронуть варварского принца?»

Смысл слов императора Ли Фэна был предельно ясен - если принц Цзя Лай потеряет хоть волос, железным монстрам Батальона Сюань больше не видать Цзылюцзинь. Гу Юнь, ты можешь просто пойти и сложить все на кучу.

Шэнь И задумался и понял, что ему нечего сказать, он мог только смеяться от разочарования.

Они прошли мимо марионеток, охранявших вход в поместье. Шэнь И спросил: «Кстати, о твоем завтрашнем отъезде из столицы ты уже сказал Его Высочеству?»

Гу Юнь потер переносицу.

Шэнь И: «Что?»

Гу Юнь понизил голос и проговорил вслух: «Я сказал ему, что буду сопровождать Его Величество в Сяншань, и не смогу вернуться завтра вечером. Если ты увидишь его позже, не забудь не испортить мне праздник».

Шэнь И на мгновение замолчал, затем сказал: «... Маршал, у вас действительно такое большое мужество!»

Гу Юнь тоже был расстроен. После того, как он нечаянно рассказал, что ему, возможно, придется вернуться на границу, Чан Гэн стал совершенно другим. Если раньше он всегда усердно занимался боевыми искусствами, то теперь стал рисковать жизнью.

На днях он повредил запястье, и оно распухло, как паровая булочка. После обеда он настоял на том, чтобы пойти на стрельбу из лука, несмотря на рану, чем так напугал своего инструктора по боевым искусствам, что ему пришлось изо дня в день искать Гу Юня, чтобы извиниться.

Гу Юнь чувствовал, что Чан Гэн был слишком привязан к нему. Неужели отец и сын из других семей тоже так тошнотворны?

Этот ватный халат* был слишком теплым и заставлял его обливаться потом - это было действительно удобное и приятное бремя.

[*Люди часто использовали термин «ватный халат» по отношению к дочерям, тепло и заботливо ухаживающим за своими родителями.]

Они вошли в усадьбу бок о бок, а когда вошли в дверь, то обнаружили, что внутри все еще ярко освещено и никто еще не ложился спать.

Маленькая девочка, прекрасная как цветок, выскочила изнутри и закричала: «Старший брат, маркиз вернулся!»

Гу Юнь подумал: «С каких это пор в усадьбе появилась девочка, неужели это большая ива у двери ожила?»

Если посмотреть еще раз, то «маленькая девочка» на самом деле была Цао Нянцзы. Он нарядился как маленькая леди, точнее, как маленькая леди, готовая встречать Новый год.

Гу Юнь был озадачен: «Что вы все делаете?»

«Старший брат Чан Гэн сказал, что сегодня день рождения маркиза, он велел всем ждать твоего возвращения». Цао Нянцзы сказал: «Генерал Шэнь тоже приехал, как раз вовремя, мы можем все вместе поесть лапши».

Шэнь И сразу же согласился: «Очень хорошо, лучше прийти вовремя, чем прийти раньше!»

После этого он бросил на Гу Юня многозначительный взгляд и тонко передал его смысл глазами:

«Ты, лжец, уже чувствуешь себя виноватым?»

С днем рождения Ифу!!!

Глава 26 - Учение Будды

Дни рождения старших людей были оживленными, потому что это был праздник долголетия. Дни рождения детей тоже были оживленными, потому что им было нелегко, когда они становились старше на год, и родители могли вздохнуть с облегчением.

Гу Юнь не был ни стар, ни млад, его не любили ни близкие, ни дальние родственники. Если он был дома, старый дворецкий не забывал приготовить для него что-нибудь, но по большей части он всегда отсутствовал дома. Даже сам он забывал о 16-м дне первого месяца из-за работы.

Честно говоря, праздновать было нечего. В народе существовала поговорка: «Девочкам, родившимся первого числа, суждено быть Ее Величеством; мальчикам, родившимся в полнолуние, суждено быть чиновником» - для девочек было благоприятно родиться первого числа лунного месяца, а для мальчиков - 15-го числа.

Он мог родиться в богатую и удачную ночь, однако ему пришлось задержаться на несколько часов во чреве матери; ясно видно, что это было природное невезение.

Цао Нянцзы не только нарядился, но и вместе с Чан Гэном и остальными притащили марионетку для тренировочного боя.

Дети нарисовали на «лице» два простых румянца, и никто не знал, где они смогли раздобыть несколько старых шелков, чтобы обвязать железные руки.

Марионетка, украшенная ярким нарядом и цветами, несла в руке миску с лапшой и тупо смотрела на Гу Юня. На ее черном железном лице, казалось, была написана непонятная и невыразимая обида.

Гу Юнь выругался: «Негодники, разве тренировочная марионетка сделана для того, чтобы вы так издевались?»

Гэ Пансяо вышел вперед, чтобы объявить о проделанной работе: «Господин маркиз, поддельная девушка нанесла румяна, я помог развести огонь для приготовления лапши, а старший брат положил яйцо!»

Гу Юнь на мгновение остолбенел, когда это поместье погрузилось в живую ауру, отчего место, которое было тоскливым в течение многих лет, вдруг стало неузнаваемым?

Чан Гэн: «Ифу, сначала съешь лапшу, прежде чем войти в дверь».

Гу Юнь: «Хорошо».

Он поднял миску и посмотрел на Чан Гэна. Он специально выбрал яйцо, чтобы съесть его первым. Его первый укус пришелся на хрустящую скорлупу, но он ни разу не пожаловался. Он продолжал жевать и глотать все целиком. И как будто он никогда не ел в течение восьми жизней, вся миска была съедена в одно мгновение, даже бульон был выпит дочиста.

***

С древних времен «любимый родной город был могилой всех героев».

В предыдущий отъезд Гу Юня из столицы не было ни тягот, ни забот. Только в этот раз его сердце было полно печали.

Возможно, потому что для него это всегда было «возвращением» на границу. Только на этот раз это превратилось в «покинуть дом».

К сожалению, не только эта тоска, но даже если бы его внутренности были разрезаны на куски, ничто не могло остановить ноги маркиза Гу.

На следующий день Гу Юнь приготовился к отъезду, как будто ничего не случилось. В конце концов, он не стал прощаться с Чан Гэном, а отправился в Северный лагерь один. Он обернулся, чтобы посмотреть в сторону столицы.

Жаль, что с такого расстояния он мог лишь смутно разглядеть башню Ци Юань.

Шэнь И подъехал на своей лошади к Гу Юню и спросил: «Великий маршал, вас мучает совесть?»

Гу Юнь вздохнул: «Возможно, он больше не захочет меня знать, когда я вернусь в следующий раз... Этот мой титул «Ифу» всегда такой шаткий... Пойдем».

Лагерь Железного Батальона двинулся в путь строевым шагом, похожим на проносящийся мимо черный вихрь. Случайные путники не могли не посторониться, чтобы освободить им дорогу.

Им было поручено сопровождать принца-варвара на север, а затем отправиться на запад, чтобы уничтожить разбойников, бесчинствующих в пустыне Западного региона, чтобы обеспечить безопасную и бесперебойную работу Шелкового пути.

На следующий день после их отъезда Чан Гэн встал рано, как и в любой другой день. Он помнил, что Гу Юня нет дома, но все равно не удержался и отвел марионетку в пустой двор Гу Юня, скрестил с ней мечи, а потом позавтракал в одиночестве.

Когда он уже собирался уходить, то поднял голову и увидел, что во дворе распустились цветы сливы.

Всего несколько дней назад прошел сильный снег, и лепестки покрылись слоем инея. Чем больше он смотрел, тем больше ему это нравилось, тем больше он не мог удержаться, чтобы не протянуть руку и не сорвать две веточки.

Первой его реакцией было сохранить их для Гу Юня, хотя он знал, что Ифу не обязательно вернется в течение трех или пяти дней. Он тщательно стер с веток иней и снег, затем поискал вазу, чтобы поставить ее в комнате Гу Юня.

Однако, даже осмотрев всю большую комнату Гу Юня, Чан Гэн не смог найти ничего, что могло бы послужить вазой, даже винной бутылки. Он открыл окно, чтобы спросить старого дворецкого: «Дядя Ван, у нас дома есть ваза?»

Старый дворецкий ответил и ушел за вазой, а Чан Гэн держал в руках две ветки цветущей сливы, безучастно оглядывая комнату Гу Юня сверху донизу.

Вдруг его взгляд упал на кровать, он замер - лисья шуба на кровати, которая придавала всей спальне более роскошный вид, исчезла.

В это время вошел дядя Ван с синей вазой из фарфора и улыбнулся Чан Гэну: «Ваше Высочество, это подойдет? Куда нам ее поставить?»

Глаза Чан Гэна уставились прямо на пустую кровать, он спросил в оцепенении: «Дядя Ван, почему маркиз убрал шубу так рано?»

Глаза дяди Вана слегка подергивались, он натянуто ответил: «Разве маркиз не сопровождал Его Величество? Возможно, он взял его с собой».

Сердце Чан Гэна медленно опустилось.

В канун Нового года солдат Черного Орла, служивший под началом Гу Юня, рассказал ему, что маршал никогда не носил зимнюю одежду в столице, и надевал ее лишь изредка, перед снежной вьюгой.

В тот день он уже почувствовал, что это немного странно - раз Гу Юнь не носит зимней одежды, то для чего он вывесил шубу? Для чего он собирался ее использовать? Но в то время ситуация была в состоянии хаоса, да и сам он был охвачен кошмарами, его разум не был настолько ясным, поэтому он не стал размышлять об этом дальше.

Чан Гэн повернул голову, его голос вдруг зазвенел, как натянутая до предела струна: «Дядя Ван, в конце концов, куда он делся? Пожалуйста, не лги мне только потому, что я не люблю выходить на улицу, даже я знаю, что Сяншань все же ближе к столице, чем Северный лагерь».

Дядя Ван держал в руках вазу и неловко переминался с ноги на ногу.

Когда Гу Юнь уезжал, он поручил другим выполнять за него его поручения. Старый дворецкий ожидал, что подобное рано или поздно произойдет, но он не ожидал, что это случится так быстро.

Чан Гэн глубоко вздохнул и прошептал: «Он уже покинул столицу, чтобы отправиться на границу? Куда? На север или на запад?»

Старый дворецкий выдавил неловкую улыбку: «Что касается военных дел, этот старый слуга мало что понимает... Ваше Высочество, возможно, маркиз сделал это, потому что не хотел, чтобы вы волновались...»

Рука Чан Гэна дернулась, сломав одну из цветочных веток пополам. Он выдавил из себя каждое слово: «Он не боится, что я буду волноваться, он боится, что я буду настаивать на том, чтобы пойти с ним, несмотря ни на что».

Старый дворецкий закрыл рот.

Чан Гэн был приемным сыном Гу Юня по имени, хотя никто не приветствовал его и не заботился о нем, он все равно носил фамилию Ли. В будущем он унаследует статус Цзюнь-Вана.

Старый дворецкий был в смятении, чувствуя, что его хозяин отступил перед лицом врага, бросив ему эту горячую картофелину. Дядя Ван полностью приготовил себя к тому, что гнев мальчика будет выплеснут на него.

Но после долгого ожидания Чан Гэн не произнес ни слова.

Громкие крики и горестный возглас Чан Гэна были слышны только в его собственном сердце.

Дело не только в том, что Гу Юнь внезапно отказался прощаться с ним. Ему уже не раз лгали, он давно должен был привыкнуть к этому, он должен был спокойно смотреть на эту ситуацию.

Но на этот раз беспокойство и тревога, которые копились в его сердце с момента переезда в столицу, наконец, не смогли больше сдерживаться внутри, они не могли не вырваться наружу, как вода из шлюза.

Сердце Чан Гэна было чистым, как зеркало, он всегда знал, что его существование не имеет смысла. Он не собирался вмешиваться. Ему суждено было стать незначительной шахматной фигурой, как в темной реке города Яньхуэй, куда его безвольно утащили.

В эти несколько дней он был ослеплен ложным ощущением покоя и счастья, внутри него поднялась жадность, он хотел ухватиться за что-нибудь, обманывал себя и отказывался думать о будущем.

Чего еще ты желаешь? Чан Гэн положил руку на грудь и спросил себя. Ты слишком многого хочешь.

Однако, несмотря на волны волнения в сердце, Чан Гэн ничего не сказал старому седовласому дворецкому.

Старый дворецкий обеспокоенно спросил: «Ваше Королевское Высочество?...»

Чан Гэн молча взял вазу из его рук и аккуратно обрезал отломанную ветку. Вложив цветы внутрь, и поставив вазу на стол Гу Юня, он прошептал: «Я побеспокоил тебя».

Как только он закончил, он сразу же повернулся, чтобы уйти. Выходя из комнаты Гу Юня, он не мог не переключиться с шага на бег, даже марионетка для тренировки была оставлена позади. Гэ Пансяо нес маленькую коробку с Цзылюцзинем, взятую неизвестно откуда, по пути он чуть не столкнулся с Чан Гэном, и воскликнул: «О, старший брат...»

Чан Гэн сделал вид, что не услышал его, и как порыв ветра пронесся мимо, он бросился в свою комнату, затем повернулся, чтобы запереть дверь.

Это была та часть Чан Гэна, которая больше всего нравилась Гу Юню: даже при сильном гневе, он никогда не выплеснет его на других людей. В этом отношении вклад Сю Нян нельзя было отрицать. Ее долгие и постоянные издевательства на протяжении более чем десяти лет, воспитали в Чан Гэне невероятную выносливость.

В то же время, Кость Нечистоты, похороненная глубоко в теле юноши, была похожа на растительность, которую нужно было подпитывать ядовитой водой, и постепенно она распускалась в свирепый цветок.

Чан Гэну стало трудно дышать, казалось, что его грудь раздавлена слоями валунов, мышцы его тела застыли, превратившись в ржавое железо, ноги непроизвольно подергивались.

В ушах звенело, он с ужасом обнаружил, что из его груди вырывается странное доминирующее и тираническое ощущение. Он непроизвольно сжал пальцы в кулак, суставы громко хрустнули.

Впервые он испытал ощущение «сонного паралича» в состоянии бодрствования.

Чан Гэн ясно ощущал, что невидимая рука жестоко стирает все теплые чувства и привязанность в его сердце. Вначале Чан Гэн был еще в себе, он со страхом подумал:

«Неужели это Кость Нечистоты? Что случилось?»

Вскоре даже ужас испарился, его сознание вскоре помутилось. Он перестал соображать, где находится.

Бесчисленные мысли в его голове поднимались и опускались, как морская вода, а убийственное намерение рождалось из ниоткуда.

С одной стороны, он думал, что Гу Юнь уже ушел - он больше не нужен и не востребован, с другой стороны, ему казалось, что Гу Юнь стоит перед ним, а лицо другого человека без выражения насмехается над его некомпетентностью и бессилием. Все негативные эмоции в сердце Чан Гэна были усилены в сотни и тысячи раз Костью Нечистоты.

В этот момент казалось, что Гу Юнь больше не маленький Ифу, которого он лелеял в своем сердце, а смертельный враг, которого он презирал всем своим существом, которого он жаждал схватить в свои руки, чтобы унизить.

Чан Гэн сжал сломанный осколок ножа, висевший на груди, края лезвия, хотя и были сглажены, все еще резали его пальцы, достаточно глубоко, чтобы пустить кровь.

Яркое ощущение боли, пронзившей, казалось, бесконечное оцепенение, пробудило Чан Гэна, он инстинктивно нашел выход, десять пальцев крепко вцепились в нож, раны оставили на его руках месиво из плоти и крови.

Когда атака Кости Нечистоты постепенно стихла, солнце начало садиться, одежда Чан Гэна промокла от холодного пота, руки были в крови, и он в изнеможении прислонился к двери.

Он наконец-то познал силу Кости Нечистоты, только теперь понял, что был слишком наивен, думая, что Кость Нечистоты может вызывать только кошмары.

На этот раз Сю Нян действительно не была с ним так проста.

Старый дворецкий и другие люди долгое время не видели, чтобы он выходил, не было никакого ответа, даже когда они постучали в его дверь. Они долго беспокоились, ходили перед его комнатой и через несколько мгновений снова и снова пытались позвать его.

От ощущения присутствия людей Чан Гэну стало легче. Его веки слегка подергивались. Капли холодного пота скатилась по его лбу и упала на ресницы, они были тяжелые, он почти не мог открыть глаза: «Я в порядке, позволь мне немного побыть одному».

«Вы не ели весь день», - сказал старый дворецкий. «Если бы маркиз был здесь, он не смог бы смотреть на то, как Ваше Высочество так плохо обращается с собой - даже просто миска каши достаточно хороша, пусть этот старый слуга сходит за ней для Вас?»

Чан Гэн был измотан и душевно, и физически, при упоминании Гу Юня, он беззвучно произнес имя другого человека несколько раз в своем сердце, изо всех сил пытаясь взять себя в руки: «Все в порядке, дядя Ван, если я голоден, я пойду поищу что-нибудь поесть ближе к ночи».

Старый дворецкий прислушался к его голосу, хотя он был слабым, но все же разумным. Не в его власти было продолжать настаивать на своем. Ему пришлось повернуть назад и позвать других слуг, вместе с Гэ Пансяо и Цао Нянцзы, которые с беспокойством наблюдали за ним. Все они обернулись, чтобы несколько раз посмотреть на дверь Чан Гэна, когда уходили.

Чан Гэн сидел у двери. Как только он поднял голову, то увидел наплечные доспехи, которые Гу Юнь повесил на его кровать.

Предмет был темным и холодным, от него исходило ощущение нечеловеческой силы, но он был оставлен здесь прежним владельцем, чтобы развеять его кошмары.

Он не знал, сколько просидел так, но мангал в комнате постепенно согревал его холодное тело. Чан Гэн немного пришел в себя и поднялся, чтобы привести себя в порядок. Он переоделся в новую одежду и нашел лекарство, которое ему дал инструктор по боевым искусствам, когда он поранился во время тренировки на мечах на днях. Он промыл раны и осторожно наложил лекарство.

Он снял наплечники Гу Юня, обнял их и лег на кровать лицом вверх.

Он не плакал.

Может быть, потому, что сил не осталось, а может быть, потому, что он только что пролил кровь.

Очень часто, когда человек уже выбрал путь пролития крови, он больше не проливает слез.

Чан Гэн сразился с врагом, которому суждено было запутать его на всю жизнь, - потерпел полное поражение, а также осознал силу противника.

Но было странно, что он не чувствовал страха, как в городе Яньхуэй, когда он был один в комнате Сю Нян, столкнувшись с варваром в тяжелых доспехах.

У него было доброе и мягкое отношение, но ничто в этом мире не могло заставить его сдаться.

Ничего… кроме Гу Юня.

Чан Гэн устало подумал: «Я до смерти ненавижу Гу Юня».

Затем он примерил на себя наплечники Гу Юня. Он никогда раньше не носил доспехи, он не знал, подойдут ли они, он только чувствовал, что эта штука, давящая на его тело, намного тяжелее, чем он себе представлял. Так он и уснул в доспехах; впереди его ждали бесчисленные полчища кошмаров.

На следующий день Чан Гэн объявил, что хотел бы ненадолго выйти из дома.

Вся усадьба была потрясена. Перед глазами все еще стояла сцена, как маршал Гу выносил Его Высочество за дверь в канун Нового года.

Первоначально Гу Юнь сказал: «Задержите его на три-пять дней. В это время мы уже закроем семь главных ворот на Северную границу. Он не сможет преследовать и будет вынужден вести себя прилично».

Но еще не прошло ни трех, ни пяти дней. Старый дворецкий испугался, что Чан Гэн готовит свою лошадь, чтобы следовать за ними, он быстро сказал: «Ваше Королевское Высочество, лагерь Железного батальона - не обычная армия, они двигаются очень быстро, даже самый сильный конь не сможет их догнать. Более того, они не позволяют людям без воинского звания присоединиться, это правило, которое передал предыдущий маркиз...»

Чан Гэн спокойно ответил: «Дядя Ван, я не собирался гнаться за ними, чтобы создать проблемы, я не ребенок, который не понимает здравого смысла».

Старый дворецкий: «Тогда вы...»

Чан Гэн: «Я хочу пойти в храм Ху Го, чтобы навестить мастера Ляо Жаня. Я уже обещал ему на днях».

Лицо старого дворецкого снова стало непостижимым.

Когда в будущем маршал вернется домой, то обнаружит, что пока его не было, Его Высочество совершил предательство, предав его ненависть, чтобы бежать в храм Ху Го.

Старый дворецкий не мог представить себе выражение лица Гу Юня - это было ничем иным, как изменой.

Однако в данный момент самой неотложной задачей было подбодрить сына маркиза. Старому дворецкому не оставалось ничего другого, как, стиснув зубы, выстроить вереницу стражников, чтобы сопроводить Чан Гэна в храм Ху Го.

Без долгих вступлений, Ляо Жань приготовил чай. Увидев Чан Гэна, он не удивился, казалось, что он предвидел его приход. Он пригласил Чан Гэна сесть и налил ему чашку чая. Он также попросил маленького настоятеля принести им  мангал, перо и бумаги для себя - как будто намеревался вести с Чан Гэном долгую беседу.

Прошло всего полмесяца с тех пор, как Ляо Жань видел его в последний раз, но он обнаружил, что растерянность и тревога в глазах молодого человека перед ним испарились. Он выглядел твердым и спокойным, с оттенком печали, как бабочка, выпорхнувшая из своего кокона.

Чан Гэн поблагодарил, взял чашку с чаем, сделал глоток, а потом чуть не выплюнул его обратно.

Монах в прошлый раз сказал, что подаст ему самый лучший чай, казалось, что его слова были исключительно из вежливости.

Он не знал, что за чай приготовил для него этот человек, он был достаточно горьким, чтобы онемел язык, не было ни намека на чай.

Чан Гэн спросил: «Что это?»

Ляо Жань улыбнулся и написал: «Ку Дин*, помогает циркуляции крови, улучшает зрение и дает лучший ночной сон».

[*Чай Ку Дин также называют чаем гуалу, он очень горький].

Чан Гэн: «Разве это не чай гуатоу? Я пил его в поместье раньше, он казался...»

Он казался не таким отвратительным, как этот.

Ляо Жань: «Тот был сделан из мелких листьев, а этот из крупных».

Большие листья действительно звучали несколько удивительно, Чан Гэн уже собирался произнести несколько слов похвалы, когда монах искренне написал: «Большие листья дешевле».

Чан Гэн: «...»

Он внимательно посмотрел на чашку монаха. Это была высококачественная чашка и очень тщательно вымытая. К сожалению, поскольку она использовалась слишком долго, трудно избежать нескольких ударов, край был слегка сколот.

Ляо Жань: «Ваше Высочество, пожалуйста, простите за запущенное состояние нашего храма».

Вся столица оставила у него впечатление пышности и грандиозности, как будто все были богаты. Город был полон роскошных развлечений, западные люди говорили, что плитка на улицах столицы Великой Лян покрыта золотом, на самом деле это было преувеличением. Никто не знал почему, но все люди, которых знал Чан Гэн, были бедны.

Не стоит упоминать Шэнь И, он от природы родился с горьким унылым лицом бедного крестьянина из поколения в поколение.

Маршал Гу тоже, хотя и обладал огромным поместьем, владел лишь пустым особняком. Ранним утром первого дня нового года он не мог дождаться, когда отведет Чан Гэна во дворец, чтобы найти императора для получения подарков. Теперь к числу этих «богатеев» добавился еще и Ляо Жань, который пользовался поврежденной чайной чашкой.

Чан Гэн сказал: «В храме Ху Го много благовоний и подношений, окутанных дымом, но Учитель здесь пребывает в мире, ведя скромный образ жизни. Истинная преданность учению Будды».

Ляо Жань улыбнулся и написал: «Этот монах путешествовал по Северу и Югу, я быстро привык к этому, мои глубочайшие извинения за то, что я проявил неуважение к знати».

Чан Гэн спросил: «Я слышал, что люди говорили, что Учитель также побывал в западных странах на Железном Драконе, это для того, чтобы нести учение Будды?»

Ляо Жань: «Я неопытен и мне еще многому предстоит научиться, я не смею идти по стопам других высокообразованных мастеров древности. Я путешествовал только для того, чтобы увидеть мир, увидеть людей».

Чан Гэн сделал еще один глоток Ку Дина, но чем больше он его выпивал, тем более горьким он становился, ни намека на сладость. Он проглотил его с разочарованием:

«Я вырос в маленьком городке далеко на границе, я никогда не ступал за пределы этого маленького клочка земли. Даже приехав в столицу, я не покидаю поместье. Может быть, я слишком доволен тем, что имею, и мне не хватает желания стремиться вперед?»

«Но мне кажется, что все радости или печали, гнев или страдания в этом мире в конечном итоге одинаковы, даже наблюдая за другими людьми, человек все равно не может найти свое собственное предназначение».

Ляо Жань: «Если сердце человека маленькое, то все его страдания, даже такие большие, как дом, могут быть втиснуты только в этот маленький уголок».

«Но если сердце человека огромно, как небо и земля, то даже если его беды будут огромны, как гора, они станут лишь каплей воды в бесконечном море».

Чан Гэн был ошеломлен на долгое время после прочтения его слов, поднял глаза и посмотрел на мастера Ляо Жаня, который положил все бумаги, заполненные словами, в мангал и медленно сжег их все.

«Учитель, в тот день вы сказали мне: «Не познав страдания, нельзя поверить в Будду». Теперь, когда я познал вкус страдания, я пришел слушать учение Будды, могу ли я попросить вас указать мне правильный путь?»

Глава 27 - Побег

В самый разгар событий, вероятно, какой-то безымянный бог напомнил маршалу Гу, находившемуся на краю горизонта, что его сына собирается обманом заставить сбежать из дома лысый осел.

Короче говоря, после того как Железный Батальон Сюань отправился в путь, Гу Юнь, составляя отчет императору, не забыл написать личное письмо для Чан Гэна.

Очень знакомым почерком, который Чан Гэн уже не раз копировал, было исписано много страниц. Сначала он искренне признавался в своих ошибках, затем, используя слова, способные достучаться до сердца мальчика, разумно и красноречиво объяснял, почему он уехал, не попрощавшись.

И наконец, он прямо выражал свою тоску по Чан Гэну и обещал, что если северо-запад будет в безопасности, то он вернется в усадьбу до конца года на празднование Нового года.

Чан Гэн прочитал письмо от начала до конца, а затем с улыбкой отложил его в сторону, потому что даже если бы он использовал только половину своего мозга, он бы все равно понял, что это письмо написано не маркизом Гу.

Такие тошнотворно сладкие слова, как «разделенные тысячами миль… всю ночь ворочался без сна», «ешь больше и одевайся теплее... не позволяй мне волноваться», не могли произрасти на каменистом грунте в голове Гу Юня. По длинным словам и предложениям было понятно, что их написал Шэнь И вместо Гу Юня.

В крайнем случае, ублюдочный Ифу старательно переписал их своим почерком.

Однако Чан Гэн с грустью осознал, что, хотя он все прекрасно понимал, когда он представил, что эти слова действительно вышли из-под пера Гу Юня, он не мог не захотеть выгравировать каждое слово в своем сердце.

К сожалению, Гу Юнь не сдержал своего обещания.

Гу Юнь чувствовал себя виноватым. В следующий раз он прогнал Шэнь И, который истекал медом от его имени, и затем лично взялся за перо и написал очень длинное письмо Чан Гэну.

Чан Гэн разочарованно улыбнулся, прочитав его, хотя он чувствовал, что это личное письмо было вполне искренним, но Гу Юнь действительно не обладал талантом уговаривать других, и вместо этого душевно подлил масла в огонь.

Сначала маршал Гу рассказывал о куче пустяков, которые он считал интересными и занимательными. Он написал тысячу слов, отклоняясь от темы на тысячи километров. До самого конца он использовал слова «занят военными делами», чтобы подытожить причины, по которым он не может вернуться в столицу.

Чан Гэна не волновало, как правильно жарить скорпионов в пустыне, чтобы они были вкусными. Он несколько раз перелистывал долгую писанину туда-сюда, но так и не нашел единственного предложения, которое его волновало больше всего: если Гу Юнь не может вернуться в этом году, то когда он сможет вернуться?

Однако после «занят военными делами» ничего не следовало, только длинный список подарков.

Возможно, Гу Юнь почувствовал, что извиниться на словах недостаточно, поэтому он выразил это на деле - он отправил все хорошие вещи, которые смог собрать в этом году, обратно в поместье, отдав их все Чан Гэну, от драгоценностей и сокровищ до оружия, некоторые с изъянами и недостатками, и так далее и тому подобное.

В тот же день 15-летний Чан Гэн заперся в своей комнате и вместе с кинжалом Лу Лань, который дал ему Гу Юнь, выдержал еще одну атаку Кости Нечистоты.

После этого он принял решение - он не хотел жить жизнью того, кто был отброшен в сторону. Он не хотел следовать за старым учителем и осторожным наставником, изучая литературу и боевые искусства только на бумаге. Он хотел путешествовать и увидеть мир снаружи.

В первый день года Чан Гэн отправился во дворец вместе с Чжу коротконожкой, чтобы передать императору новогоднее приветствие, выполнив свой долг.

Затем он остался в усадьбе до 16 числа первого месяца, велел на кухне приготовить миску лапши долголетия, принес ее в свои покои и поел сам, после чего тихо объявил решение, которое поставило всех домашних на уши.

Чан Гэн: «Я намерен некоторое время пожить в храме Ху Го».

Он увидел бледно-зеленое лицо старого дворецкого и добавил: «Дядя Ван, будьте уверены, я не хочу быть монахом, я просто хочу следовать за мастером Ляо Жанем некоторое время, в то же время я могу молиться за Ифу».

Старый дворецкий: «...»

Что еще мог сказать старик? Он мог только терпеть боль в груди и зажигать благовония, затем попросил стражников сопроводить Чан Гэна.

Старый дворецкий почувствовал, что, возможно, эта семья была проклята древней ведьмой. Как только кто-то входил в дверь, будь то ребенок, рожденный в этой семье, или ребенок, усыновленный извне - со всеми было одинаково трудно справиться.

Старый дворецкий до сих пор помнил испуганное выражение лица Гу Юня, когда тот был маленьким ребенком. Он был похож на обиженного молодого волка, который ненавидел всех окружающих его людей, независимо от причины и того, кто это мог быть.

Несмотря на множество трудностей и проблем, этот человек, в конце концов, смог вырасти и теперь был способен завести семью.

Теперь же появился другой, еще более непредсказуемый.

После ухода Гу Юня, Чан Гэн стал каждый день бегать в храм Ху Го.

В мире было так много других людей, с которыми можно было проводить время, почему он предпочитал проводить время в храме? Его Высочество Четвертый принц Ли Мин редко выходил за дверь, но если и выходил, то только с исключительной целью.

Старый дворецкий был полон бесчисленных забот, и каждый день он беспокоился, что Чан Гэн побреет голову.

Но он знал, что пятнадцатилетние мальчики больше всего не хотят поддаваться на уговоры старших, не говоря уже о том, что Чан Гэн не был его собственным сыном. Старый дворецкий не решился вмешиваться в его жизнь слишком сильно, поэтому он пошел убеждать Гэ Пансяо и Цао Нянцзы принять его сторону.

Когда Цао Нянцзы услышал это, его глаза расширились до такой степени, что тени на веках осыпались, и он сказал в гневе: «Что? Этот лысый осел хочет обманом заставить моего старшего брата Чан Гэна стать монахом?»

Мужчины с хорошей внешностью были так же редки, как перо феникса и рог дракона. Маршал Гу сразу же ушел, теперь не было видно даже его тени. Рядом с ним был только Чан Гэн, а Чан Гэн, даже достигнув такого возраста, все еще был подобен тени - его и так было очень трудно найти, а теперь еще и появилась опасность, что он станет лысым. Тут же Цао Нянцзы стал союзником старого дворецкого.

На следующий день он намеренно надел мужскую одежду и настоял на том, чтобы пойти с Чан Гэном посмотреть на священные пейзажи буддизма. Выйдя за дверь, он засучил рукава и сделал жест «решимости добиться успеха» паре марионеток перед дверью.

Марионетка не была человеком, она могла только ошеломленно смотреть на его странную походку. Однако когда он вернулся из храма Ху Го той ночью, Цао Нянцзы больше никогда не думал о том, чтобы заставить Чан Гэна передумать и с тех пор он сменил свои взгляды и присоединился к противоположной команде, чтобы каждый день слушать учение Будды.

Причиной тому могло быть только то, что «заколдованный монах был просто слишком красив».

Хотя Маршал тоже был красив, но, к сожалению, он был довольно агрессивен и не мог сидеть тихо, чтобы другие оценили его. Но мастер Ляо Жань был совсем другим, Цао Нянцзы думал, что он просто лотос, блуждающий в этом мире, если его поместить в пруд, то он может быть увековечен на многие поколения.

Один взгляд на этого человека мог сделать его счастливым на несколько дней.

Старый дворецкий не мог понять, какое заклинание монах произнес над двумя мальчишками, и ему пришлось искать Гэ Пансяо.

Мальчик не мог отказаться от праведного дела, и последовал вместе с ними.

Через несколько дней Гэ Пансяо тоже переметнулся на другую сторону.

Поскольку мастер Ляо Жань, кроме того, что читал писания Будды, был еще и очень сведущ в огромном количестве марионеток и других машин, работающих на Цзылюцзине, Гэ Пансяо даже встречался у него с людьми из института Лин Шу.

Мальчик, который даже во сне мечтал подняться на борт Гигантского Воздушного Змея, без лишних слов опустился на колени под ноги Будды.

За этот год старый дворецкий уже привык к тому, что Чан Гэн через несколько дней ходил в храм Ху Го, и поначалу не особо возражал.

Неожиданно Его Высочество перенял плохие черты вместо хороших. Прибыв в храм Ху Го, он последовал примеру Гу Юня и исчез, не попрощавшись.

Сначала он проинструктировал охранников, объяснил, что он и мастер Ляо Жань закроют дверь, чтобы некоторое время спокойно помедитировать, а посторонние люди не должны им мешать. Охранники, конечно же, не посмели беспокоить и остались за дверью.

Вечером того же дня Чан Гэн взял с собой двух предателей и вслед за мастером Ляо Жанем отправился в Цзяннань.

Через несколько дней стражники заметили аномалию и отправились на поиски, но в комнате Дзен нашли только одно письмо.

Старому дворецкому хотелось плакать. С одной стороны, он послал кого-то уведомить императора и одновременно отправил письмо Гу Юню.

Император был очень снисходителен, услышав эту новость. Во-первых, он не слишком заботился об этом младшем брате, который выпал из ниоткуда. Во-вторых, поскольку он верил в буддизм, он также слепо доверял мастеру Ляо Жаню.

Когда он услышал, что Чан Гэн отправился за ним в путешествие, он не мог не почувствовать восхищения, ненавидя, что он связан обычной жизнью и не может последовать за учителем, чтобы насладиться его знаниями.

Гу Юнь сейчас был далеко за пределами досягаемости, и на него нельзя было рассчитывать. Поступали новости, что в Западном регионе появилось множество пустынных бандитов, каждый день Гу Юнь гонялся за ними неизвестно где. Даже когда гонец прибыл к воротам на границе, чтобы найти маршала Гу, ему оставалось полагаться только на удачу.

Хотя Ляо Жань был монахом, он редко обсуждал священные писания и никогда не говорил о Дхарме или буддийских стихах, которые было трудно понять. Чаще всего он говорил о каких-то общих знаниях.

Как монах, он не очень хорошо практиковал свою религию, казалось, что он слишком погружен в мир смертных. Он даже делал замечания о текущей политике, но всегда сжигал все записи после того, как они заканчивали разговор.

Через полмесяца в маленьком чайном магазине в Цзяннане три подростка сидели с монахом за столом.

В Цзяннани уже начался сельскохозяйственный сезон, но, глядя на него, можно было заметить, что на полях работает не так много людей. Три пожилых фермера в шляпах от солнца наблюдали за железными марионетками, которые усердно работали.

По сравнению с устрашающими марионетками, использовавшимися для охраны поместья и тренировок с мечом, эти мирные сельскохозяйственные марионетки не выглядели людьми, они были больше похожи на маленькую тележку, бегающую взад-вперед по полю с вырезанной из дерева головой буйвола и выглядящую очень невинно.

Это была первая партия крестьянских марионеток, присланная императорским двором, которая проходила первые испытания в Нанкине. Когда Гэ Пансяо еще жил в городе Яньхуэй, он уже проявлял необычайный интерес к грудам разбитых медных и железных изделий Шэнь И. Его глаза сияли.

Его глаза так же ярко блестели, когда он наблюдал за куклами.

Ляо Жань постучал по столу, чтобы привлечь внимание Чан Гэна и остальных к себе. Через год Чан Гэн смог понять его язык жестов, монаху больше не приходилось писать по одному слову за раз.

«Я видел сельскохозяйственных марионеток в западных странах за границей, одна марионетка может легко ухаживать за одним акром земли. Хотя она все еще должна работать на небольшом количестве пурпурного топлива, после нескольких модернизаций и улучшений, углей достаточно, чтобы поддерживать большую часть ее рабочего механизма. Стоимость может быть снижена на большую сумму, говорят, что одна кукла даже более экономична, чем лампа Чан Мин».

Гэ Пансяо: «Это хорошо, значит ли это, что отныне крестьянам больше не нужно будет рано вставать и поздно заканчивать работу?»

Куклы, проходящие испытание, были отправлены в Нанкин по подписке императорского двора. Арендаторы могли зарегистрировать свои имена и привезти одну из них обратно, они также несли ответственность за последующее содержание марионеток.

Если арендаторы желали продолжать заниматься посадками самостоятельно, они могли это делать, если нет, они могли отдать арендованную землю марионеткам. Когда наступал сезон сбора урожая в следующем году, арендная плата увеличивалась на 10%, чтобы компенсировать горящие угли и небольшое количество пурпурного топлива, которое использовали марионетки.

В первый год так поступали немногие, поскольку им приходилось платить повышенную арендную плату. Но с наступлением второго года этот план становился все более и более распространенным.

Люди поняли, что рабочая сила этой штуки была намного больше, чем у человека. Арендная плата была увеличена, но количество пищи, которое они могли оставить себе, все равно было намного больше, чем раньше, кроме того, им больше не нужно было работать рано утром. Такая хорошая вещь, кто бы не захотел присоединиться?

Поэтому поля в Цзяннане были пусты, не было видно ни одного фермера.

Ляо Жань улыбнулся и ничего не сказал.

Чан Гэн вдруг сказал: «Я не думаю, что это хорошо. Если железные марионетки могут полностью заменить людей, то для чего еще нужны люди? Земля, которую арендовали арендаторы, также принадлежала местным чиновникам. В первые несколько лет эти люди еще могут согласиться кормить бездельничающих крестьян по старой памяти, но, сколько лет это может продолжаться?»

Гэ Пансяо был одержим всеми видами машин, видя их даже во сне, он тут же сказал: «Они могут остаться и стать механиками!»

Цао Нянцзы: «Это я знаю, даже если собрать стальные доспехи всех оборонительных сил города Яньхуэй вместе, только двух механиков было достаточно для их обслуживания, они приходили только иногда, чтобы найти Учителя - генерала Шеня, когда они были просто слишком заняты, им не нужно столько механиков».

Гэ Пансяо: «Они могут найти себе другое занятие, например...»

Что именно, он не мог придумать. Раньше условия жизни его семьи мясников были совсем не плохими. В глазах Гэ Пансяо, кроме фермерства, были и другие бесчисленные занятия, Цао Нянцзы с трудом оторвал взгляд от лица Ляо Жаня и спросил: «Так если люди не смогут найти работу, или большое количество людей не смогут найти работу, они восстанут?»

Ляо Жань посмотрел на него сверху вниз, лицо Цао Нянцзы покраснело.

Ляо Жань сделал жест: «В данное время они этого не сделают».

Трое мальчиков молчали некоторое время, Чан Гэн спросил: «Это из-за моего Ифу?»

Ляо Жань улыбнулся и посмотрел на него.

«Я помню, в канун Нового года тигр, которого привезли иностранцы, взбесился, люди на улице были в хаосе. Только когда они увидели моего Ифу, они, наконец, успокоились».

Чан Гэн сделал паузу и сказал: «Позже я слышал, как люди говорили, что возле башни Ци Юань было море людей. Если бы не Ифу, который стабилизировал их, еще больше людей погибло бы от давки и паники».

Ляо Жань: «То, что я вот так взял Ваше Королевское Высочество в путешествие, я совершил большое преступление перед маркизом порядка. Если это дело когда-нибудь всплывет в будущем, я молюсь, чтобы под клинком маркиза Ваше Высочество сохранило ничтожную жизнь этого монаха».

Гэ Пансяо и Цао Нянцзы рассмеялись, так как подумали, что он просто шутит. По их мнению, Гу Юнь всегда был веселым и приятным.

Ляо Жань показал горькую улыбку, пропустив эту тему, он подчеркнул: «Простые люди рассказывали легенду о том, что предыдущий маркиз с армией в тридцать человек успешно заставил Северного Волка склонить голову. Говорят, что солдаты Железного Батальона наделены невероятными способностями, и ничто не может причинить им вреда. Лагерь Сюань служил сильной и прочной опорой, хотя и были группы мятежников, созданные из гражданских толп, им было трудно разрастись до больших масштабов».

Чан Гэн сел прямо: «Но я слышал, как люди говорили, что если кто-то хочет разрушить дом, то первым делом нужно сломать балку».

Ляо Жань посмотрел на молодого человека перед собой, если Гу Юнь вернется, возможно, он больше не узнает Чан Гэна. Всего за год он подрос на несколько сантиметров, и все нотки ребячества на его лице исчезли.

Мальчик, который волновался от одного только выхода на улицу в канун Нового года, теперь сидел в маленькой чайной лавке в сельской местности Цзяннань, болтая с монахом о народном пропитании: «Вашему Королевскому Высочеству не стоит беспокоиться, маркиз уже давно в курсе всех этих дел».

Чан Гэн вспомнил каллиграфию в комнате Гу Юня и был поражен внезапными волнами тоски и смятения, вырвавшимися из его сердца. На мгновение он замолчал, позволяя всей своей тоске свободно вырваться наружу.

Он грустно улыбнулся, затем поднял чашку с чаем и одним махом допил его.

Гу Юнь, по которому сильно скучал Чан Гэн, все еще находился в пустыне Западного региона. Он уже больше месяца противостоял самой большой группе бандитов из прерий в здешних местах, и ворота Западной Лян больше не казались пустынными, как раньше.

С тех пор как Великая Лян и Понтифик подписали договор, вся дорога у ворот Западной Лян превратилась в сокровищницу богатств. Купцы и туристы быстро собрались вместе, население близлежащих городов резко возросло, западные жители, люди с Центральной равнины и из других небольших соседних стран Западного региона быстро выросли и жили вместе.

Страна Лоулань, расположенная у входа в Шелковый путь, стала местом торговли. Она быстро превратилась из маленькой страны, о которой раньше никто не слышал, в страну золота.

Люди Лоулань были приятными и счастливыми, они жили и работали в мире, никогда не создавая никаких проблем. В прошлом Западное восстание не имело к ним никакого отношения. Их отношения с Великой Лян всегда были очень благоприятными. Поэтому император специально разместил здесь вход в Шелковый путь.

«Маршал, мы захватили их гнездо, будем ли мы действовать сейчас?»

Гу Юнь: «Чего ты ждешь? Захватите их лидера, и сегодня вечером мы пойдем и бесплатно поедим в заведении князя Лоуланя!»

Сказав это, он слегка надавил на веки.

Шэнь И: «Опять что-то случилось с твоими глазами...»

«Нет, - пожаловался Гу Юнь, - мои веки продолжают подрагивать, возможно...»

Он еще не закончил, как вдруг вперед вышел охранник и достал письмо: «Маршал!»

Гу Юнь: «О, откуда оно?»

Стражник: «Письмо из поместья, которое было отправлено в ворота Си Лянь. Слуга семьи не смог найти вас, поэтому передал его людям Лоуланя, чтобы они доставили его сюда».

Возможно, это был ответ от Чан Гэна, подумал Гу Юнь, открывая его, он с нетерпением ждал этого.

Затем Шэнь И увидел, что выражение лица Гу Юня медленно изменилось.

Шэнь И: «Что случилось?»

«Ляо Жань, этот лысый осел, лучше ему не попадать в мои руки» - угрюмо сказал Гу Юнь, расхаживая взад-вперед по своему лагерю с обеими руками за спиной, а затем пнул по столу:

«Найди мне несколько Черных Орлов, Цзи Пин, ты временно присмотришь здесь за всем вместо меня».

Глава 28 - Цзяннань

Шэнь И: «Что ты сказал?»

Гу Юнь: «Я собираюсь отправиться в Цзяннань».

Шэнь И вскрикнул: «Ай!... Не моя ли это челюсть упала мне на ногу - ты с ума сошел? Северо-западный командующий оборонительными силами оставляет свой долг, чтобы тайно отправиться в Цзяннань, ты хочешь найти смерть или восстать?»

Гу Юнь спокойно ответил: «Сегодня мы уничтожили этих пустынных бандитов, и по крайней мере, в течение трех или пяти месяцев это место должно оставаться мирным. Со скоростью Черного Орла, потребуется всего один или два дня, чтобы прибыть в Цзяннань, я не буду задерживаться слишком долго, после того, как найду его, я немедленно вернусь».

Шэнь И уже глубоко вдохнул, готовый привести длинный и красноречивый аргумент, но не успел он его высказать, как Гу Юнь ударил его локтем в нижнюю часть живота.

Шэнь И вскрикнул, согнувшись: «Я еще ничего не сказал!»

Гу Юнь: «Просто предотвращаю проблему до того, как она может случиться».

Той ночью тринадцать элитных бойцов черного батальона захватили главаря бандитов и его подручных, которые долгое время прятались в глубине пустыни, после многодневных стычек с ними. Гу Юнь выслушал доклад и отдал короткий приказ: «Посадить их в тюрьму». Но после этого он не стал отдыхать, а в ту же ночь приготовился к отъезду.

Лоуланьский князь Бань Эдо уже приготовил пир и вино, ожидая устроить в лагере Железного батальона грандиозный прием. Но когда он прибыл, то увидел лишь, что Гу Юнь в раздражении переодевается в доспехи Черного Орла.

Страна Лоулань располагалась у входа в Шелковый путь - они были детьми пустыни и всегда питали большую ненависть к разбойникам. Со временем они стали лучшими проводниками для лагеря Черного Железа, помогая им уничтожить всех разбойников пустыни. Отношения между двумя сторонами были прекрасными.

Люди Лоулань были «демонами вина», а принц был самым одержимым распитием алкоголя среди них.

На непредсказуемые стратегии маршала Гу или непревзойденные навыки боевых искусств, принц просто не обращал на них внимания. Только способность Гу Юня использовать крепкий алкоголь для утоления жажды вместо воды могла заставить Бань Эдо постоянно восхвалять его, он провозгласил себя «собутыльником» маршала Гу и относился к нему с большой преданностью и почтением.

Голос Бань Эдо был хриплым, он спросил Гу Юня: «Маршал Гу, почему вы двигаетесь так быстро, как облака на небе? Вы спешите за дамой вечерней зари?»

Шэнь И: «...»

Что такое дама вечерней зари? Она круглая и легко смущается, краснея?

Гу Юнь: «Я собираюсь прикончить кое-кого».

«О!» Бань Эдо нес два кувшина вина, некоторое время он был поражен, затем угрюмо спросил: «Еще больше убивать? Разве ты только что не закончил?»

«Ты не ужинаешь, если уже позавтракал?» Гу Юнь крикнул с яростным убийственным намерением: «Отойди!»

Несколько солдат Черного Орла появились как тени, кончики их ног едва касались земли, и последовали за Гу Юнем. В мгновение ока черный вихрь бесследно пронесся мимо, в воздухе остался только белый дым в форме чарующего круга.

Бань Эдо с восхищением посмотрел вслед Гу Юня и спросил Шэнь И: «Маршал должен убивать людей три раза в день?»

Шэнь И махнул рукой, жестом приглашая его подойти ближе, и прошептал ему на ухо: «Его сына кто-то обманом заставил сбежать из дома».

Бань Эдо схватился за грудь: «О! Это, должно быть, дама полнолуния!»

Шэнь И: «...Нет, от полной луны у него только голова круглая».

Оставив принца с расстроенным лицом, Шэнь И зашагал прочь с тяжёлыми заботами, тяготившими его. Через два шага выражение его лица внезапно изменилось: «О нет, Гу Юнь ушел в такой спешке, не забыл ли он захватить с собой лекарство?»

Цзяннань встретила Гу Юня, покрытого пылью и песком, легким влажным дождем. Он не стал долго отдыхать, а сразу же направился к поместью Интянь инспектора Яо Чжэня.

Судя по личности Гу Юня, он не должен был иметь никаких отношений с местными чиновниками Цзяннань. На самом деле это дело было связано с некоторыми старыми делами.

Когда Гу Юню было пятнадцать лет, и он впервые в жизни отправился вместе с армией уничтожать бандитов, он спас нескольких неудачливых заложников, захваченных бандитами - среди них был и Яо Чжэнь, который в тот год пострадал от других и был уволен домой со своей должности.

Позже Яо Чжэнь получил возможность оправиться от этого и занял должность инспектора, а его отношения с маркизом Гу можно было рассматривать только как знакомство, случайное и не связанное с личной выгодой, но каким-то образом эта связь сохранялась до сих пор.

Сегодня у мастера Яо как раз был выходной, он спал до тех пор, пока солнце не поднялось высоко в небо, и все еще отказывался вставать. Выслушав доклад слуги, он был совершенно ошеломлен.

Яо Чжэнь: «За кого он себя выдал?»

Слуга сказал: «Он сказал, что его фамилия Гу, Гу Цзы Си».

«Гу Цзы Си», - Яо Чжэнь протер сонные глаза и сказал: «Аньдинхоу, Гу Цзы Си? Тогда я первый помощник императорского двора! Ты веришь этому мошеннику? Прогони его!»

Слуга кивнул, затем повернулся, чтобы уйти.

«Подожди!» Яо Чжэнь сел, укрывшись одеялом, и задумался на мгновение. «... Подожди, я сам пойду и проверю».

Его внезапно осенило. Он почувствовал, что Гу Юнь может оставить свои обязанности.

В это время монах, который случайно остался в поместье инспектора, даже не подозревал, что на его голову вот-вот обрушится большая катастрофа.

Он был невероятно бережливым человеком.

Чтобы потратить одну монету, нужно было разделить ее на две половины. Если находился какой-нибудь обветшалый и поврежденный храм, который мог служить ночлегом, он и шагу не ступил бы в гостиницу. Повседневная еда состояла из маринованных овощей, а хорошая еда должна была зависеть от пожертвований - обычно это называлось попрошайничеством.

Сам он не тратил деньги, не позволял тратить их и Чан Гэну с остальными. К счастью, трое молодых парней смогли вынести трудности, следуя за ним, чтобы день за днем жить жизнью бездомного бродяги.

Маршрут Ляо Жаня был совершенно случайным. Иногда он вел Чан Гэна по узким тропинкам и улочкам города. Иногда они бродили по полям без всякой цели, получая какие-то продукты в виде пожертвований, независимо от того, плохие они или хорошие. Они селились то в доме щедрого чиновника, то в доме обычной семьи арендаторов. Короче говоря, они принимали все, что могли получить.

Однажды им довелось остановиться в доме овдовевшего пожилого человека без детей. Увидев, что тому уже нечего есть, он не только не попросил пайка, но даже дал ему взамен немного денег: «Даже в мире и процветании могут существовать те, кто голодает и замерзает до смерти, и даже в неспокойном мире могут существовать слава и великолепие». Жестами объясняла монах, прогуливаясь с Чан Гэном по местному рынку.

«Путь мира» следует справедливо разделить на две части. Путь - это то, чего хочет народ.

Мир - это рисовое зерно посреди десяти тысяч огней и кирпич в городе за десять тысяч миль».

Чан Гэн: «Мастер должен быть тем, кто уже вышел за пределы этой сферы, но при этом, говоря об обычном мире, ты все еще имеешь ясный и логичный взгляд».

Чан Гэн был почти на голову выше, чем монах, молодость, присущая голосу подростка, полностью исчезла. Теперь его тон был более глубоким, речь не была ни плавной, ни быстрой, он звучал очень стабильно.

Раньше он предпочитал тишину, испытывая беспокойство при виде толпы. Ему всегда казалось, что он не может чувствовать себя комфортно в общении с незнакомыми людьми, поскольку не знает, что сказать. Но неосознанно он начал приобретать способность относиться к любому месту, куда бы он ни пошел, как к случайной прогулке по пустому двору.

Возможно, из-за того, что он отрезал себе путь к отступлению, нежелание и неохота в его сердце естественным образом превратились в пустяки.

Ляо Жань улыбнулся и спокойно сказал: «Если монах не понимает этого мира, как он может осмелиться сказать, что он вне этого царства?»

Монах от природы родился с очень знойным лицом: когда он тщательно мылся, то выглядел как учитель, находящийся за пределами этого мира, а если не мылся несколько дней, то все равно выглядел как святой угодник. Его голова отражала огромный свет Будды, его глаза всегда содержали огромный бассейн очистительной воды для всех живых существ - если бы он был более щедрым, когда речь шла о нескольких монетах, которые были лишь материальными, то Чан Гэн и другие действительно должны были бы признать, что он действительно был высокообразованным мастером.

Внезапно Цао Нянцзы прервал его низким голосом: «Мы должны прекратить говорить на эту тему, старший брат Чан Гэн, ты заметил, что многие люди наблюдают за нами?»

Их группа людей - монах, нежный молодой господин, пухлый сын из богатой семьи, и даже маленькая девочка, хотя нежная и красивая, было что-то, что казалось довольно странным в ней - они могли быть очень привлекательными, когда смотрели вместе, они уже давно привыкли к тому, что на них указывают другие, Чан Гэн больше не был таким

чувствительным к взглядам прохожих.

Но на этот раз окружавшие их зрители казались слишком внимательными.

Люди на обочине останавливались, чтобы посмотреть на них, и не только смотрели, но даже показывали пальцем и тайно обменивались чем-то друг с другом.

Гэ Пансяо сказал: «Я чувствую, что что-то должно произойти».

Чан Гэн: «Ты прав».

Чан Гэн, как самый высокий из четырех человек, посмотрел через толпу и увидел объявление, вывешенное на городской башне неподалеку. На фотографии был изображен реалистичный портрет красивого лысоголового монаха, а внизу была написана записка:

«Этот человек маскируется под мастера из храма Ху Го, мошенничает и похищает людей, нет ни одного плохого поступка, который бы он не совершил, настоящим разыскивается, награда составит десять серебряных монет для любого человека, который сообщит о нем».

«Мастер Ляо Жань», - сказал Чан Гэн, - «Вы стоите десять серебряных монет».

Мастер Ляо Жань был ошеломлен, он стоял на том же месте, как прекрасная каменная статуя.

«Должно быть, мой Ифу получил письмо от дяди Вана и послал своих людей беспокоить вас». Глаза Чан Гэна посмотрели на толпу, которая начала обступать со всех сторон «десять серебряных монет». Он сказал: «Мои извинения, нам пора в путь».

Ляо Жань быстро сказал: «Амитабха, Ваше Высочество, пожалуйста, не забудьте о своем обещании в чайной лавке».

Затем монах побежал, словно его ноги были намазаны маслом, тихий, как статуя, когда неподвижен, и стремительный, как ветер, когда движется.

На рынке люди, которые ждали, чтобы поймать «десять серебряных монет», увидели, что они косвенно повлияли на великую схему вещей. Они решили отбросить всякую осторожность и с криками «гнилой монах» и «мошенник!» напали со всех сторон.

Гэ Пансяо: «Мой отец делал то же самое, когда охотился на кроликов в горах».

Чан Гэн и Цао Нянцзы посмотрели на него.

Гэ Пансяо сказал: «Нужно держать палку и кричать, пугая кролика, он потеряет направление и сам попадет в сеть - а, это правда».

Мастер Ляо Жань, конечно, обладал большей смекалкой, чем кролик. Он быстро разобрался в структуре городского рынка, быстро поворачиваясь то влево, то вправо, его фигура превратилась в призрака. Никто не знал, как он это рассчитал, но каким-то образом люди, которые гнались за ним со всех сторон, сбились с пути.

В это время недалеко от них раздался крик «Отойдите!» При ближайшем рассмотрении, это была команда офицеров и людей, спешащих вперед, возможно, они получили приказ арестовать людей.

Чан Гэн подумал: «Как и ожидалось, Гу Юнь нашел кого-то, кто все это сделает».

Он почувствовал утешение, но в то же время он чувствовал, что его хорошее настроение немного угасает.

Его утешало лишь то, что Гу Юнь даже далеко на северо-западе не оставил его на произвол судьбы. Хотя этот способ ведения дел был немного неправедным, его сердце все равно было расположено к нему.

В то же время он чувствовал, что втянул в это дело мастера Ляо Жаня. Кроме того, этот человек не вернулся в поместье даже на Новый год. По какой причине он должен был протянуть руку помощи так далеко теперь?

Цао Нянцзы схватил его за рукав: «Старший брат, что нам делать?»

Чан Гэн вернулся к своим сложным мыслям и, немного посчитав, полез в сумку, достал горсть серебряных монет и разбросал их в сторону толпы: «Ловите деньги!»

Повезло, что мастер Ляо Жань успел убежать, иначе он должен был быть расстроен до такой степени, что у него волосы встали дыбом.

Люди, преследовавшие монаха, внезапно получили по горсти серебра и были ошеломлены на месте, их первым побуждением было подобрать их. Некоторые другие услышали, что здесь настоящие деньги, и тут же отказались от цели, в пользу того, чтобы подобрать монеты, преградив путь офицерам и людям, которые были позади. В мгновение ока Ляо Жань исчез.

Чан Гэн улыбнулся: «Мы тоже уходим».

После этого он выступил вперед и пробился сквозь толпу людей, готовясь бесследно исчезнуть из этого места. Но с другой стороны узкой улицы внезапно раздался топот лошадиных копыт, казалось, как раз вовремя, чтобы загнать их в угол.

Если их целью была не драка, то арест людей.

Гэ Пансяо предложил: «Старший брат, мы должны использовать маленькую тропинку».

«Нет», - сказал Цао Нянцзы. «Мы должны просто стоять на месте и ждать».

Приближающиеся копыта остановились у входа на рынок, несколько человек, казалось, идущих от военных, выстроились в ряд. Один человек выдвинулся вперед в середине... человек, которого Чан Гэн узнал бы, даже если бы превратился в пепел - Чан Гэн был ошеломлен, он не ожидал, что маршал Гу проделает весь путь с северо-запада, чтобы арестовать его.

Гу Юнь уже все тщательно продумал по пути сюда. Сначала он снимет шкуру с Ляо Жаня, а потом отведет Чан Гэна обратно домой, чтобы отшлепать.

Маленькое деревце вырастет кривым, если его не выпрямить как следует. Он чувствовал, что был очень мягким с этим ребенком. Способ воспитания бывшего императора просто не сработал, ему следовало придерживаться политики ежовых рукавиц старого маркиза.

Однако пламя гнева, кипевшее внутри него при виде Чан Гэна, внезапно погасло.

Гу Юнь, сидя на лошади, почти не мог узнать приемного сына.

Подростки меняются каждый день. В городе Яньхуэй, когда Чан Гэн всегда был у него под носом, его ежедневный рост был совсем не заметен. О том, что он стал выше, он мог судить только по тому, что длина его штанов стала короче. Но когда их разлучили на один год, изменения, произошедшие с Чан Гэном, вдруг сделали подростка неузнаваемым.

Его голова уже догнала высокую фигуру Гу Юня, его некогда тонкая плоть стала напоминать взрослую. Недоверчивое выражение на его лице промелькнуло лишь на мгновение, но тут же было скрыто вновь обретенным спокойствием.

Гу Юнь позволил своей лошади на мгновение остаться на том же месте, думая про себя: «Теперь его не ударить».

Не то чтобы он не мог, но, поскольку Чан Гэн уже был мужчиной, если бы он применил наказание, предназначенное для маленьких детей, это был бы не урок, а унижение.

Год за годом для Гу Юня ничего не менялось: время текло мимо, безрадостное и бессмысленное.

Но в этот момент он вдруг почувствовал безжалостность времени. Он только успел моргнуть, как его маленький Чан Гэн поспешно вырос. Все дни, которые он пропустил, он уже никогда не сможет вернуть.

Гу Юнь, наконец, понял, что Чан Гэну уже пятнадцать, а скоро исполнится шестнадцать. Через три-четыре года он переедет в поместье Янь Бэй и покинет защиту в тени его крыльев. Что значит три или четыре года? За это время он мог бы вернуться лишь раз в столицу, и тогда в их судьбе останется лишь еще одно воссоединение?

Спустя год маршал Гу с сердцем размером с фасолину наконец-то отреагировал.

Он сошел с коня, подошел прямо к Чан Гэну и спокойно сказал с мрачным выражением лица: «Следуй за мной».

Взгляд Чан Гэна, не отрываясь, был прикован к его лицу, он не мог отвести взгляд ни на дюйм. У Гу Юня все еще была неглубокая рана на шее, прибывшая прямо из северо-западной пустыни, она еще не успела затянуться. Чан Гэн с трудом обрел голос: «Ифу, зачем ты пришел?»

Гу Юнь холодно фыркнул и угрюмо вышел с рынка.

Даже его манера говорить полностью изменилась, подумал он с грустью, как будто только что пережил горькую утрату.

Офицеры и люди, следовавшие за Гу Юнем, подбежали к нему: «Великий маршал, этот монах сбежал, стоит ли продолжать его преследовать?»

«Преследуйте», - согласился Гу Юнь, - «объявите его в розыск по всему городу, выловите его, даже если он прыгнет в море!»

Офицеры и солдаты: «Вас понял!»

Цао Нянцзы тайком потянул за рукав Гэ Пансяо. Он чувствовал, что в этой ситуации им двоим трудно даже защитить себя. Ему оставалось только беспомощно качать головой, надеясь, что мастер Ляо Жань будет молить о большем благословении для самого себя.

Чан Гэн и остальные последовали за Гу Юнем в поместье инспектора Яо. У мастера Яо были заготовлены лестные слова для приветствия высокочтимых гостей, он привел с собой слуг, чтобы те встретили их у дверей:

«Его Четвертое Высочество прибыл в этот мой скромный дом, это поистине величайшая честь для меня! Пожалуйста, проходите в дом, ваш подданный приготовил для вашего высочества пиршество из вин и блюд».

Он едва успел закончить фразу, а Гу Юнь уже показал лицо, похожее на лицо короля ада. На нем было четко написано предложение: «Пир, какой пир? Пусть он просто умрет от голода».

Всю ночь Гу Юнь не мог придумать, как правильно поговорить с Чан Гэном. Он оставался один в своей комнате и пил чашку за чашкой вино Лоулань, которое принес с собой. Через некоторое время кто-то постучал в его дверь.

Гу Юнь: «Войдите».

Чан Гэн осторожно толкнул дверь и заглянул внутрь: «Ифу».

Гу Юнь ничего не сказал, выражение его лица было непостижимым.

Чан Гэн повернулся, чтобы закрыть дверь, и слегка наклонил голову, словно от долгого взгляда на Гу Юня его силы могли рассеяться.

Чан Гэн: «Ифу, я очень скучал по тебе».

Гу Юнь замолчал на мгновение, затем вздохнул: «Иди сюда, дай мне посмотреть на тебя».

Чан Гэн послушно подошел вперед, странный запах алкоголя окружал Гу Юня, он был немного сладковатым, похоже, это было вино из западных регионов.

На его плечах висели холодные и жесткие железные доспехи, которые не менялись годами, Чан Гэн думал, что сможет оставаться сдержанным, но он снова переоценил себя - так же, как он не ожидал, что Гу Юнь действительно отправится в Цзяннань, чтобы найти его.

Он вздохнул с облегчением и бросился вперед, чтобы обнять Гу Юня.

Глава 29 - Морской дракон

В этот момент весь гнев и раздражение внутри Гу Юня развеялись по ветру.

Он протянул руки, чтобы поймать Чан Гэна, и несколько раз легонько похлопал его по спине, его подбородок ткнулся в плечо мальчика. Он почувствовал, что его руки больше не были просто костьми, обтянутыми тонкой плотью.

Гу Юнь также очень хотел произнести вслух слова «я тоже по тебе скучал», но даже в этом возрасте он никогда не произносил таких слов, предложение трижды прокрутилось внутри, но, в конце концов, испуганно свернулось обратно в желудок.

Он лишь слабо улыбнулся: «Уже такой взрослый, а все еще ведешь себя так неподобающе?»

Чан Гэн закрыл глаза, он знал, что не может переступать границы дозволенного далее. Привязанность нельзя было контролировать, но его конечности и тело - можно.

Он послушно отпустил Гу Юня и спокойно стоял рядом, сдерживая невидимый огонь в груди. Он знал, что хотел слишком многого, до абсурдности, и от этого рождалось множество обид и ненависти, и все они были настолько презренными и уродливыми, что он не смел ни в коем случае показывать их.

Чан Гэн глубоко вздохнул и спросил: «Как получилось, что Ифу прибыл в Цзяннань?»

Гу Юнь посмотрел на него, затем недовольно ответил: «У тебя еще хватает глупости спрашивать, не из-за тебя ли все это?»

Чан Гэн не осмелился долго смотреть на него, он слегка склонил голову.

Гу Юнь только подытожил, что он только что произнес тяжелые слова. Выговоры, которые уже были на кончике его языка, он поспешно проглотил. Он согнул большой палец в ладонь, два-три раза разминая суставы взад-вперед.

На него навалилась усталость от путешествия в тысячу миль. Он перетерпел эту внезапную усталость и, поразмыслив несколько минут, постарался сохранить спокойствие и сказал Чан Гэну: «Сядь, скажи мне, почему ты бродил с этим лысым...» - он кашлянул в сторону.

Гу Юнь понял, что не стоит называть Ляо Жаня «лысым ослом» в присутствии Чан Гэна. Но он также не мог произнести слово «учитель», поэтому он застрял посередине.

Чан Гэн: «Когда наставник Ляо Жань хотел поехать на юг, именно я настоял на том, чтобы поехать с ним. Если бы Ифу преследовал его по этой причине, я бы чувствовал еще большую вину и беспокойство».

Гу Юнь: «…»

Чан Гэн был слишком хорош в разговорах. Одним предложением он попросил помиловать лысого осла и в то же время не вызвал гнев Гу Юня. Внутренние и внешние границы были четко определены, что заставило Гу Юня почувствовать себя почти «неспокойно».

Он втайне удивлялся уже второй раз за сегодня, ведь прошел всего год, как ребенок, который раньше был прямым, как деревянный столб, научился так говорить?

«Когда Ифу был в моем возрасте, вы уже отправились на юг, чтобы ослабить восстание, но я, я все еще неопытен и некомпетентен, поэтому я хотел покинуть поместье, чтобы увидеть мир снаружи».

Чан Гэн украдкой взглянул на Гу Юня и увидел, что его глаза налились кровью, он не мог больше говорить, чувство вины поднималось из его груди к горлу, он прошептал:  «...просто мои поступки были импульсивными, даже то, что я побеспокоил Ифу, чтобы он приехал издалека, было неправильно. Ифу, пожалуйста, накажи меня».

Гу Юнь некоторое время молчал, потом вдруг сказал: «По правде говоря, когда я в первый раз отправился в поход, это было благодаря старому генералу Ду и другим членам старой фракции предыдущего маркиза, которые усердно работали, чтобы достучаться до бывшего императора».

Чан Гэн поднял голову.

Гу Юнь не был очень скромным человеком. Когда он перебирал, то часто преувеличивал.

От него и раньше можно было услышать такие слова, как «я могу уложить двадцать железных марионеток за полчаса с затычкой в ушах и завязанными глазами».

Однако если задуматься, он прославился еще в юности. Эта цепь славной истории, от получения назначения для похода на Запад и до восстановления Железного батальона, даже одного этого было достаточно, чтобы говорить об этом полжизни, но Гу Юнь никогда не упоминал о них.

Гу Юнь налил Чан Гэну чашу кислого вина: «Это вино народа Лоулань. Ты уже вырос, можешь выпить несколько глотков».

Чан Гэн сделал глоток, но не смог почувствовать никакого вкуса. Он отложил его в сторону. Они с Гу Юнем не виделись уже долгое время, и просто увидеть его здесь сейчас было достаточно, чтобы взбудоражить его кровь. Ему не нужно было добавлять в нее алкоголь.

Гу Юнь: «Я ничего не понимал в то время, идя с ними, я только вызвал еще больший хаос, а в сочетании с моим юношеским высокомерием, я отказывался признать свои недостатки».

«На пути к уничтожению бандитов я слишком стремился взять инициативу в свои руки и действовал в одиночку. Всего лишь небольшая кампания закончилась потерей более тридцати комплектов тяжелых доспехов, в которые были вложены настоящие деньги, мало того, это даже привело к серьезным ранениям старого генерала Ду... Ты слышал о генерале Ду?»

Чан Гэн слышал о нем раньше от Ляо Жаня, монаха, который был, возможно, даже более знаком с магистратами и военными прежней династии, чем с писаниями Будды.

Десять лет назад старый маркиз и его жена умерли от болезни. Гу Юнь был еще молод. Именно генерал Ду, покорно заботившийся об обеих сторонах от границы до императорского двора, в одиночку обеспечил нынешнее положение дел. К сожалению, его старые раны дали о себе знать, и позже он скончался во время Северо-Западной кампании.

Поэтому он позволил Гу Юню, которому в то время было всего семнадцать лет, занять место командира в этой экспедиции.

Гу Юнь: «В то время, если бы не я, старик остался бы здоровым и сильным, его старые травмы не проявились бы из-за простой простуды».

«После уничтожения врагов на юге и возвращения в столицу, при докладе императорскому двору, он ни разу не упомянул о моих ошибках, от начала и до конца говорил только о моих заслугах и продолжал держать меня в армии».

Гу Юнь сделал небольшую паузу.

Внезапно он почувствовал, что все это слишком невероятно. Всю дорогу он думал только о том, как отчитать Чан Гэна, когда поймает мальчика: от нотаций до реальных действий. Никто не ожидал, что это перерастет в то, что он сядет и признается в своих старых унизительных поступках.

Он думал, что навсегда спрячет эти дела, но, взглянув на них сейчас, обнаружил, что может с легкостью признаться в них.

Это было выше его понимания.

Возможно, Шэнь И прав. Молодые сыновья и старые отцы действительно оба являются тяжким бременем, которое может отяготить человека и заставить его посмотреть на себя со стороны.

«Причина, по которой я занимаю такое положение, не в том, что я лучше кого-то, а в том, что меня зовут Гу», - сказал Гу Юнь, глядя на Чан Гэна. «Иногда твое происхождение определяет, что ты должен делать, а что нет».

Гу Юнь впервые объяснил Чан Гэну причину, по которой он не мог взять его с собой на северо-запад, хотя это было довольно трудно понять.

Чан Гэн пристально посмотрел на него.

Гу Юнь немного подумал, а затем снова сказал: «Но если ты четко решил, какой путь ты хочешь выбрать, то можешь не беспокоиться. Пока я жив, у меня всегда будет достаточно сил, чтобы смести любые препятствия на твоем пути».

Чан Гэн думал, что за все это время, что он следовал за мастером Ляо Жанем, он уже натренировал себя, чтобы быть в состоянии легко завязать разговор с большинством людей.

Но только сейчас он понял, что «все», как и раньше, исключали Гу Юня. Как только он сталкивался с этим человеком, он становился странно неуклюжим в своих речах.

Он всегда думал, что был бременем, которое старый император бросил Гу Юню, что он был жадным существом, жаждущим мира, который ему не принадлежал, но это было не так.

Чан Гэн подумал, что никто другой в этом мире никогда не сможет относиться к нему так, как Гу Юнь.

В этот момент за дверью внезапно появилась фигура: «Маршал!»

Гу Юнь взял себя в руки и махнул рукой на Чан Гэна: «Иди, ложись пораньше, подле этого монаха ты не мог хорошо поесть и поспать. Ах, или ты хочешь остаться здесь и спать со мной?»

Чан  Гэн: ....

Его разум взорвался фейерверком, и он мгновенно покраснел до самых ушей.

Гу Юнь улыбнулся и сказал: «Теперь ты тоже научился чувствовать смущение. Раньше, когда ты пугался до слез от кошмаров, разве не я утешал тебя, помогая снова заснуть?»

Чан Гэн действительно не знал, как справиться с такой насмешкой в лицо, главное было то, что Гу Юнь сказал это прямо, как будто это было совсем не унизительно!

Мальчик внезапно ссутулился и быстро выбежал из комнаты Гу Юня, словно скользя по облакам.

После ухода Чан Гэна, Гу Юнь махнул рукой фигуре за дверью: «Входи».

Солдат, одетый в доспехи Черного Орла, немедленно вошел.

Солдат сказал: «Вашему подчиненному было приказано выследить монаха...»

Ляо Жань тайно обманом заставил Четвертого Принца покинуть столицу, хотя это дело было действительно возмутительным, но мальчик тоже был найден. Гу Юнь не мог позволить себе слишком сильно обидеть Храм Ху Го, не говоря уже о том, что сам Чан Гэн даже попросил прощения от имени монаха.

Гу Юнь сказал: «Забудьте об этом, скажите Чжун Цзэ, чтобы он отозвал приказ о розыске, что это всего лишь недоразумение. Позже я угощу его».

Чжун Цзэ - это имя господина Яо Чжэня - хоть он и говорил так, но пока Ляо Жань все еще был при нем, он не осмелился бы прийти на банкет. Гу Юнь был уверен, что пока тот не увидит его лицо, он не сможет выпить и капли воды.

Солдат Черного Орла прошептал: «Этот подчиненный некомпетентен. Я еще не нашел никаких следов этого монаха. Но ближе к вечеру я увидел, как он садится в небольшую лодку, я послал людей для проверки, и мы кое-что обнаружили».

Он достал из сумки небольшой мешочек и извлек оттуда полоску ткани с кусочками золотого порошка.

Гу Юнь взглянул и нахмурился.

Эта вещь была ему очень знакома. Она называлась «Суй Синь» - руда, которая добывается вместе с Цзылюцзинем.

После измельчения в порошок ее можно было добавлять в пурпурное топливо в определенной пропорции, чтобы предотвратить случайные взрывы при транспортировке на большие расстояния. Для их последующей фильтрации из цзылюцзиня использовался специальный процесс, очень удобный.

Однако, по общему правилу, транспортировка Цзылюцзиня осуществлялась, если не по воздуху на Гигантском Змее, то по официальной дороге в сопровождении войск местного гарнизона. Как может быть такое, что на маленькой лодке какого-то монаха случайно нашли такую вещь?

Гу Юнь спросил: «Ты же не разглашал это?»

Солдат Черного Орла: «Маршал может быть спокоен».

Гу Юнь встал и сделал два шага туда же: «Если так, то приказ о розыске не может быть отозван, мы должны поймать этого монаха. Попроси братьев проследить за лодкой, выяснить, откуда она прибыла, и куда направляется...»

Когда Гу Юнь сказал это, его голос внезапно прервался, и он вдруг обнаружил, что его зрение стало нечетким, а фигура солдата недалеко от него стала расплывчатой.

«Это плохо», - тихо подумал Гу Юнь, - «уходя в такой спешке, я забыл взять с собой лекарства».

Неудивительно, что у него было такое чувство, будто он что-то забыл, а Шэнь И, такой молодец, даже не напомнил ему об этом.

Солдат Черного Орла: «Великий Маршал?»

Гу Юнь небрежно продолжил: «Если возможно, лучше всего выяснить, кто владелец лодки, обратите особое внимание на то, с кем они регулярно имеют дело».

У солдата не было абсолютно никаких подозрений: «Понял».

«Подожди, еще», - позвал его Гу Юнь, - «если найдешь монаха, приведи его ко мне».

Солдат Черного Орла, получив приказ, тут же ушел.

Отослав его, Гу Юнь включил паровую лампу на столе и сел.

Цзяннань не производит Цзылюцзинь. Если у тех лодок действительно были проблемы, то возможны только два варианта развития событий. Либо в Цзяннани были чиновники, которые продавали их частным образом, либо это прибыло из-за границы.

Если первое, то это легко объяснимо. Цзяннань была богата и находилась далеко от столицы, эти люди просто воспользовались тем, что в настоящее время проводились сельскохозяйственные марионетки, чтобы пронести немного топлива для себя. Этим вопросом могли заниматься местные инспекторы, не ему было туда лезть.

Но если бы это было так, то, боюсь, дело осложнилось бы.

Семь основных военных фракций Великой Лян не были слабыми, «Черная броня» и «Черный Орел» были самыми мощными. Это была аккумуляция трех поколений Лин Шу, вложивших все свои сердца и души в их создание. В этом отношении они не уступали ремеслам западных людей.

Только драконы были другими.

Хотя драконы Великой Лян были предназначены для морских сражений, они обычно использовались только для обороны побережья и несения вахты, редко выходя в море. Они не были похожи на гигантские корабли западных людей, способные преодолевать ветер и скакать по волнам.

Так было всегда - когда морские торговые пути были соединены с востоком, западом, севером и югом, все порты на побережье были забиты западными кораблями. В тот год, при правлении императора У, Великая Лян была богата и не заботилась о ежедневной торговле с западными людьми. В основном иностранцы приезжали сюда копать золото.

В то время, так называемый «торговый бизнес» был просто другой стороной, которая привозила свои товары в порт, им нужно было только открыть дверь, оставить себе часть товаров и наградить их карманными деньгами.

Что касается нынешнего императора и его отца до него, то, хотя они и осознавали выгоду от морских перевозок и питали к ним большой энтузиазм, но, к сожалению, поскольку северо-западная линия фронта всегда была нестабильной, план морской обороны гигантских драконов был отодвинут. Если не из-за нехватки средств, то из-за отсутствия «Цзылюцзиня».

Если лодка действительно участвовала в частной продаже Цзылюцзиня, то это, скорее всего, угрожало береговой обороне Восточного моря.

Также был монах Ляо Жань, который привел их к лодке. Это непреднамеренно? Или это был его план с самого начала?

За короткое время зрение Гу Юня стало все более и более размытым. Он нашел в сундуке стеклянный монокль и временно надел его на нос. По крайней мере, так один глаз мог видеть ясно.

Гу Юнь грустно улыбнулся и подумал про себя: «Что же мне теперь делать?»

У Чан Гэна, который убежал обратно в свою комнату, сердцебиение все еще не успокоилось. Когда он толкнул дверь и увидел монаха, его сердце снова напряглось. Он быстро закрыл дверь и понизил голос: «Учитель, как вы здесь оказались?»

Тогда Ляо Жань сложил руки вместе и улыбнулся: «Амитабха, нет такого места, куда бы этот монах не смог войти».

Этот монах, должно быть, был обучен приходить и уходить в любое время без следа, и поместье инспектора ничем не отличалось от других. Воистину, он напоминал бессмертное божество.

Монах написал Чан Гэну: «Возможно, маркиз Гу пощадил меня на этот раз, вашему высочеству не стоит беспокоиться».

Чан  Гэн не беспокоился. Его разум был ясен, он понял все сразу: «Вы намеренно используете меня, чтобы заманить его сюда? Что интересного можно увидеть в поместье Ин Тянь?»

Ляо Ран посмотрел на него с большой благодарностью, он медленно протянул руки для подписи: «Демон Восточного моря превращается в дракона, этот монах пришел с целью навлечь на него кару».

На что он намекает? Собирался ли Вэй Ван восстать?

Или было что-то еще?

Мгновенно несколько мыслей пронеслись в сердце Чан Гэна. Он давно знал, что этот монах погружен в мир смертных. Он не ожидал, что тот погружен так глубоко, и в его глазах появилась настороженность и подозрительность.

Однако прежде чем он успел задать дополнительные вопросы, Ляо Жань сделал жест Чан Гэну, чтобы тот не отставал от него, и выпрыгнул из окна.

Чан Гэн колебался, затем схватил свой меч и последовал за ним.

Глава 30 - Ароматический бальзам

Чан Гэн погнался за монахом к внешней границе города. Была уже глубокая ночь, вокруг было тихо, слышался только слабый звук деревянной телеги, патрулирующей город. Затем он остановился и окликнул Ляо Жаня:

«Учитель, пожалуйста, остановитесь».

Ляо Жань послушно замедлил шаги.

Чан Гэн говорил медленно, в его отношении не было ни следа гнева. Он был мягким и вежливым, совсем как в часы, когда он обычно тихо сидел в комнате для медитации в том году, потягивая чай Ку-Дин.

Только его рука переместилась на эфес меча, лезвие могло быть в любой момент расчехлено и легко проткнуть монаха как шампур для мяса.

Чан Гэн: «В эти дни у меня была возможность много беседовать с учителем, я также многое получил от вас. Я знаю, что сердце учителя обращено к мирным жителям этой страны, вы не из тех, кто остается неподвижным в храме, обсуждая учение Будды только в теории».

«Что касается моего происхождения, возможно, Учитель тоже слышал об этом. Могущество маркиза демонстрируется на тысячи миль, это известный генерал для этого поколения. Но независимо от того, на какую должность его поставила эта страна, для меня он по-прежнему член семьи, от которого я завишу, чтобы жить».

«Я же просто второстепенный персонаж без способностей, оружия в моих руках достаточно только для того, чтобы поддерживать мирную жизнь для себя. Я недостаточно способен, чтобы вникать в грандиозные вещи».

«Мое сердце, размером с кулак, вмещает только поместье маркиза и небольшое количество людей, я все еще надеюсь, что учитель сможет это понять».

Ляо Жань: «...»

Он не знал, как Чан Гэн обычно разговаривал с Гу Юнем, но для посторонних его речи всегда были «немного слов, но глубокий смысл». Ляо Жань вскоре подумал, что он и сам уже испытал это, но он все еще не ожидал, что в этом мире даже слова, наполненные убийственным намерением, такие как «Дружба есть дружба, но если ты посмеешь тронуть Гу Юня, я не задумываясь проткну тебя этим мечом», могут быть переданы в такой спокойной манере.

Ляо Жань посмотрел вниз на свои сапоги. Из-за чрезмерной ходьбы и бега за эти несколько дней они потеряли свой первоначальный цвет.

Он попытался проверить воду: «Ваше Высочество произошло из благородного рода, вы добры и благожелательны. Ваше сердце должно вмещать в себя просторы неба и земли, нет необходимости преуменьшать свою значимость».

Чан Гэн оставался спокойным, ничуть не тронутый его словами: «Люди, рожденные в этом мире, должны хотя бы сохранить в безопасности клочок земли вокруг себя, иначе какой смысл бросать свой взгляд так далеко?»

Ляо Жань горько улыбнулся, он знал, что Чан Гэна не так-то легко обмануть, и ему ничего не оставалось, как дать торжественную клятву:

«Маршал Гу - опора страны, выдергивание одной пряди волос может повлиять на все тело, как этот монах вообще может осмелиться действовать не по правилам?»

Рука Чан Гэна все еще оставалась на рукояти меча:

«Но учитель по какой-то причине намерен привести моего Ифу в это место».

Ляо Жань со всей серьезностью сказал: «Ваше Высочество, пожалуйста, пойдемте со мной».

Чан Гэн на мгновение уставился на него и снова поднял меч. Он улыбнулся и сказал: «Тогда, спасибо за ваши хлопоты, учитель, за то, что вы руководите, чтобы прояснить эту ситуацию».

Если ты не сможешь прояснить ситуацию, тогда мне все равно придется пронзить тебя.

Монах снял свою верхнюю одежду и вывернул ее наизнанку. Его белое одеяние на самом деле имело две стороны. Внутренняя сторона была черной, и когда она использовалась для прикрытия, вся фигура монаха исчезала в ночи.

Чан Гэн: «...»

В его сердце невольно возник вопрос - на протяжении всего их путешествия из столицы в Цзяннань он ни разу не видел, чтобы Ляо Жань менял свою одежду, в итоге внутренняя сторона его одеяния имела черный цвет, или это результат того, что он носил ее очень долгое время?

Учитывая это, Чан Гэн, у которого была склонность к чистоте, вдруг почувствовал, что больше никак не может идти рядом с монахом!

Облачившись в «ночную одежду», Ляо Жань повел Чан Гэна через Цзяннань с множеством мелких рек и мостов и вскоре прибыл на пристань Внутреннего канала.

Проход между морским путем Великой Лян и внутренним каналом был открыт десять лет назад. Эти два прохода были параллельны друг другу, что было очень удобно для прихода и ухода кораблей. Это принесло процветание всему району вдоль морского побережья.

В последние годы, из-за тяжелых налогов, он казался немного депрессивным, однако тощий верблюд все равно был больше лошади. В это время, хотя уже была глубокая ночь, на причале все еще было много торговых судов и лодочников, спешащих по своим делам.

Ляо Жань махнул рукой, останавливая шаги Чан Гэна, и сказал:

«Впереди дозорные Железного Батальона Сюань, мы не можем приближаться».

Чан Гэн взглянул на него, затем достал подзорную трубу, чтобы посмотреть на воду.

На пирсе было спокойно, лодочники и разносчики приходили и уходили. На берегу стояло несколько солдат, переведенных из Цзяннаньского гарнизона, которые проверяли товары. Он не мог увидеть ни людей Железного Батальона, ни каких-либо аномалий в воде.

Чан Гэн не доверял Ляо Жаню в этот раз, он не стал напрямую задавать вопросы, а молча наблюдал за происходящим.

Лодочники грузили товары, они были равномерно упакованы в тонкие деревянные ящики. Перед погрузкой на корабль крышка каждого ящика должна была быть открыта и помещена на конвейерную ленту, после чего охранники гарнизона тщательно проверяли их.

Проверенные ящики будут перевезены на другой конец, там их ждали несколько рабочих, чтобы перенести ящики на корабль, которые были должным образом запечатаны.

Несколько дней назад он слышал, как местные жители сплетничали об этом - морской и речной транспортный терминал раньше был не так строг к торговым судам, но из-за того, что Цзяннань недавно внедрила фермерские марионетки, императорский двор распределил здесь большое количество пурпурного топлива. Чтобы предотвратить любую частную перепродажу, они ужесточили процесс проверки.

Как только одна коробка была открыта для проверки, даже находясь на расстоянии полусотни метров, Чан Гэн все равно не мог не сморщить нос:

«Что это за запах?»

Ляо Жань написал на дереве рядом с ними: «Спрессованный ароматический бальзам».

Чан Гэн: «Что?»

Ляо Жань подписал: «Ваше Королевское Высочество останавливалось в поместье маркиза, бальзам, используемый там, должно быть, был прислан с императорского двора, в отличие от дешевых товаров, которые используют гражданские».

«Это все - отходы от переработки специй и трав, оставшихся после изготовления ароматических бальзамов, спрессованные в масло или пасту, очень сильные по запаху. После покупки необходимо использовать трехслойные упаковки, чтобы не выпустить аромат наружу. Требовалась лишь небольшая порция, после разбавления теплой водой ее можно использовать в течение нескольких месяцев».

«Каждый ароматизированный бальзам всего лишь размером с большой палец, можно использовать в течение девяти или десяти лет, и это будет стоить всего лишь одну нитку монет».

Спрессованный бальзам был слишком тяжелым по аромату, после того как он достиг определенной степени концентрации, его запах становился почти невыносим. Голова Чан Гэна болела от того, что он вдыхал этот запах. У него даже не хватило сил спорить с монахом. В поместье никогда не использовали бальзам, выстиранная одежда имела запах мыла.

Чан Гэн поднял подзорную трубу и вдруг увидел фигуру человека на торговом корабле. Его прическа, аксессуары и одежда отличались от людей Центральных равнин. Чан Гэн вспомнил сведения о прочих странах, которым когда-то научил его Ляо Жань, он спросил:

«Я, кажется, только что заметил человека из Дунъин*, согласно тому, что я слышал от учителя раньше. Получается это торговый корабль, который должен отправиться в Дунъин... Для чего людям из Дунъин требуется такое количество ароматических бальзамов? Взять их домой и приготовить?»

[*Дунъин - это другое название Японии.]

Ляо Жань бросил на него взгляд, полный гордости за ученика.

Деревянные ящики с бальзамами выстроились в длинную линию, напоминающую дракона, четыре или пять кораблей, скрытых в темноте ночи, ждали их, выглядя даже более эффектно, чем торговые суда, которые перевозили свежие морские продукты, причаливая рядом с ними.

Если один ароматный бальзам можно было использовать в течение десяти лет или восьми лет, зачем кому-то покупать такое количество?

Не говоря уже о небольшом размере островов Дунъин, даже территория всей Великой Лян не обязательно смогла бы израсходовать такое количество бальзамов, как здесь, на этих кораблях.

Стражники на причале были мокрыми от слез, прижимая платок к носу, отчаянно призывая лодочников поторопиться с грузовыми ящиками. Изначально была собака, которая помогала в осмотре, но она вскоре стала бесполезной из-за слишком сильного запаха, неподвижно привязанная сбоку.

Чан Гэн прошептал: «Могу я спросить учителя, собака рядом с охранниками, для чего она используется?»

«Это «инспекционная собака», - ответил он: «Цзылюцзинь имеет слабый запах металлической горечи, люди не могут его обнаружить, но собаки очень чувствительны. Цзылюцзинь - это дело огромной важности. Еще когда император У строго следил за черными рынками пурпурного топлива, инспекционные собаки внесли большой вклад и до сих пор используются».

От дешевых ароматических бальзамов навыки собаки совсем были бесполезны, сейчас она не могла учуять даже мясо и кости, не говоря уже о Цзылюцзине.

Чан Гэн: «Господин подозревает, что у этой команды торговцев из Дунъин есть скрытая цель, поэтому вы завлекаете сюда моего Ифу, чтобы расследовать это дело?»

Однако не успел он даже кивнуть, как Чан Гэн тут же спросил: «Итак, осмелюсь спросить учителя, откуда вы знаете, что маркиз Гу прибудет лично? И об этом вопросе должны позаботиться местный управляющий поместья Интянь и войска гарнизона Цзяннань. Он бросил свой долг, чтобы добраться сюда, откуда вы знаете, что он обязательно вмешается?»

«Почему вы не обратились к губернатору или инспектору, почему вы проигнорировали самое простое решение, чтобы обратиться к тому, что дальше, и пройти через множество неприятностей, чтобы привести его сюда с северо-запада?»

Ляо Жань: «...»

Ляо Жань думал, что поскольку мальчик впервые отправился куда-то один, столкнувшись с таким грандиозным заговором, как этот - находясь в состоянии шока, ему будет легко упустить из виду многие вещи - но он не ожидал, что Чан Гэн ничуть не был шокирован. От начала и до конца он нахмурился лишь однажды, более того, он даже настаивал на том, чтобы докопаться до сути дела.

Монах не мог не вспомнить слухи о том, что когда Гу Юнь привез этого ребенка из города Яньхуэй - некоторые люди говорили, что восстание варваров в том районе было спровоцировано приемной матерью Четвертого Принца, но Его Высочество отложил в сторону семейную любовь, предпочитая остаться на стороне страны, обеспечив Железный Батальон Сюань помощью для истребления варваров.

Сколько лет было Чан Гэну в то время? В лучшем случае, ему было всего двенадцать или тринадцать лет.

Внезапно Ляо Жань очень захотел спросить: «Когда город Яньхуэй погрузился в хаос, довелось ли тебе убивать?»

Через некоторое время он проглотил это обратно, чувствуя, что в таком вопросе нет необходимости.

Чан Гэн спокойно смотрел на него, и под лунной ночью Ляо Жань увидел две неглубокие тени от его глаз.

Он знал, что Чан Гэн в раннем возрасте развил особый вид интеллекта и остроты. Он думал, что это была чувствительность, рожденная резкими переменами, с которыми ему пришлось столкнуться в юном возрасте, в сочетании с жизнью за чужой счет в столице. Но в этот момент Ляо Жань вдруг понял, что в глазах мальчика есть темный уголок, о котором никто не знал и не видел.

Он подозревал, что даже Гу Юнь не знал об этом.

Отношение Ляо Жаня стало намного серьезнее, после минутного раздумья Ляо Жань медленно написал: «Я знаю, что он придет. Я также знаю, что когда он придет, он обязательно вмешается. Это дело очень большого масштаба, и с ним не может справиться одно маленькое поместье Интянь - есть вещи, которые маркиз Гу понимает даже полнее, чем мы».

Чан Гэн моргнул, он заметил, что Ляо Жань только что сказал «мы».

В этот момент внезапно позади него возник сильный порыв ветра, Ляо Жань еще не успел среагировать, но острый меч, висевший на поясе Чан Гэна, уже выскочил из ножен. Это была инстинктивная реакция, выработанная в результате бесчисленного количества раз, когда он скрещивал мечи с железной марионеткой.

Ярко-белая сабля столкнулась с черным клинком, рассекающим ветер. Чан Гэн понял, что другой человек был солдатом из Черных Орлов, две стороны одновременно убрали свое оружие.

Солдат опустился на одно колено: «Мои извинения за внезапное беспокойство - маркиз попросил этих подчиненных вернуть Ваше Высочество и учителя обратно».

Чан Гэн поднял брови. Откуда Гу Юнь знал, что он и Ляо Жань тайком пришли сюда?

Что это было за «полное понимание», о котором монах говорил раньше?

Однако Ляо Жань не был удивлен. Он снял свой нелепый головной платок, сложил руки вместе, чтобы выразить вежливость, а затем безмолвно выразил без слов - спасибо за ваши хлопоты.

Как только они вернулись, Чан Гэн был немедленно отправлен обратно в свою комнату. Он не знал, что Гу Юнь и Ляо Жань обсуждали друг с другом, но рано утром следующего дня в его дверь постучал солдат Черного Орла.

Солдат сказал: «Мастер Ляо Жань должен продолжить путешествие, маршал также должен спешить обратно на северо-запад, вашему подчиненному приказано сопровождать Ваше Высочество обратно в поместье, пожалуйста, укажите подходящее время для удобного отъезда».

Если бы он не был свидетелем того, как торговые корабли Дунъин стояли в доке накануне вечером, Чан Гэн знал, что он бы действительно поверил этим словам.

Но прежде чем он успел открыть рот, кто-то постучал по деревянным перилам.

Солдат Черного Орла обернулся и увидел загадочного немого монаха, не понимая, когда он успел там встать. Ляо Жань быстро использовал язык жестов на Чан Гэне, говоря ему немного подождать, затем прямо протянул руку, чтобы толкнуть дверь в комнату Гу Юня.

Если бы не тот факт, что вся усадьба маркиза знала, что Гу Юнь ненавидит лысые головы, Чан Гэн почти поверил бы, что отношения между этими двумя не были обычными.

Возможно, он боялся, что его выгонят силой, так как, открыв дверь, он не вошел в комнату напрямую, а только стоял снаружи и выражал свое уважение человеку внутри.

Гу Юнь фактически не обратил на это никакого внимания. Лишь раздался нетерпеливый голос:

«Что у мастера на уме?»

Ляо Жань написал: «Маршал, птенчик явно не рос в золотой клетке, и тем более не нуждается в ней сейчас. Разве вам не нужно несколько сопровождающих, чтобы избежать подозрений, почему бы не взять с собой Его Высочество? Бывший император оставил титул Яньбэя и статус Цзюнь-вана для Его Высочества, через год или два он тоже должен войти в императорский двор».

Гу Юнь холодно ответил: «Мастер расширил свое влияние довольно далеко».

В это время Ляо Жань сделал шаг вперед и внезапно пересек вход в комнату. Казалось, он продолжал говорить с Гу Юнем жестами там, где другие не могли видеть, в комнате вдруг стало тихо.

Чан Гэн услышал, что Цао Нянцзы прошептал позади него: «Что происходит? Куда маршал ведет нас?»

Внезапно его сердце заколотилось как бешеное. Чан Гэн прекрасно понимал, что с характером Гу Юня нет никаких шансов, что тот согласится взять его с собой. Он вскоре предположил, что ему придется выбирать между «тайно следовать за ним, действуя самостоятельно» или «послушно вернуться в столицу и не беспокоить его», он никогда не надеялся, что Гу Юнь позволит ему пойти с ним.

Но на этот раз, когда внутри него внезапно зажглось чувство надежды, на его ладонях непроизвольно выступил слой пота.

Даже столкнувшись с варварами, он не нервничал так сильно.

Через некоторое время он услышал, как Гу Юнь вздохнул: «Ну, хорошо, ты идешь со мной, но не отходи ни на шаг, делай только то, что я скажу».

Гэ Пансяо и Цао Нянцзы разразились радостными возгласами, хотя они не знали, куда и зачем идут, а Чан Гэн опустил голову и закашлялся, пытаясь подавить счастливую и невинную улыбку на губах. В то же время в его сердце возник другой вопрос - что Ляо Жань сказал Гу Юню?

Есть ли в этом мире кто-то, кто мог бы переубедить его Ифу?

Вскоре после этого потрепанная повозка поехала в направлении пригорода.

Внутри находился монах, молодой господин-ученый, везущий с собой двух слуг и маленькую девочку. Все люди Черного Орла, которые до этого были с Гу Юнем, исчезли, Чан Гэн не мог не посмотреть на Гу Юня.

Он снял все свои доспехи и переоделся в халат с высоким воротником и длинными ниспадающими рукавами, рана на его шее также была скрыта. Он не стал завязывать волосы, позволив им рассыпаться по плечах, словно в насмешку над лысым монахом. Кусок черной ткани прикрывал его глаза.

Поскольку верхняя половина его лица не была видна, Чан Гэн обнаружил, что его внимание невольно задержалось на бледных губах Ифу, он заставил себя перевести глаза куда-то в другое место и отвёл взгляд.

Гэ Пансяо не мог не спросить: «Господин маркиз, почему вы должны так маскироваться?»

Гу Юнь слегка повернул голову в его сторону и указал на одно ухо, серьезно сказав: «Я глухой, не разговаривай со мной».

Гэ Пансяо: «...»

Глухой от всего сердца.

Никто не знал, чья это была идея, но Гу Юнь намеревался использовать личность эксперта по ароматам, чтобы подобраться к лодкам, которые в настоящее время перевозили ароматические бальзамы.

Некоторые люди в парфюмерном бизнесе считали, что пять чувств будут препятствовать обонянию, поэтому они делали маленьких детей слепыми и глухими, полагающимися в жизни только на обоняние.

Эксперты по ароматам, выращенные таким образом, были высшего класса, простые люди называли их «ароматными мастерами». Как только они успешно заканчивали обучение, пригласить такого мастера было сложно даже за сотни и тысячи золотых.

Гу Юнь завязал глаза и притворился глухим. С того момента, как он вышел на улицу, он даже просил других не разговаривать с ним, от всего сердца играя эту роль.

Когда они прибыли на причал, там уже кто-то ждал, чтобы поприветствовать их. Чан Гэн поднял полог кареты и увидел невысокого мужчину средних лет, который приятно улыбался в их сторону: «Господин Чжан немного опоздал, что-то случилось по дороге?»

Неизвестно, чью личность Гу Юнь сейчас использовал для себя, Чан Гэн подозревал, что настоящий мастер ароматов был похищен солдатами Черного Орла еще в пути. Его выражение лица не изменилось, он только сложил руки вместе и сказал: «Мои извинения, глаза и уши нашего мастера доставляют неудобства».

Мужчина средних лет был ошеломлен, Гу Юнь протянул руку и похлопал Чан Гэна по руке, затем протянул руку, чтобы мальчик повел его.

Чан Гэн быстро поймал его руку, в то же время он был озадачен: «Даже если это только притворство, его глаза все еще завязаны. Как получилось, что в его движениях нет и намека на неудобство?»

Он даже не стал сначала ощупывать все вокруг, прежде чем потянуться к Чан Гэну, как будто давно привык к тому, что не может видеть.

Однако это сомнение промелькнуло лишь на мгновение. Когда Гу Юнь вышел из кареты, ему пришлось слегка наклониться, и он чуть не упал в объятия Чан Гэна. Поскольку он внезапно снял все свои доспехи, его фигура казалась более стройной и даже хрупкой, у Чан Гэна возникла иллюзия, что, просто протянув руку, он сможет схватить этого человека в свои объятия, оторвав от земли.

От этого у него быстро пересохло во рту и горле, острота ума, с которой он допрашивал Ляо Жаня, исчезла без следа, и он мог сохранять спокойствие только на поверхности. Мысли в голове разбегались, он не мог остановиться и в то же время находился в оцепенении, он вел Гу Юня вслед мужчины средних лет.

На лице мужчины быстро промелькнуло подозрение и настороженность, он сказал: «Прошу прощения, что не знал, что вы «ароматный мастер», мы всего лишь маленький бизнес, продаем ароматные бальзамы по несколько монет за банку, как мы вообще могли пригласить такого человека, как вы...»

Он не успел закончить свои слова, как несколько мужчин в одежде лодочников обернулись, глаза каждого из них ярко блестели, на висках слегка вздулись вены. С первого взгляда можно было понять, что эти люди никак не могут быть простыми лодочниками.

[Вздутые виски - это признак того, что они хорошо обученные мастера боевых искусств.]

Чан Гэн слегка склонил голову, шагнул вперед и незаметно спрятал руку Гу Юня за спину, затем написал на ладони Гу Юня: «Мастер, они спросили о нашем происхождении».

Глава 31 - Хаоли

Лицо Гу Юня не изменилось, он спокойно достал конверт и передал его Чан Гэну.

Внутри конверта не было никакого содержимого, но его поверхность испускала резкий и холодный аромат, похоже, смесь агарового дерева и чего-то еще.

Накануне вечером отряд Черного Орла нашел три конверта у захваченного мастера ароматов - это был один из них.

Все три конверта имели разный запах, этот ароматный мастер был довольно упрямым, он не говорил, как бы сильно его ни допрашивали. Но, конечно, за такой короткий промежуток времени, даже если бы он признался, Гу Юнь не обязательно бы ему поверил.

Среди трех конвертов единственным, источник которого Гу Юнь мог объяснить, был этот.

Согласно легенде, прогнивший император одной из предыдущих династий верил в темные демонические искусства, он приказал людям создать некий аромат, который мог бы помочь ему вознестись в высшую сферу. Он был назван «императорское благовоние» - он имел аромат холодный и неясный, элегантный и благородный, покойный император тайно сохранил некоторое его количество, и раз в году зажигал его по прихоти.

Бывший император сказал Гу Юню, что, хотя запах приятный, этот аромат также известен как «благовоние мертвых». Тайное использование небольшого количества наедине - это нормально, но если министры узнают, они поднимут большой шум, поэтому этот вопрос нужно скрывать любой ценой.

По прошествии многих лет впечатление Гу Юня от этого аромата «благовоние мертвых» все еще сохранялось, Чан Гэн чуть напрягся, но Гу Юнь сразу же заметил это, и, не дожидаясь, пока он напишет на его ладони, начал прикидывать, насколько вероятно, что можно обмануть этих людей, используя этот конверт.

Гу Юнь посчитал некоторое время и подумал про себя: «Чтобы выбрать одного из трех, процент все равно довольно высок. Если это не удастся, то… вторгнется враг — найдутся генералы, чтобы отразить его, а разбушуется паводок — дамба его остановит*».

[*Изящная пословица, которая говорит о том, что нужно действовать по обстоятельствам.]

К счастью, он был единственным, кто рассчитывал в уме этот «процент успеха», и остальные были вынуждены успокоиться, так как они могли видеть только непререкаемую уверенность на его лице.

Выражение лица мужчины средних лет изменилось. Он взял конверт и несколько раз понюхал его туда-сюда, его лицо стало непредсказуемым.

Чан Гэн напрягся: «Неужели мы будем вынуждены применять силу?»

Гу Юнь похлопал его по напряженной руке.

Мужчина средних лет поднял глаза на Гу Юня. Его отношение стало гораздо более серьезным, чем раньше. Он сказал: «Меня зовут Чжай Сун, старший офицер этого судна. Могу ли я спросить, откуда мастер и куда вы направляетесь?»

Это был жаргонный язык, Чан Гэн четко записал его на ладони Гу Юня.

Гу Юнь впервые открыл рот и сказал: «Вышел из земли, перешел в Хаоли*».

[*hāolǐ - полынная деревня (обр. в знач.: кладбище, тот свет)]

Мужчина средних лет по имени Чжай Сун, казалось, был ошеломлен, он колебался мгновение, его голос слегка ослаб:

«Тогда... тогда я побеспокою мастера. Пожалуйста, сюда».

Гу Юнь стоял, не двигаясь; глухой полностью и от всего сердца. Только пока Чан Гэн мягко не потянул его за собой, он следовал за ним с пустым лицом, выглядя безупречно, как настоящий «ароматный мастер», потерявший все свои чувства.

Затем, используя широкие рукава Гу Юня как прикрытие, Чан Гэн написал на руке: «Откуда Ифу узнал об их жаргоне?»

На самом деле это был диалог между двумя членами экипажа, который подслушали солдаты Черного Орла, когда им приказали следить за торговыми судами. Они докладывали ему каждую деталь, независимо от того, большая она или маленькая.

Правда, Гу Юнь не знал, что означают эти слова, но он все равно смог воспользоваться ими, чтобы обмануть другую сторону.

Гу Юнь хвастался, словно большехвостый волк: «Я знаю все».

Чан Гэн: «...»

Группа смогла беспрепятственно подняться на борт торгового корабля Дунъин, появилось несколько людей, с любопытством разглядывающих ароматного мастера из легенды.

Дунъин находился под влиянием Великой Лян, буддийская культура также была широко распространена. Многие из них увидели, что за Гу Юнем следует монах, и вышли вперед, чтобы поприветствовать.

Чан Гэн спокойно наблюдал за этими людьми из Дунъин - их количество было даже больше, чем он себе представлял. Под предлогом сопровождающих торговый корабль они были вооружены длинными клинками, у некоторых даже были железные браслеты с дротиками странной формы* на запястьях и лодыжках. Подойдя ближе, можно было почувствовать слабый запах крови на них.

[*сюрикен японского ниндзя].

Внезапно сзади раздался крик. Человек в маске Дунъин приземлился позади Гу Юня - и без единого слова, замахнувшись своим изогнутым кинжалом, ударил Гу Юня в спину.

Реакция Чан Гэна была чрезвычайно быстрой, меч еще не успел выскочить из чехла, но кинжал противника уже был остановлен

Человек издал странный крик, его маленькое тело выгнулось в странную дугу - вся его фигура напоминала змею без костей, кинжал в его руке превратился в демоническую и злую гадюку, посылая семь косых ударов в сторону Чан Гэна подряд. Что-то внутри его левого плеча внезапно открылось: дротик полетел прямо в сторону Гу Юня.

Никто не знал, настаивал ли Гу Юнь на том, что раз он играет эту роль, то должен посвятить себя ей до самого конца, или что - он продолжал неподвижно стоять на одном месте, не осознавая всего происходящего!

В момент отчаяния клинок Чан Гэна и его ножны разделились на две части, он с силой отшвырнул ножны, изгоняя дротик из летящего снаряда, когда тот почти пронесся мимо груди Гу Юня.

Это был не первый раз, когда Чан Гэн скрещивал с кем-то меч, это был не первый раз, когда он был втянут в опасную конфронтацию - но это был первый раз, когда кто-то почти ранил его Ифу прямо у него на глазах. На его зрачках внезапно появился слой красного цвета, Кость Нечистоты внутри его тела резко взяла вверх.

Он закричал, его запястья внезапно направились вниз, используя то же движение, которое он сделал, чтобы справиться с тренировочной марионеткой с мечом.

Кинжал в руках человека Дунъин яростно задрожал, казалось, что он почти согнулся от силы удара. Не дожидаясь, пока тот уберет свое оружие, Чан Гэн уже ударил его ногой в живот.

Легенда гласит, что для того, чтобы было удобно карабкаться по стенам и скользить по крышам для убийств, тела ниндзя должны быть меньше, чем у обычных людей. Этот змееподобный человек должен быть лучшим среди лучших.

Хотя они были невероятно гибкими, они все еще не умели противостоять прямой силе. Удар Чан Гэна почти размозжил внутренности этого человека, он уже не мог даже удержать свое оружие и был вынужден отступить.

Чан Гэн не хотел отпускать его, он пнул носком лежащий на земле кинжал вверх, схватился за него и взял мужчину под прицел, длинный меч в его руке вращался по кругу, собираясь разрубить человека Дунъин на две части.

Все это происходило слишком быстро, враги и друзья окружали их, никто не успевал реагировать. Когда Чан Гэн быстро наносил решающий удар, призванный лишить его противника жизни, один за другим раздались три крика «стоп!»

Несколько длинных клинков Дунъин одновременно потянулись со всех четырех сторон, блокируя непревзойденный меч Чан Гэна.

Ошеломленный монах успел только вытереть пот - слова Чан Гэна, угрожавшего убить его этой ночью, были на самом деле правдивы.

Чан Гэн шипел: «Отойди в сторону!»

Чжай Сун бросился к нему и поспешил объяснить: «Просто недоразумение, недоразумение! Господин Уэкава впервые приехал в Великую Лян, он не знал обычаев. Когда он увидел, что этот брат тоже носит меч, он просто хотел немного поиграть. Пожалуйста, будьте добры и простите его».

Взгляд покрасневших глаз Чан Гэна уставился на человека, который отошел за спины остальных, заставляя его выговаривать каждое слово: «Поиграть?»

Чжай Сун попытался улыбнуться, повернувшись к Гу Юню, который стоял неподвижно, как будто ничего не случилось.

Увидев его совершенно пустое лицо, он вспомнил, что эти высококлассные мастера ароматов не могут ни видеть, ни слышать, и шагнул вперед, пытаясь погладить Гу Юня по руке.

Он еще не дотронулся до человека, но сзади него мгновенно налетел яростный порыв ветра. К счастью, поскольку его реакция была быстрой, иначе не было бы гарантии, что он сможет удержать свою руку Чан Гэн:

«Не трогай его!»

Чжай Сун: «...»

В этой группе людей, один не слышал, другой не мог говорить, пара детей, а единственный человек, который мог говорить от их имени, еще не поднял ножны орудия убийства в руке.

Атмосфера на мгновение зашла в тупик.

В это время Гу Юнь, наконец, открыл рот: «Почему мы все еще стоим здесь? Не пропусти время отплытия».

Пугающее столкновение, произошедшее только что, казалось, он никак не мог почувствовать...

Чжай Сун быстро попытался разрядить обстановку: «Вот именно, мы все здесь семья...»

Не дожидаясь, пока он закончит, Гу Юнь уже протянул одну руку, Чан Гэн сделал небольшую паузу, затем кончиком меча подцепил ножны, лежащие на земле, и засунул клинок в ножны. Затем он шагнул к Гу Юню, взял его за руку и помог зайти внутрь.

Об остальном должен был позаботиться Ляо Жань. Он приятно улыбался толпе испуганных людей Дунъин. Никто не знал, откуда он достал старые деревянные бусы. Снаружи бусина была покрыта слоем темно-красной краски, имитирующей вид сандалового дерева. После долгого использования краска сошла, и бусины приобрели цвет пестрого дольчатого палисандра.

Монах, одежда которого была в таком же изношенном состоянии, как и его четки, тихо читал священные писания, молясь за толпу людей, одновременно призывая Гэ Пансяо и Цао Нянцзы держаться рядом.

На этот раз люди Дунъин смотрели на них исподлобья, словно на врагов, никто больше не подошел поприветствовать их.

Чан Гэн повел Гу Юня в сторону покоев, которые они специально приготовили для ароматного мастера. Его нервы напрягались всю дорогу. Прибыв на место, он осторожно провел взглядом снаружи один раз, затем запер дверь:

«И...»

Гу Юнь обернулся, приложив палец к губам.

С нынешним состоянием Гу Юня, если только кто-то не кричал ему в уши, он не мог услышать ни единого слова.

Но судя по порыву воздуха вокруг него, когда Чан Гэн быстро обернулся после закрытия двери, предположив, что ребенок, возможно, хочет поговорить с ним, следовательно, он взял на себя инициативу остановить его заранее.

Специальное лекарство, которое использовал Гу Юнь, было прописано ему, когда ему было десять лет, высококвалифицированным врачом из простонародья, которого пригласил лечить его один из подчиненных старого маркиза. До этого он был вынужден терпеть неудобства из-за своих нефункциональных глаз и ушей.

Старый маркиз был волевым человеком на протяжении всей своей жизни и был чрезвычайно строг в самодисциплине. Он был строг к себе и еще более строг к своему сыну.

Он не знал, что такое слово «баловать». Неважно, мог Гу Юнь видеть или нет, или что он чувствовал внутри - его навыки должны продолжать оттачиваться, сами железные марионетки тоже не будут снисходительны или нерешительны из-за неудобств Гу Юня.

Эти марионетки были не того типа, с которыми играл Чан Гэн. Хотя марионетка для тренировки меча была ужасающей, но после специальной настройки, при переходе через движения, она останавливалась в нужный момент и не причиняла вреда людям.

Когда настоящие железные марионетки начинали двигаться, они становились чудовищами из металла - бесчеловечными.

Ему приходилось полагаться на свое слабое зрение и слух в сочетании с окружающим потоком воздуха, чтобы справиться с ними. Но как бы ни старался маленький Гу Юнь, он никогда не смог бы идти в ногу с требованиями Старого Маркиза, каждый раз, когда он начинал адаптироваться к определенному уровню скорости и силы, они тут же накручивались до более высокой отметки.

Первоначальные слова Старого Маркиза были таковы: Либо ты научишься стоять на ногах, либо найдешь место, где повеситься, семья Гу предпочтет не иметь наследника, чем растить никчемного ребенка.

Это предложение было как холодный стальной гвоздь - вбитый в кости Гу Юня в очень юном возрасте. Его нельзя было вытащить до конца жизни. Когда Гу Юнь вошел во дворец после кончины старого маркиза, он все еще не смел расслабиться даже на короткое мгновение.

Такое чувство, оттачиваемое в течение многих лет, всегда могло помочь ему прикрыться в нескольких случаях. Это также было причиной, по которой он не носил толстую одежду, если не было холодно до такой степени, что его смертная плоть не могла выдержать.

Потому что толстый лисий мех и пальто влияли на чувство осязания на его коже.

Гу Юнь мгновение поискал в воздухе, затем написал на ладони Чан Гэна: «Тот, кто только что сражался с тобой, был ниндзя из Дунъин. Эти люди отлично умеют подкрадываться. Остерегайся подслушивающих возле стен».

Чан Гэн опустил голову, он не мог не схватить мозолистую руку Гу Юня. Выпустив глубокий вздох, который замер в его груди, он покачал головой с самоуничижением - Гу Юнь навсегда останется спокойным и стабильным, а он навсегда останется напуганным до смерти.

Гу Юнь нахмурился, он не знал, по какой причине Чан Гэн издает такие длинные вздохи, он повернул голову, чтобы «посмотреть» на мальчика, подняв брови.

Поскольку Гу Юнь был с завязанными глазами, Чан Гэн смотрел на него, не отрываясь.

Рука Гу Юня проследовала вдоль его руки, переместилась к голове и похлопала по ней. Чан Гэн закрыл глаза, заставляя себя сдержаться от того, чтобы почти не потереться головой о чужую руку.

Он убрал руку Гу Юня и написал: «Встретив подобную ситуацию в первый раз, следуя за Ифу, я был немного встревожен и напуган».

Самым страшным была та короткая секунда, когда дротик человека Дунъин собирался поразить Гу Юня.

Гу Юнь, казалось, только что что-то вспомнил и вдруг улыбнулся.

Чан Гэн: «Почему ты смеешься?»

«Я слишком сильно баловал тебя». Гу Юнь написал на его ладони. «В те времена, если бы я посмел произнести слово «страшно» при отце, меня бы точно избили палкой».

Чан Гэн молча задумался: «Тогда почему ты никогда не побьешь меня палкой?»

Гу Юнь не только не бил его, но и редко когда серьезно злился на него, его гнев никогда не длился дольше трех предложений.

Когда он впервые столкнулся с тренировочной марионеткой меча, он был поглощен испугом и не мог адаптироваться к ней, но Гу Юнь никогда не проявлял разочарования или нетерпения. Когда Чан Гэн снова вспомнил об этом по прошествии более года, он почувствовал, что Гу Юнь вовсе не был похож на строгого старца, который учит молодое поколение, а скорее на взрослого, который с улыбкой наблюдает за неуклюжей игрой маленького ребенка.

Гу Юнь писал: «С людьми Дунъин очень хлопотно иметь дело. У них много хитростей в рукавах, но не многие из них могут считаться настоящими первоклассными бойцами».

«Дротик этого человека мог показаться ужасающим, но на самом деле его путь был изогнутым. Он просто хотел проверить, действительно ли я слеп».

«Люди Дунъин на этом корабле не вызывают беспокойства, о чем я беспокоюсь, так это об их пункте назначения».

Торговые корабли покидали внутреннюю часть страны из прохода между морем и каналом, направляясь на восток, отправляя товары обратно в Дунъин.

По пути, чтобы пройти через несколько инспекционных станций, на борт корабля должен был сесть эксперт по ароматам, который в данный момент перевозил ароматические бальзамы, а проверенные образцы должны были быть переданы на каждой из инспекционных станций.

Таким образом, независимо от того, какова была настоящая цель этих торговых кораблей, всегда должен быть эксперт по ароматам, чтобы «натянуть шерсть на глаза» другим людям.

После десяти дней путешествия Гэ Пансяо пробрался в комнату Гу Юня: «Мар... Мастер Чжан, старший брат Чан Гэн».

Поприветствовав их, он начал доставать несколько предметов, первым были два компаса, затем коробка, которая непрерывно выпускала белый пар. Этот пухлый маленький мальчик был совершенно удивительным, его живот казался втягивающимся, он был способен хранить много вещей, когда втягивал живот, и даже после того, как он вынимал вещи... казалось, он все еще не становился тоньше.

Чан Гэн: «Что это такое? Внутри что-то горит?»

Гэ Пансяо улыбнулся и сказал: «Хе-хе, это Цзылюцзинь».

Чан Гэн сказал: «Тебе не жарко?»

Гэ Пансяо расстегнул одежду и показал, что на груди у него темная пластина. Она изначально использовалось для теплозащиты внутри тяжелой брони в области, которая была оснащена взрывчаткой. Мальчик вырезал ее по нужной форме*: «У меня железный нагрудник!»

[*кусок нижнего белья, который женщины носят под одеждой, прикрывая грудь.]

Гу Юнь снял повязку, надел монокль, внимательно посмотрел на шедевр Гэ Пансяо и не мог не восхититься им. Он чувствовал, что хотя эти дети ничего не умеют, кроме как играть, но даже в таком юном возрасте они настояли на том, чтобы поехать с Чан Гэном в столицу. Даже если они не обладают грандиозными амбициями, у них определенно есть свои таланты.

Гэ Пансяо использовал язык жестов монаха: «Кто сказал, что только женщины могут носить нижнее белье?»

Гу Юнь поднял ему большой палец вверх - ты совершенно прав.

Чан Гэн: «...»

На столе два компаса бешено вращались. Гэ Пансяо жестом предложил им двоим посмотреть, затем осторожно постучал по столу и выставил три пальца - Компасы были в беспорядке как минимум три дня.

Гу Юнь часто выходил ~ он мог понять это сразу, с первого взгляда.

Обычно в путешествия люди брали с собой два компаса. Если один из них выходил из строя, второй можно было использовать, чтобы выяснить, сломался ли первый компас или есть проблемы с местностью.

В пустыне или на море были определенные места, где компас мог стать неэффективным, поэтому торговые и рыболовецкие суда обычно избегали их.

Но эта группа людей Дунъин не только не уклонялась, но и намеренно шла навстречу. Маршрут, без сомнения, отклонился от первоначально установленного места назначения.

«Вышел из земли, перешел в Хаоли, что именно подразумевалось под Хаоли»?

Гэ Пансяо: «К счастью, я также принес вот это».

Он говорил, открывая маленькую коробочку, из которой вырывался белый пар. Это была очень хрупкая вещица, в центре находилось быстро движущееся маленькое колесо, соединенное с валом, снаружи было несколько блестящих золотых колец. В углу было написано слово «Лин», что говорило о том, что это продукт Института Лин Шу.

«Это прототип, предоставленный институтом Лин Шу. При повороте эта ось всегда будет указывать в одном направлении», - указал Гэ Пансяо, - «Вот этот - он более точный, чем компас, но работает на Цзылюцзине. Я слышал, что он был отвергнут вышестоящими людьми еще до того, как появился конечный продукт. Мы с мастером Ляо Жанем тайно сделали один. Перед тем как мы ушли, я взял одну маленькую чашу с пурпурным топливом из тренировочной марионетки старшего брата».

Гу Юнь осторожно протянул руку, чтобы взять маленький предмет, чувствуя, что он очень хорошо сделан, он боялся, что может сломать его, если применит слишком большую силу:

«Если Шэнь И увидит это, этого будет достаточно, чтобы заставить его отдать за это свою жизнь».

Гэ Пансяо достал смятую кожаную карту - никто не знал, где он смог достать такую, его пухлый и круглый палец некоторое время танцевал вокруг нее, затем остановился в определенной точке.

«Согласно этому направлению, мы с мастером Жанем сделали вывод, что скоро окажемся в этом месте».

Глава 32

Это была карта различных маленьких островов в Восточном море. Но изображение было очень нечетким, словно капельки чернил, которые были разбросаны по странице.

Гу Юнь держал в голове карту всей Великой Лян, но он не помнил, чтобы такое место существовало. На торговом судне не было приличной паровой лампы, а местная масляная лампа была тусклой, пусть он надел монокль, все равно было очень трудно видеть. Он наморщил брови и попытался сделать масляную лампу ярче.

Гэ Пансяо: «Это карта, которую мне дал учитель Ляо Жань. Я увидел, что на карте Военного министерства такого места нет. Как правило, это небольшие острова, которые непригодны для жизни. Окрестности представляют собой лишь гряды зазубренных скал и бурные потоки. Также от него исходит множество легенд о призраках и привидениях, даже местные жители не знали, что здесь есть остров».

Это место было далеко от суши, добраться до него можно было только по воздуху, если не на кораблях.

Но «воздушные змеи» были медленными и в значительной степени полагались на компас. Если возле острова была слишком сильная турбулентность, они просто не могли приблизиться - не говоря уже о том, что место на востоке было территорией народа Дунъин, если бы «Орел» и «Змей» из Великой Лян продолжали кружить над этой областью без причины, это выглядело бы довольно вызывающе.

Содержание «Орла» также было очень трудным для подразделения механиков, его нелегко было долго обслуживать. Восточное море обычно использовалось для мирных целей, и не было оснащено военными силами такого типа.

Чан Гэн не мог не спросить: «Если даже на карте из Военного министерства нет этой области, тогда где мастер Ляо Жань смог найти это?»

Гэ Пансяо серьезно ответил: «Он сказал, что прогнивший император из предыдущих династий любил жемчуг Восточного моря, так как рыбаки стали бессильны перед требовательной ежегодной данью, они создали команду рискующих жизнью ныряльщиков, чтобы отправиться на его поиски. Во время своего путешествия они случайно попали в это место и составили для него карту».

Чан Гэн: «…»

Выдуманная история монаха могла обмануть только глупых детей.

Гэ Пансяо повернулся к Гу Юню и сказал: «Господин маркиз, что нам теперь делать?»

Гу Юнь не успел ответить, когда весь корпус внезапно сильно задрожал, Гу Юнь быстро схватил масляную лампу, которая вот-вот должна была упасть. Он бросил взгляд в сторону Гэ Пансяо, подавая сигнал, чтобы тот убрал все предметы со стола.

Гэ Пансяо тут же сделал глубокий вдох и втянул живот, быстро спрятав все вещи внутрь.

Чан Гэн схватил меч, лежащий на столе: «Я пойду, посмотрю».

Гэ Пансяо: «Подожди, я тоже хочу пойти!»

После того как эти двое вышли, Гу Юнь снял монокль и отставил его в сторону, потирая уставшие глаза.

Расположение маленького острова было едва уловимым. Он просто пересекал острова Дунъина, но также не был связан с Великой Лян.

Даже, если военно-морские силы Великой Лян были слабее, это все равно не то, на что люди Дунъина могли махнуть рукой. По сей день Восточное море все еще не могло обнаружить шахту Цзылюцзинь.

Великий Лян был чрезвычайно строг с политикой экспорта Цзылюцзиня. В этом отношении они напоминали железного петуха, не позволяя ощипать даже ни одного перышка. Если люди Дунъина хотели получить Цзылюцзинь в больших количествах, они должны были либо покупать его у западных людей по высокой цене, либо пытаться получить его на черном рынке Великой Лян.

Если бы они решили вести дела с западными людьми, то, конечно, не стали бы пересекать территорию Великой Лян.

И еще о черном рынке.

Если бы виновные не сотрудничали с чиновниками, он бы долго не просуществовал.

Три поколения императоров Великой Лян истребляли черный рынок Цзылюцзиня, который напоминал сороконожку с сотнями ног, умирающую, но не исчезающую. Как только ситуация немного успокаивалась, рынок тут же возрождалась вновь.

Даже если бы кто-то использовал лишь пятую часть ума, он бы понимал, что черный рынок состоял не только из рискующих жизнью торговцев из простонародья, но за ним скрывалась тень всех сил с четырех сторон.

Не говоря уже о других, руки Гу Юня не были чисты, иначе, завися исключительно от Цзылюцзиня, которые двор распределял ему каждый год, не говоря уже о Черных Орлах, Черной Броне или Черном Драконе, даже собаки и птицы не смогли бы выжить.

Когда речь идет о такой масштабной контрабанде Цзылюцзиня, то и люди, стоящие за ней, не должны быть обычными.

В это время деревянная дверь каюты была внезапно толчком открыта, Ляо Жань стремительно вошел, сложил руки вместе, чтобы поприветствовать Гу Юня, как будто они уже давно знают друг друга, затем повернулся, чтобы закрыть дверь.

Ему пришлось поднять монокль, который он спрятал, чтобы поприветствовать гостя.

Гу Юнь не мог понять, по какой причине Ляо Жань мог оставаться уверенным в том, что его не изобьют до полусмерти?

Неужели он думал, что это потому, что его лицо было приятным?

Искупавшись в холодном взгляде Гу Юня, Ляо Жань остался безучастным, он искал стул, чтобы сесть: «Этот корабль прибудет в Хаоли сегодня вечером. Когда наступит этот момент, этот монах будет выполнять каждый приказ маршала».

Гу Юнь: «Прости меня за откровенность - что именно ты можешь сделать? У меня нет недостатка в чем-либо, используемом для освещения».

Ляо Жань: «...»

Гу Юнь слегка сел прямо, даже когда его глаза больше не могли видеть ясно, острые угрожающие лезвия в них остались

«Я действительно не ожидал этого раньше, руки «Линь Юаня» уже даже достигли храма Ху Го. Учитель, нам двоим следует открыто обсудить то, что ваши люди окунули свои руки в это дело, но, в конце концов, каков ваш мотив?»

Особая улыбка на его лице постепенно угасла, сменившись горестным недовольством монаха по отношению к простым мирным жителям: «Павильон Линь Юань не вынашивает злых намерений».

Гу Юнь улыбнулся: «Иначе как, по-твоему, ты все еще способен оставаться в живых?»

Согласно легенде, в одной из предыдущих династий налоги были тяжелыми, монарх был некомпетентен, а правительство ослаблено. Отовсюду начали подниматься талантливые личности.

Причина, по которой император Тайцзун выделялся среди всех них, во многом заключалась в том, что в тот год он был избран таинственным павильоном Линь Юань.

Павильон Линь Юань собирает всех одаренных людей, начиная от чиновников и знати, заканчивая мелкими торговцами и слугами, а также бесчисленными исключительными личностями по всей стране.

В начале основания Великой Лян император Тайцзун, помня об их огромной поддержке, хотел издать указ о присвоении павильону Линь Юань своего статуса. Но их лидер в текущее время решительно отказался от этого. Они скрылись. С того момента эта огромная организация молчала по сей день.

Гу Юнь: «Павильон Линь Юань исчез при мире и процветании, поднялся при хаосе и неразберихе - люди говорили, что Железный батальон Сюань - это черный ворон, я вижу, что ты здесь настоящий ворон».

Внезапно Ляо Жань опустил глаза, став похожим на прекрасного и сострадательного Будду: «Маркиз знает о моем происхождении, тем не менее, ты не помешал мне приблизиться к Его Королевскому Высочеству».

Гу Юнь молча посмотрел на него.

Ляо Жань: «Этот монах осмеливается предположить, что все тревоги в сердце Маршала, по совпадению, похожи на наши».

Корабль плыл ровно, масляная лампа на столе сияла. Гу Юнь отступил от своей враждебности, сидя за столом с рассыпанными вниз длинными волосами. Между его бровями появилась слабая морщинка, казалось, будто он взял всю серьезность, на которую обычно наступал подошвами ног, и в кои-то веки поместил все это на свое лицо.

Эти двое не издавали ни звука, они общались друг с другом только быстрыми жестами, но даже так, казалось, им это нисколько не мешало.

Ляо Жань: «Цзылюцзинь горит слишком сильно, это пламя непобедимо, и никто не может его остановить. Маршал когда-нибудь думал о пути отступления?»

Затем, не дожидаясь ответа, он продолжил говорить: «Люди все говорили, что Маркиз Гу является мракоборцем - который только и умел, что сражаться, словно оружие в руках императора. Но вижу это иначе. Иначе, почему Маршал до сих пор не женат? Неужели только из-за проклятия моего брата?»

Гу Юнь, казалось, улыбнулся, убрал свой бокал и закрыл глаза повязкой, показывая, что он больше не хочет общаться с Ляо Жанем.

После того как все было сделано, он показал знаками: «В семье Гу меня никто не ждет. Если опасный день действительно настал, этот Гу должен будет использовать себя, чтобы стать топливом для жертвоприношения за землю своих предков. А,  точно, в следующий раз, когда встретишь доктора, который вылечил мне глаза, передай ему привет от моего имени».

С самого начала, когда из земли была выкопана первая чаша Цзылюцзиня, было предначертано, что этот мир никогда больше не сможет быть мирным.

Однажды прилежные фермеры должны будут уступить дорогу марионеткам, которые без устали бегают по полям. Даже бойцы высшего класса не смогут противостоять Тяжелой броне, способной одним взмахом уничтожить целую армию. Все столкнулись бы с беспрецедентным потрясением. Чтобы восстановить свое положение, они оказались бы либо чрезвычайно богатыми, либо чрезвычайно бедными.

И у побежденных на этом поле боя не было бы возможности снова повернуть все вспять. От великих наций до любого вида гражданских лиц, все и вся были одинаковы, когда дело касалось этого вопроса.

Когда все начнут осознавать это, наступит неизбежный хаос, и останется лишь вопрос, рано или поздно это случится. Таков был поток времени - непобедимые герои или великие правители - никто не мог его остановить.

После того как Гу Юнь закончил последнее предложение, он вернулся к своему обычному спокойному поведению. Он больше не обращал внимания на монаха и вышел из каюты с руками за спиной, намереваясь взглянуть, что там происходит такого, что может заставить монаха бежать в его комнату, чтобы поклясться в верности.

Как только он встал на палубу, он уловил странный запах, доносившийся вместе с морским бризом. Казалось, что что-то горит. Гу Юнь стоял у двери и тщательно различал запах, доносимый ветром. Он понял, что это был тот самый странный запах, когда сжигали Цзылюцзинь с примесями.

«Торговый корабль» медленно прошел по мелководью рядом с маленьким островом. С обеих сторон стояли два ряда «Гигантских Драконов», эти яркие как снег военные корабли были выстроены в ряд, полностью снаряженные боеприпасами. Торговые корабли, перевозившие контрабандный Цзылюцзинь, двигались вперед в линию, один за другим, напоминая повозки с припасами, которые тарахтели среди многотысячной армии, совсем не привлекая внимания.

Хотя Гу Юнь не мог видеть, он уже догадался, что происходит, по внезапному напряжению в воздухе.

С командой такого масштаба, даже если бы Цзяннаньский флот присутствовал, он не обязательно смог бы противостоять им, не говоря уже о нескольких мизерных подразделениях «Орла», которые он взял с собой. В это время знакомый человек наклонился к нему и молча протянул руку, чтобы коснуться его.

Кроме Чан Гэна, никто другой так бы не делал. Они либо помогали ему, либо нет. Никто никогда не проходил через такое количество шагов.

Гу Юнь чувствовал, что Чан Гэн всегда казался странно напряженным, когда бы он ни находился рядом с ним. Он всегда должен был сначала малейшим образом заявить Гу Юню о своем присутствии, после чего Гу Юнь протягивал руку, чтобы Чан Гэн помог ему, если же нет, то Чан Гэн совершенно не шел ни на какой другой контакт.

«Глупый, - Гу Юнь держался за руку Чан Гэна, недовольно думая про себя. - Что такого нервирующего в том, чтобы быть со мной? Разве есть в этом мире более добрый отец, чем я?»

Чан Гэн быстро написал на его руке: «Здесь по крайней мере сотни военных кораблей, я не уверен, что это Гигантские Драконы…»

«Они самые, - ответил Гу Юнь, - я почувствовал запах Цзылюцзинь»

Чан Гэн: «…»

Разве Ляо Жань не говорил, что люди не могут чувствовать Цзылюцзинь, что только инспекционные собаки могут это делать?

Эта способность Ифу... по сути, была не нужна.

Гу Юнь тайно вздохнул и пожаловался: «Это все благодаря твоему разрушающему дом, мелкосердечному старшему брату. Пришлось выгнать меня на дальний северо-запад, чтобы я мог чувствовать себя в безопасности. А теперь посмотри-ка, старая черепаха в садовом пруду с лотосами превращается в демона и собирается приготовить бурю! Служит ему верно!»

Вечером монах переоделся в «ночную одежду» и отправился искать Гу Юня. Гу Юнь был вынужден носить монокль, его уши могли слышать только громкие звуки в пределах метра, а один глаз мог лишь едва видеть, кто в данный момент находился с ним в комнате. Среди окружавших его «солдат» были немой монах, пухлый мальчик, девочка и сын, обладавший особым талантом вести себя избалованно.

Снаружи находилась большая команда военных кораблей с пушками и более чем достаточным количеством боеприпасов, ожидающих с готовностью. Плюс армия из бесчисленных восточных воинов и рядовых солдат. Но никто не нервничал, потому что Гу Юнь был здесь ~ он мог представлять тысячное войско.

«Не притворяйся, - сказал Гу Юнь монаху, - в этом месте 'Хаоли' должны быть твои люди, иначе, зачем тебе ради этого проходить через столько неприятностей? Выкладывай, мы теперь кузнечики на одной веревке».

Ляо Жань тихо произнес строчку из буддийского писания, затем передал «сандаловые» четки, которые потеряли свое внешнее лаковое покрытие. Когда Гу Юнь протянул руку, чтобы принять их, он вдруг не удержался и сморщил нос. Его необычайно чувствительный нос уловил запах чего-то испорченного.

Гу Юнь отступил назад, он никогда не был тем, кто следил за своими манерами, когда дело касалось монахов, он прямо сказал: «Боже мой, мастер, как долго вы не мылись? Это начинает бродить».

Три молодых парня тут же одновременно отступили на три шага назад.

Чан Гэн был просто не в состоянии вспомнить образ монаха в первый раз, когда они встретились во дворце. Тогда, зная, что он собирается войти во дворец, чтобы встретиться с их правителем, монах от всей души умылся  и был словно маленький белый лотос.

Лицо Гу Юня было холодным, как лед. Он был слепым и глухим, а монах был немым. У него было сильное обоняние, но монах не любил мыться. Конечно, во всем этом мире не было ни одного лысого осла, который не противостоял бы ему.

Сто восемь бусин, отвинчивая середину каждых двух бусин, внутри оказывалась печать, всего тридцать шесть печатей, каждая из которых представляла члена павильона Линь Юань.

Гу Юнь некоторое время молчал: «Павильон Линь Юань собирается выйти из своего гнезда?»

Ляо Жань улыбнулся и ничего не сказал.

Чан Гэн нахмурился и спросил: «Что такое павильон Линь Юань?»

Поскольку он внезапно заговорил, Гу Юнь на мгновение не смог понять, что он сказал. До тех пор, пока он не увидел, как Ляо Жань делает язык жестов Чан Гэну, тогда он смог угадать диалог между ними и сразу же перебил:

«Они - кучка вороньих ртов. Ладно, не нужно больше объяснять. Как нам связаться с этими людьми?

Ляо Жань: «Я не совсем уверен насчет остальных, но знаю, что одна из них прислуживает в качестве музыканта для их предводителя. Мы можем попробовать сначала связаться с ней».

Гу Юнь задумался: «У нас, северо-западных войск императорской армии, нет ни одной цикады, которая могла бы петь, а у этой частной армии даже есть музыкант? Что такое справедливость?»

Чан Гэн: «Будь осторожен, люди Дунъина уже имеют свои подозрения по отношению к нам. Я несколько раз чувствовал присутствие их шпионов поблизости».

Поскольку Чан Гэн взял на себя инициативу, Гэ Пансяо тоже начал говорить: «Господин маркиз, когда прибудут наши люди?»

Гу Юнь тихо сидел на одном месте, неся на лице непостижимую безмятежность Великой Лян - на самом деле, он вообще не был способен его услышать. Он пытался угадать, основываясь на чтении по губам, но при отсутствии языка жестов, одно только чтение по губам было немного проблематичным.

Ляо Жань быстро прикрыл его, написав: «Будьте терпеливы, если Цзяннаньский флот будет действовать слишком поспешно, это может повлиять на общую схему вещей…»

Через него Гу Юнь сразу понял, что Гэ Пансяо спрашивает о подкреплении:

«Подразделения «Орла», которые я привел, можно пересчитать только одной рукой. Неизвестно, сможет ли этот бесполезный Яо Чжэнь помочь или нет, возможно, он может прийти только для того, чтобы зачистить последствия битвы»

Размышляя об этом, он снова прервал слова монаха и сказал: «Военно-морские силы такого масштаба невозможно собрать всего за день или два. Я подозреваю, что кто-то в императорском дворе готовит заговор с целью восстания. Короче говоря, эти груды металла - не наша цель, лучше захватить этого человека».

Добросердечный монах, пришедший ему на помощь, был дважды прерван. Цао Нянцзы внезапно закашлялся, все это время он не произнес ни слова. С тех пор как он увидел Гу Юня в этом образе с беспорядочными волосами, он задыхался каждый раз, когда оказывался рядом, случайно став удобным для глухого человека. Цао Нянцзы осторожно сказал: «Я также могу помочь с некоторыми поручениями».

Гу Юнь знал, что этот ребенок день и ночь заботится только о симпатичных мужчинах и ему очень не хватает тренировок, но он тут же отказался: «Нет, продолжай играть роль маленькой девочки».

Цао Нянцзы осторожно сказал: «Я могу одеться как мужчина Дунъина».

Гу Юнь поднял бровь.

Цао Нянцзы быстро объяснил: «Я могу это сделать! Я даже раньше маскировалась под мужчину!»

Гу Юнь: «…»

Он слегка наклонил свое тело вперед и искренне спросил: «Молодой человек, ты знаешь, что ты мужчина?»

Лицо Цао Нянцзы мгновенно покраснело. Его душа уже раскачивалась взад и вперед на буксировочном тросе корабля, он даже не мог слышать, что говорит Гу Юнь.

Плечо Гу Юня вдруг с силой дернуло назад. На этот раз Чан Гэн не побоялся дотронуться до него. Он стоял позади Гу Юня с серьезным выражением лица, неподвижный, как вода, похожий на того старого ученого Шэнь И.

Гу Юнь кашлянул и последовал за его рукой, чтобы откинуться назад, торжественно сказав: «Это не сработает, ты не можешь говорить на языке Дунъина».

Когда Цао Нянцзы заговорил, кроме Гу Юня, который сейчас не мог слышать, остальные были очень удивлены - он только что сказал очень сложное предложение, смешанное с несколькими дунъинськими словами, значения которых никто не знал, остальное было жестким и акцентированным мандаринским языком.

Люди из Дунъин, работающие на торговых судах, путешествуют по территории Великой Лян круглый год, они все могли говорить на мандаринском, просто их произношение было немного эксцентричным, часто в него примешивались слова их родного языка. Однако Цао Нянцзы смог воспроизвести его безупречно.

Когда Цао Нянцзы закончил, увидев, что все смотрят на него, он опустил глаза и нервно закрыл лицо обеими руками.

Чан Гэн спросил: «Где ты этому научился?»

Цао Нянцзы ответил тоненьким голосом: «Слушал двух людей Дунъина, которые каждый день приносят нам еду».

С пониманием Чан Гэна не было необходимости спрашивать дальше: один из разносчиков, должно быть, был хорош собой. Таким образом, позже той ночью стройный «мальчик из Дунъина» попал на маленький остров без чьего-либо ведома.

Здесь было слишком много людей Дунъин, так как была уже глубокая ночь, и никто не обратил на него внимания. Он задрожал, глядя на ряды военных кораблей, затем быстро побежал.

В это же время незваный гость пришел, чтобы найти Гу Юня.

Чан Гэн слегка приоткрыл дверь. Чжай Сун стоял снаружи и с улыбкой сказал:

«Наш генерал услышал, что ароматный мастер осчастливил своим присутствием наш торговый корабль, он специально попросил меня пригласить вас на ужин».

Глава 33 - Путеводная нить

Чан Гэн спокойно ответил: «Подожди».

Затем он закрыл деревянную дверь с пустым выражением лица, прислонился к ней спиной, сделал глубокий вдох, попытался успокоить свои нервы и написал Гу Юню:

«Ифу, лидер повстанческих сил пожелал увидеть тебя, что нам делать?»

Гэ Пансяо был совершенно потрясен, бессознательно затаил дыхание и вскоре превратил свое лицо в баклажан. Реакция Гу Юня была очень странной. После того как Чан Гэн увидел, что он слегка удивился, он затем показал улыбку, как будто он абсолютно точно держал победу в своих руках, как будто он пришел к взаимопониманию с кем-то.

«Это все равно, что получить в руки подушку, как только ты занемог», - сказал Маркиз Гу, который боялся, что мир не будет достаточно хаотичным. «Я не видел живого лидера повстанцев уже столько лет».

Гэ Пансяо было очень легко одурачить, видя, что Гу Юнь не обращает на это внимания, он также бессознательно расслабился, как будто он не собирался идти к лидеру повстанцев, а вместо этого нашел какое-то редкое сокровище. Но Чан Гэн отказался слушать его небылицы. Его лицо исказилось от напряжения. Сомнения, накопившиеся и подавляемые в его сердце все это время, вышли наружу все разом, он снова спросил:

«Где военно-морские силы Цзяннаня и лагерь Черного Железа?»

В это время даже такой слепой, как Гу Юнь, все равно смог различить бледно-голубой цвет на лице Чан Гэна.

Хотя Чан Гэн не знал, что такое «павильон Линь Юань», но неприязнь маршала Гу к храму Ху Го была хорошо известна всем. Не говоря уже о других вопросах, если в распоряжении Гу Юня уже есть люди, то зачем ему приводить с собой Ляо Жаня, чтобы он стал бельмом на его глазу?

В прошлый раз, в городе Яньхуэй, он все еще обладал секретным указом императора, позволявшим ему вызывать войска по своему желанию. На этот раз поездка Гу Юня в Цзяннань была просто отказом от своего долга. То, что он смог взять с собой несколько солдат Черного Орла, уже было более чем хорошо, где еще он мог найти целый отряд?

И еще, почему Гу Юнь всегда делал паузу перед каждым предложением, а потом грубо перебивал Ляо Жаня? Могло показаться, что он так себя ведет специально, чтобы придраться к Ляо Жаню. Но Чан Гэн знал, что, хотя наедине он может быть немного подлым, в серьезных делах он совершенно не будет вмешивать свои личные раздражения.

На мгновение в его сердце зародилась пугающая догадка: возможно, Гу Юнь вовсе не притворялся, но он действительно не мог их услышать. Он мог только читать язык жестов Ляо Жаня, только тогда он мог понять, что говорят другие?

При этой мысли Чан Гэн сначала подумал, что всё это слишком абсурдно, но затем в его сознании быстро всплыли всевозможные странные детали поведения за последние несколько дней.

Прежде всего, Гу Юнь не был молчаливым человеком, но за эти несколько дней, будь они вдвоём или вместе с другими, Гу Юнь вообще не «разговаривал» с ним, все необходимые коммуникации осуществлялись почти только через язык жестов.

Неужели люди Дунъин настолько строго охраняют их? Во-вторых, почему Гу Юнь должен был использовать личность ароматного мастера, чтобы попасть на этот корабль? В этом мире было бесчисленное множество обычных ароматных экспертов, по какой причине он должен был настаивать на этой роли?

Если хорошенько подумать, то это не только не давало хорошего эффекта, но и приносило массу неприятностей, вероятность разоблачения была очень высока. Чан Гэн не верил, что Гу Юнь решил сделать это просто для того, чтобы отточить свои актерские навыки.

В-третьих, это была незначительная деталь, когда монах вошел в комнату Гу Юня, Ляо Жань не постучал в дверь - было ли это потому, что монах не понимал манер и имел такую грандиозную смелость? Или он знал, что это будет бесполезно, даже если он постучит?

Чан Гэн должен был с самого начала заметить эти подозрительные детали, но маршал Гу много лет был командующим армией, он нес с собой неописуемую ауру, заставляя людей иррационально верить, что у него все под контролем. Другим нужно было просто вести себя хорошо и выполнять его приказы.

Вот так и Чан Гэн неосознанно упускал из виду множество неестественных поступков. Гэ Пансяо заметил, что выражение лица Чан Гэна казалось другим, он тупо скользил взглядом туда-сюда между ними. Снаружи Чжай Сун снова осторожно постучал в дверь и настоятельно попросил:

«Мой генерал ждет, мастер Чжан, пожалуйста, поторопитесь».

Гу Юнь похлопал Чан Гэна по плечу и прошептал ему на ухо: «Лагерь Черного Железа здесь, не бойся».

После этого он достал черную ткань, используемую для завязывания глаз, и передал ее Чан Гэну, указав Чан Гэну завязать ее для него. Чан Гэн взялся за полоску ткани, его эмоции были скрыты, и закрыл глаза Гу Юня. В слепом пятне, где Гу Юнь не мог видеть, Чан Гэн сначала покачал головой в сторону Гэ Пансяо.

Гэ Пансяо еще не успел отреагировать и понять, что он имел в виду, но Чан Гэн уже заговорил в его сторону голосом, который не был ни громким, ни тихим:

«Ифу, если ты будешь продолжать в том же духе, я тебя больше не узнаю». Глаза Гэ Пансяо расширились: «А?»

Гу Юнь махнул рукой в их сторону: «Больше не разговаривайте, не покидайте мою сторону, пока мы движемся туда. Это также может быть хорошей возможностью для тебя научиться».

Гэ Пансяо был ошарашен таким ответом. Сердце Чан Гэна упало - Гу Юнь действительно не мог слышать. Он просто знал, что тот каким-то образом разговаривает с Гэ Пансяо, тогда ему помогали глаза. Но разве они не были еще ясными несколько дней назад? Прежде чем он успел подумать об этом, Гу Юнь уже взял на себя инициативу и толкнул дверь, открывая ее.

Сердце Чан Гэна заколотилось, и он почти в панике побежал ему на помощь. У него больше не было сил стесняться и бояться их близости. Он нервно схватил Гу Юня за руку одной рукой, другая рука двинулась к спине мужчины, нежно обнимая его.

Гу Юнь подумал, что именно внезапная перемена заставила Чан Гэна беспокоиться, он небрежно похлопал Чан Гэна по руке.

Чан Гэн: «...».

Поведение Гу Юня выглядело загадочным даже среди своих людей, он не мог сказать, действительно ли его Ифу спокоен, или он просто притворяется, что не боится. Чжай Сун ждал у двери. Увидев Чан Гэна и Гэ Пансяо рядом с Гу Юнем, он улыбнулся.

«Мастер Чжан, пожалуйста, пройдите сюда. О? Молодая леди и другой мастер сегодня не с нами?»

«Наша молодая леди почувствовала недомогание, и мастер остался, чтобы позаботиться о ней», - Чан Гэн провёл его взглядом, он сосредоточил всю энергию на Гу Юне, но также нашёл время улыбнуться и сказал:

«А что, генерал хочет, чтобы мы все присутствовали, чтобы он мог все тщательно проверить?». Чжай Сун вежливо ответил: «О чем говорит молодой господин?»

Изначально это был набор пустынных островов, разбросанных по поверхности Восточного моря. Чтобы обойти самый большой из них, хватило бы одного дня. Меньшие из них имели площадь всего в один акр квадратный, и повсюду были пришвартованы линкоры, соединенные друг с другом металлическими цепями, выпускающими белый пар. Издалека они казались городом, плывущим над морем.

Во время прогулки Чан Гэн написал краткое описание их окружения на ладони Гу Юня. В то же время у подростка не мог не возникнуть один вопрос - расположение этого маленького острова действительно было очень незаметным. Как только они доставили сюда свой контрабандный Цзылюцзинь, его нелегко было бы обнаружить.

Но это место уже почти превратилось в сказочную страну, неужели Цзяннаньский флот весь погиб? Или, возможно, там уже были замешаны их люди? Как раз в тот момент, когда его мысли собирались сбиться с пути, Чжай Сун, который вел его за собой, внезапно остановился.

Группа людей, похожих на танцоров, быстрыми легкими шагами прошла перед ними, ступая по длинной канатной дороге. В сочетании с окружающим белым паром они напоминали группу фей.

Женщина, ведущая их, была одета в белое, держала в руках музыкальный инструмент, остановившись, чтобы выразить свое почтение, когда увидела Чжай Суна. Нельзя было сказать, что она красива, черты ее лица были блеклыми, казалось, будто они скрыты за слоем пряжи. Сверху донизу в ней не было ни одной части, которая бы сильно выделялась.

Она была приятной на вид, но как только она отворачивалась, человеку было трудно вспомнить, как она выглядела.

Чжай Сун: «Я не смею, мисс Чен, пожалуйста, идите вперед первой. Не позволяйте генералу долго ждать».

Женщина не стала отказываться. Она кивнула головой, снова поклонилась и удалилась, запах транквилизатора наполнил воздух. Чан Гэн увидел, как губы Гу Юня слегка изогнулись, демонстрируя улыбку.

В то же время Цао Нянцзы, который был замаскирован под мальчика Дунъин, со всех ног побежал к очень неприметной лодке.

Охранник спал. Цао Нянцзы заложил руки за спину, держа железный прут, затем медленно подошел к нему. Его фигура была маленькой и стройной, его руки и ноги, казалось, тоже были быстрее, чем у других. Даже когда он приблизился к охраннику, вторая сторона не отреагировала.

Цао Нянцзы воспользовался лунным светом у моря, чтобы посмотреть на храпящего человека. Увидев, что его слюни уже почти достигли шеи, Цао Нянцзы сразу почувствовал облегчение и подумал про себя:

«Как некрасиво».

Морские волны мягко прокатились мимо, лодка слегка вздрогнула, охранник перевернулся, чуть не упав со своего деревянного стула. Он проснулся и был потрясен, обнаружив, что рядом с ним кто-то есть. Охранник повернулся и сел, глядя на молодого подростка Дунъин, который, используя их язык, приветствовал его.

Охранник расслабился и потер глаза, когда он собирался более четко рассмотреть человека перед собой, Цао Нянцзы уже замахнулся жезлом на его затылок. Охранник упал без звука. Преступник похлопал себя по груди и прошептал:

«Напугал меня до смерти, напугал до смерти...»

Цао Нянцзы был напуган, однако его руки оставались быстрыми. Он быстро взял ключи с пояса охранника и свернул к каюте. Как и описывал человек, который поручил ему прийти сюда, здесь действительно была тюремная камера, внутри находилось около двадцати или тридцати человек, которые, судя по всему, были ремесленниками.

Увидев появление Цао Нянцзы, они негромко закричали:

«Враг пришел!»

«Ш-ш-ш...» прошептал Цао Нянцзы, затем, блефуя, поднялся к облаку. «Я не являюсь человеком Дунъин. Меня привел сюда Маркиз Гу, чтобы поднять восстание. Позвольте мне сначала освободить вас всех».

Глубже в ночи над морскими волнами висел слой легкого тумана. Ляо Жань и человек, одетый в черное, быстро зашли в каюту на корабле, внутри были аккуратно расставлены десятки стальных доспехов. Ляо Жань достал из своей сумки бутылку, повернулся и бросил ее своему спутнику. Двое обменялись взглядом друг с другом и начали выливать рыбьи чернила на стальные доспехи.

Чжай Сун вел Гу Юня и остальных к обычному на вид кораблю. Канатная дорога еще не дошла до конца, но они уже могли слабо слышать смех и музыку неподалеку. Как только Чжай Сун ступил на палубу, это случилось: из-за угла раздался рев, который Чан Гэну был слишком хорошо знаком. Затем взорвался белый пар, и железная марионетка, скрытая во тьме, выскочила наружу и с размаху ударила Гу Юня своим клинком.

Даже Чжай Сун был застигнут врасплох, он тут же вскрикнул и плашмя упал на землю. Чан Гэн инстинктивно выхватил меч, но кто-то оттолкнул его руку, втянув клинок обратно в ножны. В следующее мгновение его рука была пуста, Гу Юнь с нефункциональными глазами и ушами повернулся, чтобы проскользнуть мимо марионетки.

Его движения казались почти расслабленными, кончик ноги небрежно постукивал по плечу монстра, на краткий миг клинок в его руке высветил тонкую яркую линию на его лице. Зрачок Чан Гэна сжался - погоди, разве ему не завязали глаза, и он не мог слышать? Блеск исчез через мимолетную секунду.

В следующее мгновение Гу Юнь исчез за марионеткой, ужасный крик пронзил ночь, затем резко прекратился. Чжай Сун сильно вздрогнул. Движение марионетки остановилось на месте, зависнув в воздухе. Затем тело человека из Дунъин было выброшено наружу. Халат Гу Юня развевался вместе с морским бризом.

Он стоял на палубе, держа в руке кинжал человека Дунъин, он вдруг достал носовой платок и с отвращением вытер лезвие. Затем без всякой заботы он слегка приподнял голову и выставил одну руку. Горло Чан Гэна дернулось, его сердце билось как барабан, тут же шагнув вперед, чтобы обнять его, Гу Юнь сказал:

«Если это искренность генерала, то нам нет необходимости входить».

Чжай Сун изо всех сил вытирал пот, стекающий по его лицу, он уже собирался открыть рот, когда Гу Юнь прямо прервал его.

«Тебе не нужно это объяснять», - непринужденно сказал Гу Юнь. «Этот глухой человек не может слышать».

Закончив свои слова, он быстро повернулся, чтобы уйти. В этот момент дверь кабины с поющими и танцующими звуками внезапно открылась. Два ряда рядовых солдат вышли бок о бок, оставив проход посередине. Чан Гэн повернул голову и увидел внутри кабины мужчину средних лет без волос на лице.

Он уставился на спину Гу Юня и громким голосом произнес:

«Мастер Чжан, пожалуйста, останьтесь!» Гу Юнь закрыл глаза, Чан Гэн написал у него на руке: «Их лидер вышел».

Гу Юнь молча подумал: «Мой сын, он не лидер».

Мужчина средних лет встал и сказал: «Я давно слышал о великой репутации мастера Чжана.

То, что император собак имеет в своих руках таких талантливых людей, но не знает, как правильно их использовать, действительно знак того, что его судьба подходит к концу.»

Чем больше Гэ Пансяо слушал, тем больше запутывался, он думал:

«Разве «мастер Чжан» не является лишь псевдонимом, который маркиз выбрал наугад? Что это за «давно слышал о репутации мастера Чжана»?

Эти учтивые восхваления этого человека были слишком чрезмерными». Гу Юнь не обратил внимания, он наклонил голову, чтобы спросить Чан Гэна: «Что он сказал?»

«Он сказал, что давно с нетерпением ждал встречи с тобой. Его Величество, не воспользовавшись тобой, по сути, пытался найти смерть».

Чан Гэн писал лаконично. За короткую секунду он уже начал нанизывать эту цепочку событий. Все верно, сначала Гу Юнь только притворялся ароматным мастером, чтобы попасть на корабль. Ароматный мастер, лодочники и сопровождающие корабль Дунъина были одинаковы. Хотя им тоже нужно было перетянуть этих людей на свою сторону, в конце концов, они оставались второстепенными персонажами.

Почему их лидер должен захотеть напрямую встретиться с ним? Либо их личности уже были раскрыты, либо люди монаха каким-то образом подделали фальшивые документы для Гу Юня. Чан Гэн сразу же вспомнил улыбку Гу Юня после краткого мгновения удивления, когда он услышал, что лидер хочет встретиться с ним. Его сердце сжалось - неужели он уже тогда знал об этом?

Через год ему уже не нужно было наклонять голову, чтобы посмотреть на Гу Юня. Специально сделанный железный браслет мальчика, конечно, уже стал непригодным для ношения. Ему даже казалось, что если Гу Юнь снимет все свои доспехи, то он сможет обнять этого человека одной рукой. Однако в сердце юноши снова возникло то огромное расстояние между ними, которое никогда нельзя было наверстать.

Гу Юнь не оглянулся, он равнодушно кивнул. Мужчина средних лет сложил ладони вместе:

«Только что это было в основном потому, что эти люди из Дунъин не знали манер, но мы с мастером Чжаном тоже не знакомы друг с другом, увидев, что твои глаза и уши были повреждены, хотя я вскоре получил рекомендательное письмо, я все еще не знал о твоих исключительных навыках. Ха-ха, на этот раз я действительно смог открыть глаза - Цин Сюй, налей мастеру Чжану чашу вина, чтобы выразить мои извинения».

Чан Гэн кратко передал Гу Юню бред человека среднего возраста. Но не успел он закончить писать, как один человек с пира встал. Это была женщина в белом платье, с которой они столкнулись по дороге сюда. Она с пустым выражением лица налила чашу вина - не кубок, а целую чашу. Затем женщина медленно подошла и, не говоря ни слова, протянула его прямо Гу Юню.

Запах транквилизатора в сочетании с ароматом морского бриза коснулся их носов. Хотя она была всего лишь музыкантом, чья работа заключалась в развлечении, в ее манерах не было и намека на шарм или флирт, она несла с собой некую холодность и казалась несколько отстраненной.

Гу Юнь протянул руку, взял чашу с вином из рук женщины и, казалось, слегка наклонился, чтобы понюхать его. Сначала он улыбнулся, а затем прошептал «спасибо».

Чан Гэн не успел остановить его, как Гу Юнь уже выпил всю чашу. Женщина опустила взгляд, слегка поклонилась и отступила в сторону. Мужчина средних лет громко рассмеялся:

«Мастер Чжан очень беззаботен, мне очень нравятся такие прямолинейные люди».

Чан Гэн был обеспокоен, он схватил руку Гу Юня и написал на его ладони: «А что, если там был яд?»

Гу Юнь сначала предположил, что это вопрос от того предателя. Он спокойно ответил:

«Чтобы отравить ароматного мастера, который не может ни видеть, ни слышать, тебе, возможно, придется потрудиться, чтобы найти что-то, что не имело запаха».

Чан Гэн: «...»

К счастью, отношение Гу Юня уже с самого начала было очень высокомерным. Хотя это предложение было немного странным, оно тоже не казалось неуместным. В то же время Чан Гэн становился все более и более уверенным, что Гу Юнь действительно не слышит, и это вовсе не было притворством.

Мужчина средних лет: «Пожалуйста, прошу вас, присаживайтесь».

На этот раз Чан Гэн не посмел шутить и подробно рассказал все Гу Юню. Их группа людей вошла в кабину, холодная леди затем начала играть на инструменте.

Мужчина средних лет:

«К счастью для нас, с таким бесчестным императором у нас появилась возможность собрать вместе все таланты этого мира. Это действительно честь всей жизни».

Гу Юнь усмехнулся: «И все же я чувствую, что сидеть на одной стороне с группой иностранных варваров - это не то, что можно назвать «удачей».

Каждое его слово призвано ужалить, его провокационная насмешка, казалось, случайно еще больше усиливала его образ исключительного гения. Мужчина средних лет не принял это близко к сердцу. Очевидно, что ради восстания он приготовился любой ценой встретиться со всякого рода уродами в этом мире.

Он лишь рассмеялся и сказал: «Нельзя зацикливаться на незначительных деталях, чтобы добиться успеха, - эти слова Мастера были немного несправедливы. - С того времени, как император Ву открыл морской путь, в Великий Лян хлынуло бесчисленное количество вещей от иностранцев. Только одни земледельческие марионетки Цзяннаня уже имели за собой тень иностранной силы. Пока это происходит, так ли важно, восточные они или западные?»

Пока он говорил, он начал разглагольствовать, перечисляя все виды преступлений и проступков, начиная с правления Юань Хэ и до настоящего времени, его голос звучал с болью. Люди, с которыми Чан Гэн и Гэ Пансяо регулярно контактировали, были если не таинственный монах из храма Ху Го, то великий ученый, на приглашение которого усадьба потратила кучи золота.

Они впервые слышали подобные разговоры, чувствуя, что это было несравненно ново - ни одно из его слов не выдерживало логики, он действительно просто разевал рот, неся полную чушь. Гу Юнь не стал высказываться, лишь усмехнулся. Просидев так около часа, он, казалось, исчерпал запас терпения. Он прервал мужчину средних лет и сказал.

«Этот Чжан искренне пришел с намерением присоединиться, но мастер послал марионетку, которая едва может говорить, чтобы развлечь меня просто так. Воистину разочарование».

Выражение лица мужчины средних лет мгновенно изменилось. Гу Юнь не стал говорить дважды, он потянул Чан Гэна встать: «Если все это так, то мы должны уйти».

Мужчина средних лет воскликнул: «Стой! Мастер Чжан, пожалуйста, остановитесь!»

Гу Юнь обратился в глухое ухо. В этот момент охранники у входа внезапно разошлись в обе стороны, высокий и худой мужчина в пальто вошел внутрь:

«Мастер Чжан, имеет ли этот Хуан право вести с вами беседу?»

Мужчина средних лет быстро встал рядом с высоким человеком, который только что пришел, и сказал Гу Юню: «Это наш мастер Хуан Цяо, это дело чрезвычайной важности, я должен сначала проверить твою личность. Мастер Чжан, пожалуйста, простите меня».

Чан Гэн нахмурился, чувствуя, что имя «Хуан Цяо» было довольно знакомым, он собирался написать его на руке Гу Юня, но Гу Юнь мягко сжал его палец, чтобы остановить его. Тот, кто все это время был глухим, теперь смог услышать это предложение. «Мастер Хуан», - прошептал Гу Юнь:

«Командующий Цзяннаньским флотом... какой шок».

Он говорил, медленно расстегивая повязку на лице, его пара глаз резко сияла, как холодная падающая звезда, в них не было ни намека на слепоту. Он вырвал свою руку из рук Чан Гэна и помахал рукой мальчику, чье лицо было наполнено беспокойством, его улыбка казалась несколько небрежной:

«Эй, мастер Хуан, в тот год, когда я последовал за старым генералом Ду, чтобы быть его мальчиком на побегушках, разве ты еще не был амбициозным солдатом? Разлученный на долгие годы, ты все еще помнишь меня?»

Глава 34 - Что является истинным, а что является ложным

Только попробовав шестой ключ, Цао Нянцзы наконец-то смог открыть дверь тюремной камеры: «Скорее, скорее выходите».

Люди внутри уже находились в состоянии страха*. Когда они увидели прут в его руке, группа людей мгновенно сжалась в испуге.

[惊弓之鸟 - обр. в значении: пуганая ворона и куста боится]

В камере пожилой мужчина лет шестидесяти, который, казалось, был их лидером, дрожал, когда говорил:

«Молодой господин, мы всего лишь Механики, захваченные здесь силами восстания, мы не являемся их последователями, молодой генерал должен доложить об этом маркизу Гу».

Цао Нянцзы быстро спрятал железный прут за спину и сказал: «Мой господин был полностью осведомлен об этом, у него все еще есть дела, которые нуждаются в помощи всех вас».

Так на этой неприметной лодке группа босоногих Механиков, поддерживая друг друга, вышла из камеры, затем прыгнула в море и поплыла во все стороны. Охранник, который медленно приходил в сознание, в итоге получил еще один удар по лицу.

Цао Нянцзы закончил свою миссию, потирая поясницу и глядя вниз на охранника - когда красивые мужчины падают в обморок, они выглядят как гора сокровищ, которая только что упала, очень жалко; как так получается, что когда наступает очередь уродов падать в обморок, их глаза должны закатываться обратно в череп, как сейчас?

Он покачал головой и подумал: «Как нелогично».

Затем он зажал нос и затащил охранника в камеру, заперев дверь. Достигнув грандиозного успеха, он тут же убежал.

В это время в главной каюте Гу Юнь, рядом с которым было всего два подростка, спокойно стоял с обеими руками за спиной, глядя на группу полностью вооруженных солдат перед ним.

Темперамент человека в пятнадцать или шестнадцать лет, конечно же, сильно отличается от того, каким он станет после бесчисленных сражений. На первый взгляд это может быть не очевидно, но пока их внешность не претерпевала радикальных изменений, черты лица оставались более или менее прежними.

Когда Хуан Цяо услышал слова Гу Юня, он уже был наполовину удивлен, наполовину насторожен. После того как он долго смотрел на него, он вдруг вздрогнул и сделал шаг назад: «Ты, ты...»

Гу Юнь взял в руки кинжал, только что отобранный у воина Дунъина, небрежно измерил его вес, затем использовал ткань для завязывания глаз, чтобы завязать волосы назад, и улыбнулся: «Какая честь, похоже, что командир Хуан все же узнал меня».

Хуан Цяо, который только что все еще демонстрировал свою мощь, набирая таланты, в мгновение ока, казалось, был поражен заклинанием, неконтролируемо заикаясь: «Гу, Гу...»

Гу Юнь ответил: «Мм, Гу Юнь, давно не виделись».

Не успел он договорить, как раздался звук «лязг» - один из рядовых солдат в страхе выронил оружие. Атмосфера в кабине была ледяной. Только женщина в белом платье, игравшая музыку в углу, казалось, не обращала внимания на эту ситуацию, мелодия продолжала плавно течь, не пропуская ни одной ноты. Песня цзяньнаньских рыбаков звучала в этот раз особенно резко.

«Невозможно!» Мужчина средних лет, который только что высокомерно разевал рот, инстинктивно воскликнул: «Маркиз Гу истреблял бандитов на северо-западе, как можно...»

«Тебе следует больше читать, если ты намерен бунтовать, - Гу Юнь посмотрел на него со всей серьезностью, - Восточное море никогда не выращивало «Орлов», но разве ты не должен был слышать об этом раньше?»

Он еще не закончил, но снаружи каюты внезапно раздались различные крики. Кто-то вынес свет, чтобы лучше рассмотреть, только для того, чтобы обнаружить две или три призракоподобные тени, проходящие снаружи, быстро пронеслись мимо основного флота, забирая жизни, когда они приземлялись.

«Черные орлы! Там Черные Орлы!»

«Нет... невозможно! Заткнись!» - закричал Хуан Цяо. «Как могут быть Железный Батальон Сюань и Маркиз Гу в Восточном Море?! Невозможно! Стреляй стрелами! Используй стрелы Байхун, чтобы сбить этих обманщиков!»

«Господин, будьте осторожны!»

Над его головой пронесся Орел, стрелы летели вниз, как дождь. Тот, кто намеревался запустить лук Байхун, был вынужден прикрыть голову и бежать, спасая свою жизнь среди преследования бесчисленных стрел.

Все четыре стороны погрузились в хаос, женщина-музыкант в углу стены оставалась такой же непоколебимой, как и прежде, пальцы скользили по струнам, меняя песню на «Shi Mian Mai Fu»*, очень подходящую к сцене.

*Амбуш с десяти сторон, сольная пьеса для пипы.

Хуан Цяо расширил глаза: «Даже если Гу Юнь здесь, что он может сделать? Я не верю, что он может привести с собой весь лагерь Железного Батальона далеко от пустыни! Убей его! Дай мне посмотреть, на кого еще может положиться этот императорский пес!? Выходите!»

Группа солдат разом выхватила оружие, убийственно глядя на трех человек, окруженных в центре, Гэ Пансяо был ошеломлен, под прикрытием музыки он тайно потянул Чан Гэна:

«Старший брат, он прав! Что мы можем сделать?»

Чан Гэн не успел ответить, Гу Юнь уже постучал по голове Гэ Пансяо, он спокойно улыбнулся: «Да, со мной только несколько охранников Орла. Командир Хуан очень смелый, хорошо сказано!»

Гэ Пансяо моргнул: «Старший брат, нет, это не так, маркиз очень стабилен».

Чан Гэн: «...»

Ряды солдат достали свое оружие - некоторые шагнули вперед, некоторые отступили назад, выстроившись в формацию морской волны. Но даже после движения туда-сюда, никто не осмелился выйти вперед. Гэ Пансяо уже был очень смущен, думая про себя:

«В конце концов, есть у него люди или нет?»

Хотя Чан Гэн не осмеливался назвать себя умным, он обычно думал немного дальше, чем Гэ Пансяо.

Неожиданно в этот момент он был в таком же замешательстве, как и другой мальчик, он подумал: «В конце концов, он глухой или нет?»

Маршал Гу, которого было так же трудно прочитать, как лабиринт, ярко рассмеялся и направился к Хуан Цяо, просто игнорируя нерешительных солдат вокруг него:

«Если я правильно помню, учитель командира Хуана - Чэн Чжилу, кажется, дядя Вэй Вана? Почему в тот год, когда скончался бывший император, Вэй Ван не смог воспользоваться императорской охраной, теперь он хочет вместо этого воспользоваться морским путем?»

Чан Гэн вдруг вспомнил - когда Гу Юнь в том году отвез его обратно в столицу, он привел с собой половину батальона, и пусть они расположились снаружи, их мечи были направлены прямо на столицу. Когда они оба поспешили во дворец, то столкнулись с Вэй Ваном и наследным принцем, который теперь был нынешним императором, оба стояли на коленях перед покоями бывшего императора, Гу Юнь даже остановился, чтобы поприветствовать его.

Если подумать сейчас, то в этом приветствии скрывался гораздо более глубокий смысл.

Оказалось, что Вэй Ван уже тогда намеревался восстать, но был остановлен на своем пути благодаря тому, что Гу Юнь поспешил вернуться в столицу.

Когда Хуан Цяо услышал это, его словно молнией ударило, он тут же предположил, что его заговор раскрыт.

Тогда император уже давно заметил амбиции Вэй Вана, либо они были разоблачены на кем-то в столице, либо с их стороны были предатели - но это уже было не важно, он знал только, что Гу Юнь пришел, и с ним было покончено.

Конечно, даже в смерти Хуан Цяо никогда бы не понял, что Гу Юнь попросту использовал свое общее впечатление об отношениях некоторых военачальников при императорском дворе, удобно использовав его в своих интересах.

Глаза Гэ Пансяо расширились, и он задумался: «Что? Значит, маркиз догадался, что Вэй Ван хочет восстать?»

Рука Чан Гэна надавила на меч на его талии.

Хуан Цяо знал, что он уже обречен, единственный вариант, который у него остался, - это рискнуть своей жизнью. Он тут же закричал и бросился к Гу Юню.

В углу каюты несколько марионеток, с целью украшения, закричали одновременно, ревя и поднимая оружие в руках.

Чан Гэн взметнулся из-за спины маркиза Гу и заблокировал меч Хуан Цяо, прежде чем Гу Юнь сделал шаг, говоря низким голосом:

«Позвольте мне испытать навыки боевых искусств мастера».

Поскольку их хозяин выступил вперед, маленькие солдаты, стоявшие позади, не осмелились отступить, как бы они ни были напуганы, и бросились врассыпную в маленькую каюту.

Гэ Пансяо поспешно осмотрелся вокруг себя, но, не найдя ничего, чем можно было бы защититься, быстро последовал за Гу Юнем.

Гу Юнь держал перед собой клинок Дунъин, небрежно отводя назад замахнувшийся на него меч. Он улыбнулся и сказал: «Тсс, разве вы все не слышите?»

Его непредсказуемое актерское мастерство было еще более невероятным, чем реальные навыки боевого искусства в его руках, все не могли не попытаться слушать.

Длинный меч Чан Гэна пересек пространство между клинком Хуан Цяо. Молодой парень вскочил с пустым выражением лица, ударив ногой по талии Хуан Цяо, тот закричал, упав к ногам марионетки.

Железный монстр не мог отличить друзей от врагов, пытаясь разрубить любого, кого мог увидеть. Хуан Цяо изо всех сил пытался вырваться.

Звуки музыки в салоне не прекращались - никто не знал, о чем думала женщина, меняя песню с «Shi Mian Mai Fu» на «Feng Qiu Huang» (Фэн Цю Хуан).

*Ухаживание феникса, еще одна сольная пьеса для пипы.

Морские волны слегка плескались снаружи, Черные Орлы ревели, пролетая мимо, постепенно лица всех изменились.

Они услышали крики, свист и удары боевых барабанов!

Казалось, что со всех четырех сторон их окружали тысячи солдат.

Сердце Хуан Цяо было погружено в страх. В этот момент он не мог не вспомнить ужасающие легенды о Батальоне Сюань.

В тот год на северной границе, при бесконечных снежных вьюгах, пустыня, которая могла проглотить одного целиком, тянулась на тысячи миль, волки и овцы дрожали от страха вместе, а свирепый ветер принес с собой призрачную армию подземного мира. Они носили черные доспехи, и белые туманы катились за ними, прорываясь сквозь ветер, толкая вперед.

Демоны были в страхе, боги были напуганы.

В это время вдруг свет от рядов больших, скованных между собой Водных Драконов постепенно померк, все больше и больше кораблей погружались во тьму, и казалось, что в темноте появился непобедимый монстр, поглощающий линкоры, которые были не в состоянии дать отпор.

И солдаты, и воины Дунъина в равной степени впали в состояние хаоса. В воздухе взорвался большой фейерверк, осветив половину неба. Кто-то с острыми глазами воскликнул: «Железный Батальон Сюань!»

В остаточном свете фейерверка команда солдат, одетых в темные тяжелые доспехи, поднялась на борт корабля, человек, ведущий их, обернулся, его взгляд, казалось, содержал в себе молнии.

Чан Гэн вскочил с земли, нанося косой удар по Хуан Цяо. Глаза Гэ Пансяо двигались туда-сюда, он достал маленький железный шарик и покатил его к ногам Хуан Цяо: «Старший брат, позволь мне помочь тебе!»

Железный шар, казалось, мог ускоряться сам по себе. Бросившись под Хуан Цяо, шаги командира Хуана мгновенно превратились в беспорядок. Железный шар, казалось, сам по себе ускорился и с "шипением" устремился к ногам Хуан Цяо. Шаги Хуан Цяо внезапно запутались, и он беспорядочно заблокировал несколько ударов мечом.

Чан Гэн успешно нанес удар по его запястью, он закричал, падая на землю.

А маленький железный шар выкатился прямо из толпы, оторвался от палубы, издал свистящий звук, взлетая вверх, и взорвался в воздухе.

Чан Гэн вытянул руку и ткнул ножны меча в грудь приближающейся к нему марионетки. Как только он нажал на нее, марионетка издала несколько лязгающих звуков, а затем замерла на месте Чан Гэн: «Ифу, предводитель изменников был обуздан».

Гу Юнь рассмеялся: «Предводитель все еще в столице».

Затем он продолжил выходить из каюты, не обращая ни на кого внимания, но и остановить его никто не осмелился.

На палубе Гу Юнь выловил из кармана железный медальон размером с ладонь и подбросил его вверх, где орел поймал его вскинутой рукой.

"Лидер мятежников схвачен, вот Талисман Железного Тигра Сюань, если кто-нибудь из солдат Цзяннаньского флота увидит этот приказ, если они оставят тьму и обратятся к свету, их не будут винить".

Эмблема Черного Тигра была подарена маркизу Гу императором Ву. В критические моменты он мог командовать семью основными военными фракциями. Всего их было три: одна в руках Гу Юня, одна в императорском дворе, и одна в руках императора.

Более тридцати Механиков, которые ранее были заперты, отключили питание всех Драконов. Никто не мог ни с кем связаться. Более половины рядовых солдат в силах восстания были из флота, привезенного Хуан Цяо, остальные были самовольными солдатами, которых они завербовали.

Услышав призыв солдата Орла к сдаче, они мгновенно впали в суматоху. Некоторые упорно сопротивлялись, некоторые дезертировали на месте. Но большинство из них были в растерянности, что делать. Испуганным людям Дунъина пришлось взять инициативу в свои руки и действовать первыми, чтобы одержать верх, внезапно напав на товарищей со своей стороны.

Главный флот был ярко освещен, и Чан Гэн вытолкнул связанного Хуан Цяо. Повстанцы на корабле увидели, что их преимущество потеряно, и тут же бросили оружие.

Невозмутимая дама-музыкант все еще играла на своем инструменте, она сменила большое количество песен, все из которых были очень хорошо исполнены.

Лицо Гу Юня казалось спокойным и непоколебимым под слабым мерцанием света, Чан Гэн смотрел на него в замешательстве. С одной стороны, он был уверен, что он, должно быть, уже много раз проходил через подобную ситуацию, с другой стороны, он не мог не задаться вопросом, откуда взялись солдаты Железного Батальона.

Двух или трех Черных Орлов было легко спрятать, но можно ли то же самое сказать о солдатах лагеря Сюань?

Более того, как ему удалось привести сюда солдат из северо-западной пустыни?

Он только притворялся глухим? Или он притворялся, что ясно слышит?

На мгновение даже Чан Гэн не мог отделаться от ощущения, что Гу Юнь уже очень давно знал, что Вэй Ван положил глаз на Восточное море, он только ждал, когда они будут готовы, чтобы пожать всех как урожай.

Издалека донесся знакомый гул - Яо Чжэнь наконец-то мобилизовал цзяннаньский морской отряд. Гигантские Драконы вышли в море, и фигура Змея уже стала видна вдали.

Гу Юнь и Черные Орлы в небе полагались на простые жесты рук для общения. Один из них получил его приказ, вынес Эмблему Черного Тигра и полетел в сторону Змея, приветствуя войска, приведенные Яо Чжэнем.

Хуан Цяо крепко закрыл глаза - их возможность ушла.

Бесконечная музыка, наконец, прекратилась, музыкантша вышла из кабины, держа в руках свой инструмент, бросив взгляд на Хуан Цяо.

Хуан Цяо бросил на нее взгляд и крикнул: «Чэнь Цинсюй, даже ты готова предать меня?»

Чэнь Цинсюй бросила на него непонимающий взгляд и прошла мимо него с пустым лицом. Ее лицо напоминало маску - без выражения, когда она наливала вино, без выражения, когда играла музыка, без выражения, когда началась драка, без выражения, даже когда ее спрашивали.

Она медленно подошла к Гу Юню и поприветствовала: «Господин маркиз…»

Гу Юнь отбросил свое высокомерие: «Благодарю вас, госпожа Чэнь, за помощь, могу я спросить, какие у вас отношения с мастером Чэнь Жуо...»

Чэнь Жуо был тем самым старым врачом, который много лет назад выписал ему лекарство.

«Это мой дедушка», - затем Чэнь Цинсюй высказала предположение. «Морской бриз сильный, Маркизу следует переместиться внутрь каюты».

Гу Юнь знал, что она напоминает ему о побочном эффекте лекарства - сильной головной боли, он ничего не ответил, только улыбнулся.

Чэнь Цинсюй видела, что он не слушает, она тоже больше ничего не сказала, она подняла свое платье, чтобы отдать дань вежливости: «Я молюсь, чтобы был мир и процветание, чтобы люди жили сотни лет».

Гу Юнь снова сказала: «Спасибо».

Чэнь Цинсюй повернулась, чтобы сойти с корабля. Возможно, уже уставшая от исполнения музыки, она не обращала никакого внимания на группы повстанцев, которые в данный момент сражались между собой.

Гэ Пансяо: «О, на том конце так много людей, как эта сестра сможет пройти мимо них?»

Гу Юнь нахмурился, как раз в тот момент, когда он собирался остановить её, они увидели, как человек Дунъина внезапно рванул вперёд по канатной дороге, открыл рот и выплюнул скрытую стрелу.

Черный Орел, летящий высоко, тут же выстрелил в его сторону, и человек Дунъина упал в море. Шаги Чэнь Цинсюй сместились, казалось, будто она танцует в ритме канатной дороги. Стрела убийцы Дунъина издала звонкий звук, столкнувшись с металлической цепью, и пролетела мимо нее. Но ее глаза даже ни разу не поднялись, и она продолжала удаляться, словно призрак.

Гэ Пансяо: «...»

Конечно, все виды уродов в этом мире выходили из Павильона Линь Юань.

Когда прибыли Гигантские Змеи и Драконы, повстанцы уже почти выдохлись. Отряды Орла следили за пленниками на главном корабле, а имперская армия начала убирать последствия.

Солдат в черных доспехах поспешил на главный корабль. После того как его защитная маска была снята, Чан Гэн был шокирован, обнаружив, что этот человек - мастер Ляо Жань.

Однако мастерство учителя в обращении с доспехами было даже не таким адекватным, как у варваров, совершивших набег на город Яньхуэй. Хотя он смог достичь бесконечной силы благодаря помощи механизмов, его шаги были неуклюжими. Он не мог должным образом контролировать количество силы, его движения напоминали большого и неуклюжего кролика, и он хватался за мачту, чтобы стоять, почти прямо стоя на коленях.

Если присмотреться, цвет его 'Черной брони' слегка потускнел, обнажив белый металлический цвет под ней, его тело даже несло рыбный запах.

Таким образом, «Железный Батальон Сюань», который только что до смерти напугал силы восстания, оказался именно вот этим вот солдатом.

Откуда взялся этот крик? Кто-то же кричал, но не Ляо Жань?

Чан Гэн тихо заскрипел зубами, чувствуя, что Гу Юнь снова его обманул.

Ляо Жань изо всех сил напрягал две механические руки, желая сделать несколько знаков, но не в состоянии хорошо контролировать броню, суставы пальцев не могли быть согнуты, они могли только дрожать, как ламинария, и никто не был в состоянии понять его.

Он пытался подавать знаки до седьмого пота, продолжая бороться в тяжелой броне.

Гэ Пансяо в недоумении сказал: «Господин маркиз, у учителя, похоже, срочная военная ситуация, о которой нужно сообщить».

Гу Юнь повернулся, чтобы слегка взглянуть на него: «Ничего страшного, этот идиот просто не может выйти, пойди помоги ему открыть доспехи снаружи».

Гэ Пансяо: «...»

Монах, который был заперт в Тяжелой Броне, невинно посмотрел на него. Гэ Пансяо глубоко вздохнул: «Учитель, разве ты не владеешь всеми видами стальных доспехов?»

Монах был не в состоянии говорить, язык жестов ему тоже не удавался. Он мог только использовать свои необычайно живые глаза, чтобы попытаться передать свою мысль: Знание не равно мастерству, монах не предназначен для использования на поле боя.

Гэ Пансяо и Чан Гэн вместе помогли ему снять тяжелые доспехи, откуда вывалился монах Ляо Жань, он даже не стал подправлять свой внешний вид, а сразу же предстал перед Гу Юнем и со всей серьезностью начертал: «Маршал, Цзяннаньский флот прибыл, мастер Яо уже на «Воздушном змее», несмотря ни на что, вам следует переместиться внутрь каюты, чтобы немного отдохнуть».

Чан Гэн был удивлен, он смог почувствовать что-то в этом предложении, он внезапно повернул голову и посмотрел на Гу Юня, который оставался таким же обычным, как и раньше.

Гу Юнь тоже не настаивал на том, чтобы остаться. Он издал звук согласия, посмотрев на клинок Дунъина, который он подобрал раньше, и медленно пошел обратно. Чан Гэн поспешил догнать его.

В этот момент змееподобный человек Дунъина использовал тень, чтобы бесшумно приблизиться к палубе, острые лезвия внутри железного браслета слабо сверкнули. Змееподобный человек показал искаженную улыбку, и в тот момент, когда Гу Юнь собирался войти в каюту, его пара железных браслетов активировалась одновременно, выстрелив шестью лезвиями в сторону Гу Юня.

Черный Орел зарычал, и тут же полетел вниз.

Чан Гэн был ошеломлен и инстинктивно бросился вперед, чтобы защитить его. Сила морского бриза, рассекаемого острым оружием, уже вошла в контакт с Гу Юнем.

Он протянул руку, схватился за Чан Гэна и оттащил его на несколько шагов, выбросив вперед клинок Дунъина. Три лезвия мгновенно разрезали клинок на три части при столкновении. Гу Юнь вскинул руку, его широкий рукав полетел, толкая Чан Гэна, и он откатился в сторону. Лезвие прорезала черную полоску ткани, стягивающую его волосы, а человек-змея был немедленно застрелен пролетающим над ним отрядом Орлов.

Гу Юнь просто не удостоил этот эпизод своим вниманием. Он похлопал Чан Гэна и сказал с безразличием: «Просто рыба, вырвавшаяся из сети, ничего страшного».

Он оперся на плечо Чан Гэна, намереваясь встать. Кто бы мог знать, что в этот момент его ноги споткнутся?

Чан Гэн в испуге бросился ловить его, но, случайно коснувшись его спины, он обнаружил, что одежда Гу Юня ощущается так, словно его только что выловили из воды - его спина насквозь промокла от холодного пота.

Глава 35 - Тяжесть на сердце

Гу Юнь специально старался выровнять дыхание, но в итоге его тело продолжало непроизвольно дрожать после каждого вдоха. Сейчас, когда он стоял, как мачта, остальные не могли этого заметить. Но когда Чан Гэн держал его на руках, он чувствовал, что какая-то острая боль вот-вот вырвется из его тела.

Гу Юнь слегка запыхался, между его бровей появилась трудноуловимая морщинка. Он небрежно улыбнулся Чан Гэну: "Не бойся, это просто человек Дунъина, позволь мне погладить тебя по голове, не нужно бояться. Не держи меня так крепко."

Чан Гэн: ...

Он почувствовал боль и желание убить его одновременно.

Гу Юнь поддержал себя, используя ножны клинка Дунъин, и снова встал. На тыльной стороне его бледной руки виднелись синие кровеносные сосуды, казалось, что они могут вырваться из-под кожи.

В чаше с вином, которую дала ему Чэнь Цин Сюй, было его обычное лекарство, Гу Юнь мог сразу определить это по одному запаху. Он колебался между "ослеп и оглох" и "сильно болит голова, но ясно вижу" - конечно, был выбран последний вариант.

На самом деле, даже если он не примет лекарство, это не будет проблемой. В конце концов, Гу Юнь не знал заранее, что "музыкант" из павильона Линь Юань на самом деле внучка доктора Чэна, но когда перед ним поставили чашу с лекарством, он не мог побороть желание восстановить контроль над своим телом.

Гу Юнь мог признать, что Шэнь И был прав, он знал, что однажды он должен научиться жить в мире с этим сломанным телом, но понять это было одно, Гу Юнь все еще не мог применить это на практике.

Даже если он знал, что, не полагаясь на зрение и слух, он сможет жить без каких-либо препятствий. Даже если он в глубине души понимал, что любая болезнь, если к ней привыкнуть, перестанет считаться болезнью.

Однако по этой причине старый маркиз лишил его самых беззаботных лет детства. Хотя прошли времена и все изменилось, старая обида все еще оставалась трудноизгладимой.

Такую трудность можно было постепенно разрешить, и подождать, пока время даст на все ответ - на самом деле, за последние несколько лет, когда он научился хорошо жить вместе с Чан Гэном, обида Гу Юня на предыдущее поколение сильно растаяла, хотя он, конечно, не стал бы обращаться с Чан Гэном так жестоко, как это делал старый маркиз, но он мог постепенно понять отцовское сердце старого маркиза того времени.

Вся ненависть и обида в мире, в основном, может быть решена путем попытки забыть, другое дело - поставить себя на их место, чтобы стремиться к взаимопониманию.

Чанг Гэн стиснул зубы: "Нет".

Он не только не отпустил его, но даже крепче прижал к себе, держась за него изо всех сил, почти как будто заставляя себя приблизиться к Гу Юню, и двинулся внутрь кабины.

Гу Юнь сказал: "Когда ты придумал новый способ вести себя неподобающе?"

Чан Гэн повернул слова другого как насмешку: "Меня до смерти напугали люди Дунъина".

Гу Юнь: "..."

Чан Гэн подумал про себя: "Оставайся спокойным, оставайся спокойным".

Он отчаянно заставил себя успокоиться и помог принять относительно удобную позу для Гу Юня.

Чан Гэн нахмурился, глядя на лицо Гу Юня. Он понизил голос и прошептал: "Ифу, что тебя беспокоит?"

Гу Юнь знал, что не сможет скрыть это от него. Он размышлял некоторое время, а затем решил разыграть грязный трюк. Он поманил Чан Гэна пальцем.

Чан Гэн послушно подошел ближе.

Гу Юнь прошептал: "Нерегулярные месячные, боли в животе".

Чан Гэн сначала не мог отреагировать: "Что?"

Он понял это только после того, как спросил. Лицо мальчика мгновенно покраснело. Неизвестно, от чего это произошло - от смущения или от гнева.

У Гу Юня сейчас раскалывалась голова, и он желал только одного - удариться головой о стену. Видя, что смущенный Чан Гэн слишком очарователен он рассмеялся, пытаясь сдержать боль. Развлекаясь и терзаясь, он тоже немного смягчил боль.

Глаза Чан Гэна, казалось, могли извергнуть огонь, он в гневе сверлил его взглядом.

Гу Юнь был хорошо знаком с процедурой "подразнил-погладил". Он кашлянул, а затем серьезно сказал: "У меня не было времени поужинать, после того, как я выпил чашу холодного вина от госпожи Чэн, у меня немного болел живот, ничего страшного".

Это звучало немного более разумно. Но для людей, которые провели годы в армии, которым не доводилось иметь опыта нерегулярного питания, что такое пропустить один прием пищи?

А для тех, у кого кожа особенно толстая и прочная, как у великого маршала Гу, как он мог бесстыдно вести себя, как будто он слабый и нежный?

Усилия Чан Гэна сохранять спокойствие были полностью разрушены, его гнев быстро разгорелся: "Гу Шилю, ты..."

"Ты" надолго повисло в воздухе, он не мог придумать, что сказать дальше.

Гу Юнь внезапно улыбнулся, поднял руку и погладил Чан Гэна по голове: "Что, вырос и уже понял, что нужно любить своего Ифу? Твоя любовь не пропадет даром".

Его рука была огромной, как небо, пламя гнева в сердце Чан Гэна погасло в мгновение ока, оставив после себя лишь незначительный след дыма, испарившись в его беспомощности и бессилии.

Чан Гэн подумал: "Только Бог мог любить тебя, из твоих уст не исходит ни слова правды. Почему я должен зря  переживать? С тобой бы все равно ничего не случилось".

Однако страдальческое лицо Гу Юя вызывало у него боль, пронзая глаза, и Чан Гэн мог контролировать, что он говорит и что думает, но он не мог контролировать свое беспокойство и тревогу.

Подувшись некоторое время, он вздохнул, повернулся, обошел вокруг большого кресла и начал помогать массировать виски Гу Юня, его движения казались вполне профессиональными.

Чан Гэн увидел, что плечи Гу Юня начали расслабляться. Вообще, если не было боли в области груди и живота, то конечности могли быть активными, как обычно. Он подумал, что небольшие легкие травмы на руках и ногах не смогут причинить ему сильную боль.

После раздумий остался только один ответ - головная боль: Чан Гэн вспомнил, что подобное уже случалось однажды, когда они путешествовали из города Яньхуэй в столицу.

Давясь, он не мог удержаться от насмешки: "Ифу сказал мне в прошлый раз, что у тебя мигрень, ты уже забыл?"

Гу Юнь: "..."

Он действительно забыл, он говорил бесчисленное количество лжи в этой жизни. Если бы он четко помнил каждую из них, то, вероятно, не осталось бы места, чтобы вписать что-нибудь еще.

Чан Гэн: "Ну и как?"

Гу Юнь: "Голова тоже болит, не потому ли, что я посвятил себя Великой Лян до такой степени, что заболел?"

Даже такие слова можно было произнести не краснея ~ Чан Гэн признал себя побежденным, его гнев полностью исчез.

После того, как Гу Юнь закончил говорить, он использовал старый трюк "заснуть, как только голова коснется подушки" и наслаждался услугами Чан Гэна с закрытыми глазами. К сожалению, ситуация снаружи еще не была урегулирована. Ему приходилось постоянно держать ухо востро и он не решился погрузиться в глубокий сон.

Сначала Чан Гэн полностью сосредоточился на надавливании на акупунктурные точки, но через некоторое время его взгляд не мог не упасть на лицо Гу Юня.

Для тех, кого привыкли видеть, красивым или некрасивым, не было особой разницы. Даже несмотря на завораживающую внешность монаха, после долгого общения с ним он почувствовал, что тот ничем не отличается от дяди Вана из поместья маркиза - о, дядя Ван даже больше внимания уделял чистоте, чем монах.

Только Гу Юнь был исключением.

Волосы Гу Юня были рассыпаны по плечам из-за убийцы, который разрезал ленту, и у него не было времени, чтобы связать их снова, и он забросил их на плечи, чтобы они струились как текущая вода.

Чан Гэн долго смотрел на него, решительно подавляя образы из своих прошлых снов, которые невольно вырвались из оков и поднялись в его сознании. Если бы он не сдержался, эти воспоминания еще больше вторглись бы в его сознание, создав длинную и затянувшуюся иллюзию.

Каждый раз, когда дело доходило до этого, он насильно прерывал свои мысли, как во время схватки с Костью Нечистоты, и вспоминал бессмысленные стихи из буддийского писания, которым научил его Ляо Жань, и повторял их в глубине души снова и снова, словно точильный камень, многократно скрежещущий по его сердцу.

Но этот трюк почему-то вдруг не сработал. Возможно, весь самоконтроль Чан Гэна был потрачен на сдерживание гнева, и его мысли вдруг понеслись вскачь, как лошадь, вырвавшаяся из узды.

Кость Нечистоты внутри его тела соткала для него абсурдную и неописуемую фантазию.

Ему казалось, что он наклоняется и целует лоб Гу Юня, брови, переносицу... вплоть до губ. Его губы должны быть не очень мягкими и не очень сладкими, возможно, они были горькими, как лекарственный аромат, всегда остающийся на его теле, или, возможно, они были бы на вкус как вино, Чан Гэн даже хотел укусить его.

С появлением этой мысли, сладкий и ржавый вкус крови, казалось, сразу же появился, задерживаясь на его зубах и губах, Чан Гэн сильно вздрогнул.

Он вернулся к реальности и обнаружил, что стоит за креслом Гу Юня, а кончик его языка прикушен им самим.

В следующую секунду Чан Гэн понял, что его пальцы все еще остаются на голове Гу Юня. Он тут же отдернул их, как будто они были горячими.

На мгновение он замер в оцепенении, а затем с тревогой прошептал: "Ифу?"

Гу Юнь крепко спал, он не открывал глаз и не видел слабого кроваво-красного блеска в глазах Чан Гэна.

Чан Гэн глубокомысленно посмотрел на него, затем подобрал свой меч и выбежал из каюты.

Снаружи дул яростный морской бриз, черные орлы летали рядом с главным кораблем, охраняя его, а официальный Цзяннаньский флот под командованием Яо Чжэня зачищал поле боя.

Люди Дунъина разбегались во все стороны, прыгая прямо в море, готовые сесть в маленькие лодки или уплыть. Морские Драконы с четырех сторон уже приготовили темную сеть в воде. За короткий промежуток времени им удалось поймать этих рыб, попавших в сеть.

Хуан Цяо лично привели к Яо Чжэню. Яо Чжэнь, казалось, глубоко задумался, наклонившись, чтобы что-то сказать другому.

Эта стремительная цепь событий попала в поле зрения Чан Гэна, но не проникла в его сознание. Жгучий жар на его лице медленно рассеивался под дуновением морского бриза.

Холодный и пустынный воздух моря был подобен язве, проедающей путь в его мозг, сверлящей его кости, горький холод мог прорезать его плоть. Чан Гэн посмотрел на море и выругался про себя: "Ты - низкое животное".

Он подумал, что больше не сможет оставаться ни в поместье, ни рядом с Гу Юнем.

[Два дня спустя, в поместье мастера Яо.]

Во дворе распустились персиковые цветы, пар смешивался с приятным ароматом, обдувающим лицо. Гу Юнь сидел у окна и ел дынные семечки, ожидая, пока Яо Чжэнь напишет отчет. Опасаясь, что со стороны столицы могут быть изменения, срочный отчет уже был отправлен первым.

Столица блокировала новости, но у всех сторон есть свои глаза и уши. Некоторые слова уже просочились - говорили, что император в ярости и приказал императорской гвардии окружить Вэй Вана. Вэй Ван намеревался бежать из столицы ночью, но был пойман, когда добирался до ворот Де Шэн. О том, как с ним поступили после этого, ничего не известно.

На данный момент пыль в Цзяннани улеглась, нужно было написать еще один отчет, объяснив императору причину и следствие.

Яо Чжэнь, с лицом, как будто ему не хватало сна, отложил перо: "Господин маркиз, что нам делать в этой ситуации?"

Гу Юнь небрежно ответил: "Просто скажите, что господин инспектор узнал о странных происшествиях на море, тайно послал людей, чтобы тщательно наблюдать, и разгромил план мятежников до того, как он мог быть приведен в исполнение".

Яо Чжэнь: "Нет, нет, я ученый, у меня была воздушная болезнь на "Воздушном змее", морская болезнь на "Драконе", тошнота на протяжении всего пути. Я не обладаю ни навыками, ни талантами. Естественно, что только маркиз может войти в ряды врагов и переломить ход событий".

Гу Юнь улыбнулся и сказал: "Маркиз? Маркиз Гу сейчас находится на северо-западе, смог ли он переместиться сюда? С другой стороны, я слышал, что мастер Яо был очень находчив, приказав солдатам облачиться в Черные Доспехи, шокировал мятежников и заставил их сражаться между собой. Такие методы ведения дел достойны восхищения".

Яо Чжэнь чуть не заплакал: "Я не могу этого сделать, пожалуйста, не делайте мне больно".

Мастеру Яо в этом году исполнилось тридцать шесть лет. Это был самый благополучный возраст для мужчины. Он отрастил усы и от природы родился с умным и способным лицом; карьера этого человека в качестве чиновника на протяжении половины его жизни всегда была сопряжена со многими взлетами и падениями, с самого начала он приклеился к этой земле изобилия рыбы и риса, но так и не добился никакого величия. Его особенностью было спать по целому дню.

Поэтому, возможно, большинство людей забыли его происхождение: в 12-м году правления Юань Хэ учитель Гу Юня, Линь Мо Сэнь, который в то время был еще жив, был главным экзаменатором на императорской экзаменационной сессии.

Наткнувшись на сочинение Яо Чжэня, он не смог удержаться от того, чтобы не хлопнуть по столу от похвалы. Он представил его императору Юань Хэ, и Его Величество лично назначил его Чжуан Юаньланем*.

*Титул для того, кто набрал наибольшее количество баллов на императорских экзаменах.

Гу Юнь сказал с глубоким смыслом: "Вы подавили восстание на Восточном море, устранили большую битву, которая могла поставить под угрозу районы чрезвычайной важности, вам не нужен даже такой большой подвиг? В будущем вы будете готовы выйти в мир с властью в руках".

Яо Чжэнь горько улыбнулся: "Разве талантливый человек получал бы такую зарплату? У меня нет ни таланта, ни добродетели, я только надеюсь найти хорошее место для старости в будущем, как я могу обладать навыками, чтобы перевернуть ход событий, пусть маркиз пощадит этого ничтожного чиновника."

Гу Юнь: "Я даже хочу доложить Его Величеству, чтобы он отправил вас на северо-запад, чтобы вы стали инспектором войск".

Яо Чжэнь подпер голову рукой и сказал: "У меня еще есть пожилая мать старше восьмидесяти лет и маленькие дети, которые ждут, чтобы их накормили. Я прошу господина Маркиза пощадить жизнь этой собаки. Вы можете взять любые предметы из моего дома".

Гу Юнь: ….

"Господин маркиз, как насчет этого, ведь это дело произошло здесь. Губернатор Лян Цзян* - господин Чжоу - определенно не сможет избежать вмешательства. Я должен обсудить это с ним".

*Лян Цзян относится и к Цзяннани, и к Цзянси.

Яо Чжэнь извиняюще улыбнулся, видя, что выражение лица Гу Юня не очень хорошее, он быстро добавил фразу,

"Верно, есть еще и молодой принц. Его Высочество путешествовал в Цзяннань и случайно наткнулся на повстанческие силы, захватившие группу механиков. Став свидетелем таких злодеяний, он в одиночку пробрался на их базу, помогая нашим силам изнутри, и лично поймал их лидера. Видите, звучит героически и правдоподобно?"

Услышав эти слова, Гу Юнь больше ничего не сказал.

По поводу происхождения Чан Гэна, хотя Его Величество и не высказал своего мнения прямо, можно было с уверенностью сказать, что он будет испытывать недобрые чувства. Теперь, когда дело касалось Вэй Вана, Его Величество, должно быть, чувствовал себя сильно разочарованным. Если бы после этого он обратил свой взор на нежеланного младшего брата, который теперь явно стоял на его стороне, то, возможно, решил бы забыть об обидах старшего поколения.

Чан Гэн приближался к возрасту наследования королевского статуса. Если он сможет добиться благосклонности Его Величества, то это будет лучше для его будущего.

Гу Юнь взвесил этот вариант, а затем с досадой посмотрел на Яо Чжэня. Этот человек действительно был очень талантлив.

В противном случае ему было бы трудно поддерживать длительную дружбу с маркизом Гу после того, как он встретился с ним всего один раз, но также было верно и то, что он не стремился к самосовершенствованию.

Все, к чему он стремился в жизни, - это иметь возможность есть и спать, а весь свой интеллект направить на то, чтобы выгораживать других.

Яо Чжэнь улыбнулся и снова спросил: "Господин маркиз, что вы думаете?"

Гу Юню было лень обсуждать это дальше, он закатил глаза и ушел.

Он намеревался тихо покинуть Цзяннань. В этом деле и павильон Линь Юань, и Железный батальон Сюань приложили усилия, но обеим сторонам было неудобно заявлять о себе. Как все это красиво обставить, они могли полагаться только на перо Яо Чжэня.

Когда Гу Юнь открыл дверь, он увидел, что Чан Гэн в настоящее время делает бамбуковую флейту во дворе. Вокруг него собрались Гэ Пансяо, Цао Нянцзы и две маленькие дочери мастера Яо.

Чан Гэн умело, аккуратно и терпеливо делал флейту для каждого из них. Его поделка выглядела вполне прилично, две маленькие девочки, которым еще не исполнилось и десяти лет, радостно прыгали вокруг него.

Гу Юнь снова был в хорошем настроении, когда увидел Чан Гэна. Хотя он никогда не говорил об этом вслух, он всегда надеялся, что Чан Гэн вырастет умным и ловким юношей, но не будет тщеславным, а скорее, праведным и доброжелательным, но не лишенным решительности, не таким слабовольным, как его отец, но и не таким экстремальным, как его мать.

Человек, которым вырос Чан Гэн, был именно таким, каким он хотел его видеть.

Даже внешность он унаследовал от своих родителей.

Он подошел, взял из рук Чан Гэна флейту, которая только начинала обретать форму, и улыбнулся: "А для меня есть?"

Расслабленная улыбка на лице Чан Гэна исчезла. Он взял флейту обратно и передал ее маленькой девочке, которая с нетерпением ждала в сторонке: "Это просто игрушка для маленьких детей, мастерство грубое и уродливое. Ифу, пожалуйста, не смейся надо мной".

Гу Юнь: ....

Он молча смотрел на флейту в руке маленькой девочки и думал: "Я хочу ее".

Ребенок, ростом не дотягивающий до Гу Юня, спрятал руки за спину и пристально посмотрел на него.

Чан Гэн отложил инструменты и жестом велел Гэ Пансяо отвести двух девочек в другое место поиграть, а сам встал и пошел за Гу Юнем: "Ифу собирается вернуться в Западные регионы?"

Гу Юнь: "Мм, ты вернешься в столицу, чтобы встретиться с Его Величеством, Чжун Цзе научит тебя всему, что тебе нужно сказать, не волнуйся".

Чан Гэн молча кивнул.

"На этот раз ты оказал дворцу большую услугу, император может даже предложить тебе награду", - сказал Гу Юнь. "Он может разрешить тебе приходить ко двору, чтобы слушать о политических делах. Если ты упомянешь об этом, он может даже разрешить тебе приехать на северо-запад, чтобы найти меня".

После встречи с Чан Гэном в этом году, маркиз Гу осознал, что он уже вырос в зрелого молодого человека, который не дрогнул перед лицом опасности. Его прошлогоднее ребячество исчезло. Гу Юнь стал более снисходительно относиться к идее взять его с собой на северо-запад.

На данный момент ситуация там была спокойной. Гу Юнь решил взять Чан Гэна с собой, чтобы тот научился чему-то новому. Ведь даже ничего не делая, после возвращения в столицу Чан Гэн все равно сможет считать эту заслугу своей.

Когда Гу Юнь уезжал из дома, Чан Гэн мечтал только об одном - отправиться с ним на северо-запад. Гу Юнь подумал, что теперь, когда он наконец-то получит то, что хотел, он, по крайней мере, будет счастлив и рад.

Неожиданно Чан Гэн остановил свои шаги, он замолчал на мгновение, а затем сказал:

"Ифу, я больше не хочу ехать в Западные регионы".

Глава 36 - Разные дороги

Гу Юнь был поражен, это было совсем не то, что он ожидал: "Почему?"

Чан Гэн резонно ответил: "Западные регионы и так охраняются Железным батальоном Сюань, а моё присутствие там только создаст ещё больше проблем, кроме того, я ещё и побеспокою тебя, чтобы ты подделал для меня ложные военные заслуги, без всякого смысла."

Хотя это тоже было намерением Гу Юня, но после того, как Чан Гэн раскрыл его, он все равно почувствовал себя так, будто на него плеснули холодной водой. Он едва смог сохранить спокойное выражение лица и сказал:

"Тогда... все в порядке, ты мог бы сейчас вернуться в столицу, чтобы узнать больше о политике, это тоже неплохо. У моего старого учителя есть еще несколько учеников, ты мог бы пойти и присоединиться к ним и..."

Чан Гэн: "Разве это не одно и то же?"

Во время разговора он посмотрел в конец узкого коридора, яркий золотой солнечный свет освещал сад, полный бесчисленных цветущих весенних цветов.

Однако, по словам слуг из поместья Яо, хотя цветы сейчас выглядели самыми пышными, на самом деле период цветения длился всего от десяти дней до полумесяца, и пройдет совсем немного времени, прежде чем они завянут.

К счастью, они цвели здесь, в саду, но если бы они росли в пустынных горах, они могли бы только тихо показывать свою красоту, а затем незаметно увядать на земле. Их жизнь и смерть разделяло бы лишь мгновение, окруженные лишь несколькими бездумными птицами и животными: кто бы мог их понять? Кому было бы дело до их начала и конца?

Цветы были такими же недолговечными как и многие ненужные человеческие чувства, возникающие против воли, будь то ненависть или любовь.

Чан Гэн сказал: "Ифу, вокруг мастера Ляо Рана много одаренных людей. Я хочу путешествовать с ним, но я не буду откладывать процесс чтения и тренировки..."

Что за бред?

Не успел он договорить, как Гу Юнь уже перебил его, его выражение лица потемнело:

"Нет."

Чан Гэн повернулся и молча посмотрел на него.

В глазах юноши, стоявшего спиной к свету, скрывались необъяснимые вещи, которые Гу Юнь никогда раньше не замечал. В этот раз, увидев это, он слегка опешил.

Он сразу же понял, что его тон голоса был немного резким, он смягчил свое выражение лица и сказал:

"Если ты хочешь пойти развлечься, подожди, когда вернешься в столицу, попроси дядюшку Вана, чтобы он выделил несколько охранников из поместья, чтобы они сопровождали тебя. Но есть одно но: тебе не разрешается посещать места, где нет императорской почтовой станции. Каждый раз, когда ты будешь прибывать на станцию, ты должен посылать мне письмо с сообщением о своих делах и о том, что ты в полной безопасности".

Чан Гэн слабо сказал: «Хорошо одеваться, есть досыта, повсюду быть под присмотром слуг, разве так можно увидеть мир и почувствовать жизнь? В таком случае, мне просто можно иногда возникать благовония в храме Ху Го вместе с аристократическими отпрысками, экономя свои силы и деньги Ифу, ибо какая разница?»

Гу Юнь: "..."

Этот парень действительно научился перечить ему!

Он также дополнил свой ответ цветистым и хорошо скрытым сарказмом!

Хорошее настроение Гу Юня от прекрасных весенних пейзажей Цзяннани рассеялось. Он подумал: "Как он может не слушаться меня, неужели я его слишком баловал?"

Его тон стал звучать нетерпеливо: "Земля огромная, люди злые, что ты можешь с этим сделать? Этот монах не может постоять даже за себя, и предпочитает сбегать, ну, или просить еду. Если с тобой что-то случится во время путешествия с ним, как бы я смог объяснить это покойному императору?"

"Ах", - равнодушно подумал Чан Гэн. "Это все только из-за необходимости объясняться с бывшим императором? Если бы он узнал, что я был всего лишь жалким внебрачным ребенком, которого родила неизвестная никому Сю Нян, и использовала, чтобы запутать королевскую родословную, он был бы в ярости до такой степени, что вернулся бы к жизни только для того, чтобы убить меня."

Каждый раз, когда он смотрел на Гу Юня, он чувствовал, что его сердце кромсает острый нож, его грех становился все тяжелее и тяжелее, он не желал ничего, кроме как немедленно бежать. Но Гу Юнь продолжал крепко держать его и не хотел отпускать.

В скрытом от Гу Юня потайном уголке сердца Чан Гэна на короткое время зародилась иррациональная и затяжная ненависть к нему, но, к счастью, он быстро пришел в себя.

Чан Гэн отвел глаза от Гу Юня и спокойно сказал: "Ифу сказал мне несколько дней назад, что какой бы путь я ни выбрал, все будет хорошо, если это будет путь, который я хочу для себя. Прошло всего несколько дней, а ты уже забрал свои слова обратно?"

Сердце Гу Юня вспыхнуло огнем: "Я сказал, что хочу, чтобы ты сам все тщательно обдумал, и ты называешь это "тщательно обдумать"?"

Чан Гэн: "Я действительно обдумал это".

"Нет, подумай еще раз! Найди меня после того, как хорошенько все обдумаешь". Гу Юнь не хотел ругать его на улице, а лишь сердито повернулся, чтобы уйти.

Чан Гэн смотрел вслед удаляющейся фигуре, нервно смахивающей лепестки цветов с плеча. Сзади послышались звуки шагов, и он смог определить, кто это, даже не поворачиваясь: "Учитель стал свидетелем этой неприятной сцены, мне жаль".

Вначале монах не осмелился появиться. После долгого колебания, увидев, что Гу Юнь ушел, он, наконец, с облегчением показал свое лицо и написал: "Маркиз имеет добрые намерения".

Чан Гэн посмотрел вниз на свои руки, они уже были покрыты тонким слоем мозолей, но на них еще не было шрамов.

Он равнодушно сказал: "Я не хочу становится жалким ничтожеством, которое может полагаться только на его доброту".

"Этот монах считает, что Ваше Высочество немного перегнул палку", - сказал Ляо Жань. "Даже великие святые, познавшие истину, в юном возрасте росли под руководством и защитой своих родителей. Если принять стандарт Вашего Высочества, не означает ли это, что все в этом мире ничтожны? Великие таланты расцветают поздно, и им нужно избегать высокомерия".

Чан Гэн не ответил, конечно же, он и не думал об этом.

Монах сказал: "Я рассмотрел выражение лица Вашего Высочества, яд, должно быть, уже проел путь к вашим костям".

Чан Гэн был потрясен; сначала он решил, что этот человек узнал о Кости Нечистоты в нем.

Однако монах продолжал говорить: "У каждого в сердце есть свой яд, он может быть тяжелым и поверхностным, но в возрасте Вашего Высочества не стоит действовать так опрометчиво и надумывать лишнего."

Чан Гэн грустно улыбнулся: "Много ли учитель понимает?"

Он всегда чувствовал, что все вокруг него - королевский статус, фальшивая личность, ... все это было украдено для него Сю Нян. Однажды кто-то поймет, что он их недостоин, откроет правду, и он потеряет все.

Беспокойство и тревога стали привычными, поэтому Чан Гэн всегда чувствовал, что в этой столице он всего лишь чужак.

Гу Юнь всегда стоял горой за Четвертого Принца, планировал для него будущее, но Чан Гэн обнаружил, что не способен пожертвовать своим сердцем ради этого светлого будущего.

Каждый день, глядя в зеркало, он понимал, что является "земляным драконом*", ворочающимся в грязи. Но другие пытались приделать ему рога и чешую, изо всех сил стараясь превратить его в настоящего дракона. Но даже с большим количеством украшений, в конце концов, он оставался червем, который никогда не мог достичь уровня благородства.

[*другой способ называть червей.]

В этом случае лучше было отдалиться от маркиза сейчас, чтобы избежать неловкости в будущем.

Вот только личность Гу Юня… все радости и горести, которые принес ему этот человек, были словно высечены в гостях Чан Гэна, в том, что он чувствовал не было ни единого намека на неискренность. Он не мог обмануть себя и сказать, что сможет легко отпустить его, просто он был глубоко убежден, что он недостоин места рядом с ним.

Чан Гэн не стал долго себя отчитывать, вскоре он снова собрался с силами и спросил:

"Ах, да, учитель, я всегда хотел спросить вас, в конце концов, болезнь, которая была у моего Ифу, в чем именно она заключается? Его поведение во время путешествия к Восточному морю было очень странным, но он отказывался мне говорить".

Монах поспешно покачал головой: "Амитабха, этот монах не осмеливается обсуждать это".

Чан Гэн нахмурился. "Он хорохорился, несмотря на плохое самочувствие, а учитель все равно помогал ему, почему?»

"Маркиз не из тех, кто рискует без причины". Он улыбнулся. "Если он не хочет говорить об этом, то не потому, что боится, что другие узнают о его слабостях, а, возможно, потому, что это вросшая чешуя на его теле и яд в его сердце - у кого же хватит дерзости коснуться самого сокровенного в личности маркиза Гу? Ваше Высочество, пожалуйста, пощадите жизнь этого монаха".

Чан Гэн нахмурился в раздумье.

***

Гу Юню было не так-то просто выбраться из золотого песка пустыни, поэтому в эти несколько дней отдыха он намеревался отправиться на посмотреть на великолепные пейзажи Цзяннани, покататься на лошадях, использовать лодку, чтобы насладиться озером, полюбоваться несколькими красивыми девушками. Короче говоря, он намеревался развлекаться до упаду, пока не уедет.

Но в итоге две фразы Чан Гэна испортили ему настроение, и он остался сидеть в своей комнате, не желая и шагу ступить за порог.

Ведь одного взгляда на Чан Гэна было достаточно, чтобы разозлить его, как и Яо Чжэня, но более всего он злился, глядя на Ляо Жаня.

Два раздражающих малолетних отпрыска из семьи Яо все еще отказывались заткнуться, громко извлекая из флейты душераздирающие звуки, словно пара надоедливых попугаев.

Когда Гу Юнь слушал эти ноты, он вспомнил, как Чан Гэн выхватил флейту прямо у него из рук, и разозлился еще больше. Разве раньше он не берег все для Ифу? Как он так быстро изменился?

Как жалки судьбы родителей и их детей - вроде бы связаны кровью, но в итоге период привязанности так быстротечен.

Даже настоящие семьи были таковыми, не говоря уже о таких чужаках, как они, где не было даже кровной связи.

Вечером во двор приземлился солдат Черного Орла: "Великий маршал, генерал Шэнь прислал письмо".

Гу Юнь подавил свой гнев, получил письмо и взглянул на него, но обнаружил, что оно совершенно не похоже на обычные длинные речи Шэнь И, в письме было написано три слова "Срочно: скорее возвращайся".

Шэнь И, начиная с павильона Линь Юань и заканчивая ситуацией жизни и смерти с ним на полях сражений испытал там много бурь и ветром, что не было ничего, чего бы он не видел раньше. Если бы не было неотложной причины, он не стал бы писать такое требовательное письмо, чтобы призвать маркиза обратно.

Солдат: "Маркиз, что вы думаете..."

Гу Юнь: "Я знаю, не нужно объяснять, мы отправимся завтра".

Он все еще не решил вопрос с Чан Гэном, Гу Юнь сначала собирался игнорировать его в течение двух дней, а затем снова поговорить об этом, но теперь, когда Шэнь И так убеждал его вернуться, другого выхода не было. Он дважды прошелся по комнате взад и вперед, а затем двинулся на поиски мальчика.

Чан Гэн упражнялся с мечом во дворе. Гу Юнь постоял немного, наблюдая за ним, затем внезапно повернулся, чтобы вытащить меч солдата Черного Орла. Солдат все еще был в снаряжении, ширина лезвия тяжелого меча была размером с руку взрослого человека, Гу Юнь поднял его, как будто это был всего лишь веник из перьев:

"Берегись!"

Его голос еще звучал, а меч уже рассекал воздух, проносясь мимо. Чан Гэн решительно противостоял ему, не отступая ни на шаг.

"Он стал лучше", - подумал Гу Юнь. "В его руке теперь было больше силы".

Он использовал силу оружия в своей руке, чтобы подпрыгнуть вверх, его меч описал круг, похожий на полную луну.

Чан Гэн не осмелился противостоять ему напрямую, сразу же сделав несколько шагов назад. Он не мог рассеять силу в этом движении, тяжелый меч Гу Юня напоминал призрачную змею, посылая три косых удара в мгновение ока.

Чан Гэн скрестил меч перед грудью, чтобы блокировать атаку, его шаги заставили его отступить в угол. Он повернулся и прыгнул на столб, перевернувшись в воздухе и наступив одной ногой на меч Гу Юня.

Гу Юнь произнес похвалу, а затем внезапно ослабил хватку на рукояти. Нога Чан Гэна внезапно потеряла опору, став неустойчивой. Гу Юнь вытянулся, снова схватил эфес и осторожно надавил на плечо мальчика, который еще не обрел опору, от темного оттенка клинка у него сразу же побежали мурашки по коже.

Гу Юнь улыбнулся, похлопал мечом по плечу Чан Гэна, а затем бросил его обратно солдату, стоявшему позади него:

"Неплохо, ты не отлынивал от тренировок".

Чан Гэн потер слегка онемевшее запястье: "По сравнению с Ифу все еще намного хуже".

Гу Юнь сказал: "Мм, действительно намного хуже".

Чан Гэн: "..."

При нормальных обстоятельствах, разве не следует сначала сказать несколько слов похвалы, а затем дать несколько советов? А он просто использовал ситуацию, чтобы покрасоваться! Есть ли где-то в мире более нескромный и самовлюбленный Ифу?

Гу Юнь сказал: "Если ты приедешь в Северо-Западный Лагерь, я смогу лично обучать тебя".

Чан Гэн не удержался и рассмеялся.

До чего странная жизнь! Когда он прикладывал все усилия и рисковал всем, что имел, чтобы добиться того, чего он так сильно хочет, желаемое ускользало от него, словно песок сквозь пальцы. Но когда он больше не хотел, оно само преследовало его и навязывалось ему снова и снова.

Чан Гэн мягко отказался: "Когда я еще был в поместье маркиза, я спросил своего инструктора, когда маркиз Гу был молод, то практиковал фехтование и боевые искусства здесь, в этом поместье, как же он смог стать таким сильным?

Учитель сказал мне, что прочные навыки в основном зависят от того, сколько усилий человек готов приложить к тренировкам. Но чтобы стать сильным по-настоящему, нужно было пройти через множество смертей на поле боя, а кто именно был учителем, это уже неважно".

Улыбка Гу Юня померкла.

Чан Гэн: "Ифу, я все тщательно обдумал, я все еще хочу пойти и посмотреть мир".

Гу Юй нахмурился: "Разве небо и земля столицы и небо и земля границы - не одно и то же? Что еще ты хочешь увидеть, просторов Великой Лян тебе уже недостаточно? Не хочешь ли ты доплыть и до западных стран?"

Эти двое, отец и сын собирались снова сразиться, и солдат Черного Орла тихо стоял сзади, не смея издать ни звука, бесстрашных небесный убийца держался за свой длинный меч, изображая из себя кучу золы, которую кто-то забыл убрать.

Чан Гэн ничего не сказал, а лишь глубоко заглянул в глаза Гу Юня. На мгновение ему захотелось выплеснуть все то, что он все это время подавлял в своем сердце, но он решил не делать этого - он попытался представить себе все возможные варианты реакции Гу Юня на них, чувствуя, что не сможет справиться с этим.

Гу Юнь: "Тебе не нужно ничего говорить. Я не хочу знать, откуда берутся эти мысли в твоей голове. Завтра скажи этому монаху, чтобы он убирался, а ты вернешься в столицу. Если ты не хочешь ехать на северо-запад, то оставайся дома, не нужно больше никуда идти!"

Чан Гэн хотел громко закричать: "Поместье не мой дом".

Но как и всегда, он не умел срываться на близких. Обидные слова почти сорвались с его уст, но он прикусил губу и проглотил крик обратно, опасаясь, что его неосторожные слова ранят искренность Гу Юня. Хотя он доподлинно не знал, имеется ли у маркиза Гу такой чувствительный к боли орган, как живое сердце.

"Ифу", - тихо сказал Чан Гэн. "В этот раз я стал причиной твоего беспокойства, и ты даже приехал сюда с далекого северо-запада, я действительно очень опечален, но если ты не хочешь обсудить мои мотивы, я могу действовать только по своему усмотрению. Я убежал один раз, могу убежать и во второй раз. Ты не сможешь вечно следить за мной, а стража поместья не сможет меня удержать".

Гу Юнь был в ярости, его сердце всегда было привязано к поместью. Как бы сильно он ни презирал идею возвращения в столицу, но когда он думал о том, что наконец-то сможет вернуться домой, он всегда с нетерпением ждал этого.

Теперь он знал, что в глазах Чан Гэна это место ничем не отличалось от тюрьмы.

Гу Юнь: "Посмотрим, как ты со всем справишься".

В очередной раз они расстались на высокой ноте недовольства друг другом.

Солдат Черного Орла быстро догнал маркиза, Гу Юнь не ушел далеко, его не волновало, слышит его Чан Гэн или нет, он холодно сказал:

"Тебе не нужно следовать за мной завтра, следуй за Его Высочеством в столицу, не позволяй ему сделать ни шагу в сторону!"

Солдат: "...Понял".

Одно дело, когда городские ворота загорелись, а от этого пострадала рыба в пруду, но совсем другое дело, когда элитный солдат Черного Орла попал под перекрестный семейный скандал и вынужденно невинно пострадал, превратившись из орла в жалкую общипанную курицу-наседку…

Рано утром Гу Юнь отправился в дорогу все еще в гневе.

Он больше не разговаривал с Чан Гэном. Когда он собирался уходить, безнравственный маркиз Гу даже пробрался во двор к пятилетнему ребенку мастера Яо, никого не предупредив, и украл бамбуковую флейту, оставленную на качелях.

После того, как ребенок проснулся и обнаружил, что флейта растворилась в воздухе, безутешное дитя прорыдало весь день от горя.

Скорость возвращения Гу Юня была еще быстрее, чем когда он улетал, и первое, что он сказал после приземления, было:

"Приготовь мне лекарство".

Шэнь И выглядел очень серьезным: "Ты все еще слышишь?"

"Да", - ответил Гу Юнь. "Но это ненадолго, если есть какой-то важный вопрос, говори быстрее".

Шэнь И достал несколько листов бумаги: "Это признания Ша Се Цзы. Никто другой его не видел, я лично допрашивал его и ждал возвращения маршала, чтобы принять решение".

Гу Юнь быстро прочел бумаги на ходу, но вдруг его шаги остановились на месте. Он смял бумаги в руке.

На мгновение его выражение лица стало пугающим.

Ша Се Цзы вторгся на Шелковый путь, на самом деле, только из-за удобства маршрута, истинной целью была страна Лоулань. Казалось, он держал в руках карту сокровищ Лоулань, а штука под названием "сокровища" оказалась шахтой Цзылюцзиня, которая тянулась на тысячу миль.

Шэнь И понизил голос, чтобы спросить: "Маршал, это дело очень серьезное, должны ли мы сообщить о нем императорскому двору?"

Гу Юнь быстро промолвил: "Нет".

Затем он быстро подумал и спросил Шэнь И: "Где сама карта?"

Шэнь И прошептал ответ, но достаточно четко, чтобы Гу Юнь мог разобрать: "Ша Се Цзы вытатуировал ее на своем животе".

Гу Юнь спросил: "А он не сказал, откуда она у него?"

"Карту украли", - сказал Шэнь И: "Эти бандиты пустыни бесчинствуют на всех четырех сторонах света, никого не боясь. Великий народ Лян, малые страны Западного края, западные чужеземцы, они грабили всех, на кого могли наткнуться, даже сами бандиты не знали, когда именно карта оказалась у них в рука, она просто была подмешана к их добыче."

Гу Юнь ответил "Мм", сузив глаза, его зрение снова начало мутнеть, и направил свой взгляд на цветущий Лоулань с тысячами огней вдалеке. На городской стене сидел мальчишка и играл на однострунном инструменте, как сумасшедший, смеясь и улыбаясь, глядя в сторону Гу Юня.

У Гу Юня больше не было желания развлекаться с этими людьми Лоуланя, которые только и умели, что есть и пить. Он вернул листы бумаги Шэнь И: "Заставь его замолчать".

Зрачки Шэнь И сузилились.

"Уничтожь его и избавься от всех следов", - губы Гу Юня казались почти неподвижными, все его слова, казалось, были заключены внутри:

"Те бандиты тоже, убери их, скажи, что они хотели сбежать, и у наших сил не было другого выбора, кроме как уничтожить их... Это дело между нами двумя, если оно и просочится, то только от тебя. Немедленно выясни происхождение этой карты".

Шэнь И: "Понял."

Спустя несколько мгновений он снова спросил: "Маршал, до меня дошли слухи из столицы, что Вэй Ван был заключен в тюрьму".

Гу Юнь взглянул на него: "Ты же сам сказал, что это только слухи, императорский указ еще не обнародован, не строй никаких домыслов, займись делом".

Шэнь И ответил "да". Усталость на лице Гу Юня еще не исчезла, он стоял на одном месте, прижав пульсирующие виски. Объясняя свое состояние он мог только надеяться, что слишком остро отреагировал на эту карту сокровищ неизвестного происхождения.

Кризис Драконов в Восточном море еще не стабилизировался, а на северо-западе уже произошло это странное происшествие, у него не покидало чувство, что эти события не были совпадением.

Через полмесяца перед императором Ли Фэном лежали два отчета о ситуации в Цзяннани.

Ли Фэн постучал пальцем по столу, и перед ним появился мужчина лет сорока с длинной бородой, который зажег для него паровую лампу. Этот человек был родным дядей Его Величества по имени Го - в настоящее время он был самым любимым подданным императорского двора.

Ли Фэн открыл первый отчет - она был написана в соответствии с тем, что Гу Юнь и Яо Чжэнь обсуждали в тот день: в ней все чиновники Цзяннани, от мала до велика, были приукрашены, а в конце им аплодировали за заслуги и добрую волю. Император ничего не сказал, закончив читать, и взял в руки второй отчет.

Это был конфиденциальный отчет, написанный совершенно иначе, чем предыдущий, он гласил:

"В тот день маркиз Гу, Черные Орлы и солдаты Железного Батальона вместе с десятками людей появились в Восточном море и схватили лидера мятежников. Согласно признанию лидера, на корабле мятежников была женщина, ее местонахождение и действия были загадочны, подозревают, что она член павильона Линь Юань и старая знакомая Гу Юня."

После того, как Ли Фэн закончил читать, он ничего не сказал и передал два отчета князю Го.

Князь Го быстро просмотрел их, внимательно оценил непостижимое выражение лица Ли Фэна, пытаясь угадать его мысли, после чего заговорил:

"Ваше Величество, участие маркиза Гу в этом деле, хотя он и добился славы, но отказ от своего долга по собственному желанию все же был довольно..."

Ли Фэн: "У него был Черный Орел, который позволял ему путешествовать на тысячи миль. Пролететь через все Центральные Равнины было делом нескольких дней. Хотя он и оставил свой долг, он не особенно выходил за рамки. Просто я не совсем понимаю, как могло произойти такое совпадение? Какую роль во всем этом играет маркиз Гу?"

Князь Го сузил глаза, казалось, он что-то понял.

Тонкие пальцы Ли Фэна постукивали по столу: "Был еще павильон Линь Юань - павильон Линь Юань скрывался в Цзянху в течение многих лет. Почему они вдруг появились? Когда Гу Юнь связался с этими людьми?"

Павильон Линь Юань - скрывавшийся во время процветания - возник перед лицом хаоса.

Князь Го глубоко вздохнул: "Ваше Величество хочет сказать... что Гу Юнь вынашивал скрытые мотивы..."

Ли Фэн взглянул на него, его губы изогнулись в улыбке: "Что дядя имеет в виду? Дядя Шилю вырастил меня с детства, ослабление восстания было его большим вкладом. Если ты так думаешь, разве это не заставит верного подданного чувствовать себя оболганным?"

Ван Го не понял, что он имел в виду, на мгновение он мог только подыграть и не осмелился ответить.

Ли Фэн: "Просто наша родина, Великая Лян, простирается на тысячи миль, от севера до юга, и мир в ней держится на его плечах. Не утомит ли это моего королевского дядю? Нас беспокоит это, поэтому не пришло ли время найти кого-то, кто разделит с ним эти тяготы?"

[Конец I тома]

Глава 37 - Приказ "Цзигулин"

На протяжении веков, множества различных династий и перемен, увековеченных на страницах истории, ни один император не был похож на другого. Некоторые принесли своей стране мир и процветание.

Некоторые пришли, чтобы принести стране и народу разорение. Некоторые заботились только о просвещении, пренебрегая политическими вопросами. А некоторым было суждено готовить бурю.

Император Юань Хэ, несомненно, принадлежал к категории "стремящихся к просвещению"; он был всепрощающим и снисходительным, дряхлым и некомпетентным. Его сын, хотя и разделял его политические взгляды, его стиль, несомненно, принадлежал к тем, кто вызывал бури и волнения.

Император Лунань, Ли Фэн, никогда не верил в то, что "править великой страной - все равно что готовить мелкую рыбешку "*. Он был усердным в политических вопросах и сильным человеком. С самого начала своего восхождения на престол он стремился укрепить хлипкую ситуацию в ведении государственных дел, свойственную предыдущему правлению.

[*Фраза из "Книги о пути и добродетели") Лао Цзы, означающая, что если слишком много вмешиваться в приготовление маленькой рыбы, то она развалится на части. Если слишком много вмешиваться в дела простых людей, управляя страной, это приведет к бунту народа.]

В первый год он отправил указ маркизу Гу сопровождать принца племени Небесных Волков, Цзялай Инхо, на север. В то же время он подписал деловые соглашения со многими странами Западных регионов, открыв Шелковый путь.

Будь то восстановление дружбы с племенами Мань, или отправка маркиза Гу в Западный регион, поручение ему контролировать срочное расширение Шелкового пути - эти действия в значительной степени выражали ненависть императора к тому, что государственная казна постепенно опустошается на глазах у всех. Он как будто хотел сказать:

"Если, Гу Юнь, ты не можешь заработать денег, то иди и продай себя".

На второй год правления Лунаня, Вэй Ван вступил в сговор с людьми Дунъина, пытаясь построить собственное царство на море и вызвать катастрофу морских драконов Великой Лян, ослабив флот и путь с моря. Неожиданно его заговор был раскрыт во время его осуществления. Цзяннаньский флот в мгновение ока схватил их предводителя. Вэй-ван был заключен в тюрьму, а в конце концов выпил яд, чтобы "покончить жизнь самоубийством".

Император Лунань использовал это как возможность для чистки и усиления рядов офицеров Цзяннани. Восемьдесят шесть крупных и мелких чиновников были замешаны в этом деле, более сорока были казнены, но не было достаточно времени, чтобы убить их всех в конце осени, нужно было разделить их на три части. Остальные были либо понижены в должности до слуг, либо сосланы и больше никогда не будут иметь власти.

В том же году, начиная с Цзяннани, был введен новый закон, который затем был распространен на другие районы, строго расследуя обстановку в землях, занимаемых местными помещиками. Однако даже после проведения расследования земли не были возвращены простым людям и крестьянам, их забрал императорский двор.

После того как местная власть была собрана и возвращена правительству, вплоть до третьего года правления Лунаня, каждый участок земли, то, что на нем будет посажено или построено, должно было пройти через несколько уровней утверждения. Степень централизации превзошла даже правление императора У в его время, а ограничения в отношении Цзылюцзиня достигли невиданного ранее уровня.

Никто не смел противиться - если кто-то и осмеливался, то это, несомненно, были те, кто принадлежал к партии Вэй-вана, - и их тут же убивали.

Прошло еще два года, и на четвертом году жизни Лунаня Ли Фэн начал внедрять "Закон Чжан Лин" - механики из простых людей должны были зарегистрировать свои имена в местных районах и получить "значок Чжан Лина", чтобы иметь возможность продолжать работать.

В соответствии с квалификацией и уровнем мастерства каждого человека, императорский двор разделил механиков на пять классов. Под каждым значком был отпечаток, и каждый отпечаток был пронумерован. Тот, кто обладал этим значком, что он исправил или создал - все должно было быть тщательно записано.

Существовали жесткие ограничения на то, какую работу разрешалось выполнять в зависимости от класса. Незарегистрированным механикам было строго запрещено выполнять работу.

Ко всем доспехам и машинам, связанным с военными нуждами, механикам, не принадлежащим к армии, не разрешалось прикасаться; за нарушение этого приказа человека наказывали отрубанием пальца и отправкой в ссылку.

Когда этот указ был обнародован, в столице было много споров, но как бы ни спорили придворные и какие бы доводы ни приводили, император и кабинет министров, подвергшийся "корректировке", отвечали одним предложением - если они не ужесточат положение механиков, то как они смогут закрутить клапан, сливающий Цзылюцзинь, словно воду?

Однако, поскольку этот закон еще не был реализован, чтобы о нем спорили, Ли Фэн уже бросил следующую бомбу: 'Приказ Цзигулин' - направленный прямо на армию.

В соответствии с различными функциями, существовало семь основных военных служб, и в каждом регионе - Цзяннань, Чжунъюань, Сайбэй, Западные регионы и Наньцзян - был назначен командующий.

Назначение и увольнение военнослужащих, выплата жалования, пайка, вооружения и снаряжения координировались Министерством военных дел, остальные вопросы решались командующими отдельных военных регионов.

Маркиз Гу с жетоном Черного Тигра в руках по-прежнему мог командовать войсками по всей стране в случае критических ситуаций.

Ли Фэн сохранил схему пяти основных регионов и не трогал жетон Черного Тигра в руках Маркиза Гу. Он лишь назначил несколько начальников в дополнение к существующим командирам каждого региона.

Эти надсмотрщики подчинялись непосредственно Военному министерству, а раз в три года на эту должность назначался новый человек. Их работа заключалась только в одном - запрашивать у Военного министерства "Приказ о Цзигулин".

Если приказ не поступал, то любой командир, осмелившийся развернуть войска, приравнивался к мятежнику.

За исключением Железного Батальона Сюань, все войска, размещенные в пяти основных регионах, должны были следовать этому закону.

Когда был отправлен Приказ о Цзигулин, вся страна была потрясена. У кого бы хватило духу заботиться о таком пустяке, как простые народные механики?

Император и придворные чиновники шумно спорили в течение года, трое из пяти военачальников хотели уйти в отставку. Хаос дошел до того, что встревожил маркиза Гу на северо-западе.

Маркиз Гу еще не успел высказать свое мнение по поводу указа Его Величества, который, по сути, пытался искать смерти, но ему уже приходилось ездить повсюду, невзирая на трудности, чтобы успокоить сердца военных, терпеливо выслушивая вопли старых генералов. Как только решался один вопрос, возникал другой, невероятно досадный.

В канун Нового года, когда Гу Юнь вернулся в столицу, чтобы доложить о проделанной работе, более пятидесяти носовых платков бросили ему на улице девушки и мамаши*. Он еще не успел почувствовать гордость, а ему уже пришлось отдавать их, чтобы люди вытирали слезы - даже подгузники были менее расточительны, чем это.

[*Когда войска проходят через столицу, дамы бросают платок тому солдату, который показался им красивым.]

Даже народ стал обсуждать этот противоречивый закон там и тут. Все ученые из каждой библиотеки по всей стране, казалось, будто у них больше ничего нет других дел, каждый день повторяли то один закон, то другой, спорили без остановки.

Императорскому двору под управлением императора Юань Хэ, погруженному в тяжелую и молчаливую атмосферу, наконец-то было о чем поговорить.

Этот хаос затянулся до шестого года жизни Лунаня, дебаты вокруг Цзигулина все еще не были завершены. Император отказался отменить указ, но пока не прислал и надсмотрщика. Этот указ висел в воздухе, как висящий меч, готовый в любой момент сломать одну из двух сторон.

Была прохладная осень другого года, прошло четыре года после катастрофы в Цзяннани, кости Вэй Вана остыли, этот вопрос стал устаревшей темой, и никто больше не упоминал о нем.

Рядом с официальной дорогой Сычуани находилась небольшая таверна под названием "Деревня Синхуа". Говорили, что самым распространенным названием деревни на всей территории Великой Лян было "деревня Синхуа". Если там был винный погреб, то восемь из десяти мест назывались "Деревня Синхуа".

Молодой человек осторожно приподнял занавеску и вошел внутрь.

Ему было около двадцати лет, он был одет в старый халат, как бедный ученый, но выглядел он очень красивым, с какой-то резкостью - высокая переносица, словно вырезанная ножом, глубоко посаженные глаза, похожие на холодные звезды, но при этом он не излучал агрессии или страха, а казался мягким и спокойным.

При первом взгляде на него глаза светлели, и человек не чувствовал скуки, даже если любовался им долгое время, а наоборот, можно было даже различить намек на безмятежность, которую трудно описать словами.

Таверна была очень маленькой, даже большой собаке приходилось нагибаться, когда она входила в дверь, внутри было всего два столика, и оба сегодня уже были заняты.

Лавочник, работавший одновременно официантом и кассиром, сейчас играл со своим абакусом за неимением лучшего занятия. Его взгляд невольно привлек этот молодой человек, он молча похвалил "какой красивый", затем сложил руки вместе в знак приветствия:

"Дорогой клиент, мои извинения. По совпадению, здесь нет места, но слева есть еще одно место в пределах пяти миль, возможно, вы могли бы проверить там?"

Ученый не рассердился: "Я только немного хочу пить из-за путешествия, могу ли я попросить лавочника наполнить для меня кувшин хорошего вина? Мне не нужно садиться".

Лавочник взял кувшин, и когда он открыл крышку, оттуда поднялся сильный аромат вина: "Чжу Е Цин, очень хорошее вино…"

Гость за столом вызвался: "Этот молодой господин, пожалуйста, приходите сюда отдохнуть, вы можете сесть на мое место". Ученый не отказался, ответил "спасибо".

Так и не дождавшись, пока он сядет, он уже слышал, как кто-то за соседним столом произнес: "О чем вы все спорите? Я считаю, что нынешний император очень хорош. Что плохого в том, чтобы взять власть в свои руки? Позвольте мне сказать несколько неуважительных слов, человек, который ничем не управляет, весь день если не постится и не читает писания Будды, то смеется с обитателями дворца, разве это хороший император?"

Ученый не ожидал встретить людей, обсуждающих политику, даже в этой таверне. Он поднял глаза и увидел пожилого мужчину с закатанными штанами, руки у него были толстые, а пальцы все еще были испачканы машинным маслом. Казалось, что, возможно, он был механиком низшего разряда.

Мужчина, который казался старым фермером рядом с ним, немедленно последовал его примеру: "Разве не так? Просто посмотри на цену риса, начиная с этой династии, видел ли ты когда-нибудь цену дешевле?"

Механик увидел, что у него появился сторонник, и принялся разглагольствовать с большим энтузиазмом: "Накануне я был в городе и слышал разговор группы студентов в библиотеке, когда речь зашла об «Цзигулин», один молодой студент нес чушь о том, что император "ослабляет пограничные силы обороны Великой Лян". Это действительно просто обсуждение стратегии на бумаге, это смешно!"

"Разве вы все не видели восстание Вэй Вана? Эти командиры находятся на расстоянии от императора. Если они затаят недовольство, не обсуждая, может ли земля Его Величества быть в безопасности или нет, разве не повезет тем, кто будет втянут в это, а не нам, простым людям?"

"Я слышал, люди говорили, что при таком управлении Военным министерством, кто знает, насколько можно сократить военные расходы, людям больше не придется платить большие налоги, разве это не хорошо?"

Как только это было сказано, все люди в таверне кивнули головой в знак согласия, даже старик, который позвал ученого сесть, тоже открыл рот и сказал: "Даже сам маркиз Гу не выскочил, чтобы выступить против этого, но другие уже вскипели вместо него".

Ученый сначала не обратил на это внимания, но когда он услышал два слова «маркиз Гу", он подсознательно поднял голову и спросил: "Как это связано с маркизом Гу?"

Старик улыбнулся и сказал: "Этот молодой господин не понимает, на этот раз может показаться, что император не задействовал Лагерь Черного Железа. Но на самом деле, он уже разделил военную власть в руках маркиза".

"Подумайте об этом, если в будущем только с помощью Цзигулин можно будет мобилизовать войска четырех сторон, то что тогда будет с эмблемой Черного Тигра в руках маркиза? Тот, кто мобилизует войска, не имея Цзигулин, будет считаться мятежником, тогда, если Военное министерство не издаст этот приказ, будут ли пять командиров слушать Военное министерство, или слушать маркиза?" Ученый рассмеялся: "Я вижу, этот студент узнал что-то новое".

Сказав это, он увидел, что лавочник закончил наливать вино, он больше не слушал глупости этих деревенских жителей, поблагодарил пожилого человека, который уступил ему место, положил деньги и ушел.

Как только он вышел из таверны, на месте, которое раньше пустовало, уже кто-то ждал, человек не произнес ни слова и, казалось, был немного смущен встречей с бедным ученым. Он быстро выразил свое почтение, а затем встал сбоку, как декорация.

Ученый беспомощно подпер лоб рукой, думая: "Они догоняют все быстрее и быстрее".

Этим "ученым" был Чан Гэн. После крупного спора с Гу Юнем четыре года назад, он был "сопровожден" Черным Орлом обратно в столицу.

Отказавшись от многочисленных похвал императора, Чан Гэн полгода пытался вырваться, каждый день пересекаясь с домашней стражей. В конце концов, ему удалось сбежать из поместья маркиза.

Гу Юнь несколько раз посылал людей в погоню за ним. Целый год стороны мучительно боролись, и позже Гу Юнь понял, что этот ребенок был подобен молодому орлу, которого невозможно было сдержать. Ему пришлось пойти на компромисс и отпустить Чан Гэна.

Просто, куда бы Чан Гэн ни пошел, он всегда видел несколько переодетых охранников Лагеря Черного Железа, которые следовали за ним.

Позже Чан Гэн, по рекомендации Ляо Жаня, стал учеником безымянного мастера из простонародья, вслед за своим учителем прожил дни в бесконечных скитаниях, путешествуя по всей стране и местам, куда раньше не ступала нога человека. На какое-то время ему удалось избавиться от лагеря Черного Железа.

Однако каждый раз, когда он появлялся возле какой-нибудь станции, за ним снова тянулся хвост. Он только что прибыл в Сычуань, но его уже ждал рядовой солдат.

Просто Чан Гэн теперь уже не был тем ребенком, который не знал, каким путем идти, упрямым и несгибаемым. Он направил свою лошадь прямо к собеседнику и мягко сказал: "Прошу прощения, что беспокою этого солдата, но позвольте узнать, все ли в порядке с моим ифу?"

Маленький солдат не очень хорошо умел разговаривать. Он не ожидал, что Чан Гэн подойдет и заговорит с ним напрямую, он неуклюже ответил:

"Ваше Высочество... Молодой господин, с маркизом все хорошо, он сказал, что если ситуация на границе стабилизируется в конце этого года, он приедет домой на празднование Нового года."

"Очень хорошо, тогда я отправлюсь в столицу через два дня".

Чан Гэн кивнул, нельзя было определить, чувствует ли он радость или досаду. Передавая только что наполненный кувшин вина, он сказал:

"Этот брат проделал долгий путь, согрейтесь глотком вина".

Даже если он был в беспамятстве, маленький солдат все равно знал, что его внезапное появление было очень нежелательным. Но неожиданно Чан Гэн не только не рассердился, но даже пригласил его выпить. На мгновение он был в полном недоумении от такого теплого обращения.

Он не осмелился прикоснуться губами к отверстию кувшина, нервно держа его на небольшом расстоянии и делая глоток, не решаясь пролить ни капли. Затем он вернул кувшин обеими руками и продолжил вести лошадь для Чан Гэна.

Чан Гэн: "Этой весной я действительно отправился на северо-запад. Просто Ифу был занят военными делами, и я не показывался, чтобы не беспокоить его. Шелковый путь был очень процветающим, даже море бесконечного золотого песка могло стать таким переполненным людьми. Во всей Великой Лян не так много мест, которые могли бы быть столь же процветающими, как эта область."

Молодой солдат посмотрел туда-сюда, увидев, что вокруг никого нет, он прошептал: "Благодаря тому, что маршал держит охрану, в последние годы бандиты пустыни постепенно исчезли. Многие люди обосновались у входа в Шелковый путь, чтобы вести бизнес. Повсюду разбросаны всевозможные приспособления и безделушки. Маршал сказал, что если есть что-то, что Ваше Высочество может понравиться, маршал привезет их вам на Новый год".

Чан Гэн сделал паузу, а затем слабо сказал: "Я только желаю, чтобы он вернулся".

Маленький солдат не смог уловить глубокий смысл его слов, решив, что он просто случайно сделал замечание. Те, кто долгое время служил в армии, не умели льстить, поэтому он промолчал.

Чан Гэн сохранял свое обычное выражение лица, идя по официальной дороге Сычуани, но в груди у него становилось все жарче.

Вскоре он подумал, что разлука подобна воде: брызги за брызгами, даже киноварная гарциния или зеленый вермикулит в конце концов будут смыты (устойчивые пигменты). Но, как оказалось, Гу Юнь уже был вырезан в нем. Даже после длительного промывания гравировка становилась все глубже и четче.

Услышав, что Гу Юнь вернется в столицу в конце года, они были только в начале осени, но Чан Гэн был потрясен, обнаружив, что в нем проснулись чувства того, кто вернулся домой через много лет. В тот момент, когда он в тоске по дому произнес слова "готов отправиться в столицу", он очень сожалел об этом, желая взять свои слова обратно и бежать на край земли.

Пока его мысли разбегались, в поле зрения появилась хрупкая женщина, несущая кого-то. Женщина шла с трудом, через несколько шагов она останавливалась, чтобы передохнуть, сильно задыхаясь. Она издала крик, споткнувшись о камень на обочине дороги, и упала на землю.

Чан Гэн сразу же собрался с силами и шагнул вперед, чтобы помочь им обоим: "Тетушка, вы в порядке?"

Неизвестно, как далеко она шла, она уже была слишком измучена, чтобы говорить, но не успела она открыть рот, как слезы уже потекли ручьями.

Чан Гэн на мгновение опешил, он не стал спрашивать, почему она плачет. Он только поднял потерявшего сознание пожилого мужчину, которого она тащила на себе, и проверил пульс на его запястье. Через мгновение он мягко сказал:

"Его болезнь - результат того, что он долгое время не мог двигаться, в сочетании со слишком сильным подавленным гневом, он будет в порядке после введения нескольких игл, его жизни ничего не угрожает. Если вы доверяете мне, пожалуйста, пройдите сначала со мной".

Молодой солдат не ожидал, что Его Высочество также разбирается в медицине, он вышел вперед, чтобы помочь ему нести больного пожилого человека.

Чан Гэн позволил женщине ехать на его лошади, а сам шел пешком и указывал дорогу. Прошло совсем немного времени, и они прибыли в деревню. У входа в нее стоял элегантный дом.

Чан Гэн небрежно привязал лошадь, затем сразу же толкнул дверь и ввел пациента во внутреннюю комнату, положив его на небольшую кровать. Он достал из-под подушки коробку с серебряными иглами, затем закатал рукава и сам провел сеанс иглоукалывания. Маленький солдат спросил:

"Вы... живете здесь?"

Чан Гэн быстро поднял голову и улыбнулся ему: "Нет, здесь живет мой друг..."

Не успел он договорить, как кто-то заговорил снаружи: "Как получилось, что ты снова вошел без приглашения?"

Высокая и стройная женщина в белой одежде подняла занавеску и вошла, молодой солдат подсознательно напрягся - он совсем не заметил ее появления, должно быть, мастерство другой было выше его.

Руки Чан Гэна продолжали работать, он тоже не выглядел смущенным:

"Мисс Чэнь, я предположил, что вас нет дома".

Это была Чэнь Цинсюй из павильона Линь Юань, с которой он впервые столкнулся на корабле в Восточном море.

Глава 38 - Встреча

Чэнь Цинсюй как-то жаловалась, что даже ее лицо более не в состоянии демонстрировать раздражение. Казалось, она уже давно привыкла к тому, что в ее дом заходят незваные гости.

Войдя, она положила травы, которые держала в руках, а затем вежливо обратилась к незнакомцам: "Меня зовут Чэнь, я врач из мира Цзянху".

Хотя она утверждала, что является представительницей мира Цзянху, ее манеры скорее принадлежали барышне из благородной семьи.

Она не улыбалась, выражение ее лица было ледяным. Женщина не могла не чувствовать себя немного скованной в ее присутствии, она не умела говорить, и через мгновение ей удалось лишь поприветствовать ее глубоким поклоном.

Чэнь Цинсюй посмотрела на Чан Гэна, который вводил иглу, и сказала:

"Он может считаться наполовину моим учеником. Воскрешение невозможно, но с обычными болезнями он справляется прекрасно, так что старшая сестра может быть спокойна".

По ее внешнему виду нельзя было определить возраст, но одета она была как юная леди, и сердце маленького солдата начало биться как барабан.

Его Высочество прямо вошел в покои незамужней дамы без всяких приветствий. Даже если она была врачом... все равно, было ли это уместно? И его действия казались слишком привычными, кто знает, сколько раз он приходил сюда?

Если это была столица, то в некоторых семьях, где уделяли большое внимание манерам, даже если муж и жена желали встретиться друг с другом, они должны были послать слугу, чтобы тот сначала объявил об этом.

Пусть она была женщиной из мира Цзянху, которая не обращала особого внимания на пустяковые любезности...

Это был первый раз, когда маленький солдат следовал за Чан Гэном, он постоянно гадал об отношениях между этой странной женщиной и Его Королевским Высочеством, он не мог себе представить, как разъярится Гу Юнь, узнает об этом. Его сердце доходило до состояния кипения, он не мог придумать, как правильно доложить об этом маршалу, что доводило его почти до слез.

Во время разговора пожилой человек на кровати несколько раз кашлянул, затем пришел в себя.

Чан Гэн не обращал внимания на грязь, взяв сбоку плевательницу, чтобы помочь ему сплюнуть.

Женщина была невероятно счастлива, постоянно выражая свою бесконечную благодарность. Чэнь Цинсюй дал Чан Гэну полотенце для рук и проинструктировал:

"Иди, выпиши рецепт, а я проведу осмотр".

Она говорила мягко, но ее фраза была похожа на приказ. Чан Гэн тоже не стал возражать, он расстелил бумагу, некоторое время размышлял, а затем записал рецепт.

Глаза маленького солдата чуть не выскочили, когда он наблюдал за происходящим. Когда он еще был с Гу Юнем, он не раз слышал, как маршал говорил, что Его Высочество вырос, и он больше не может им управлять - но было видно, что он был более воспитанным, чем маленькие дети в школе, и совсем не походил на ребенка, который уже в раннем возрасте ссорился с маркизом.

Его мысли были в смятении, когда Чэнь Цинсюй уже начала разговор с женщиной.

Видя, что состояние пациента улучшилось, женщина стала намного спокойнее. Только после разговора они выяснили, что это произошло из-за реализации проекта по созданию сельскохозяйственных марионеток.

У местных жителей больше не было земель для сельскохозяйственных работ, хотя императорский суд издал постановления, запрещающие помещикам плохо обращаться с арендаторами и фермерами, но по прошествии долгого времени кто захочет кормить группу бездельников?

Задолженности и недостачи также были обычным явлением. Те, кто владел сельскохозяйственными марионетками, постепенно становились все более раздраженными.

Позже фермеры, механики, другие мелкие предприниматели и домовладельцы, разделившись на различные фракции, каждая из которых считала себя в убытке, постепенно становились враждебными по отношению к другим сторонам.

Муж этой женщины не стал сидеть дома сложа руки, чтобы другие могли выместить на нем свой гнев, он отправился на юг, чтобы найти работу вместе со своими соотечественниками. Неожиданно после его отъезда от него не было никаких вестей.

Старый свекор заболел, дети были еще маленькие, и на них нельзя было рассчитывать. Деревенский врач вскоре переехал из-за скуки, вызванной отсутствием дел.

Теперь у нее не было другого выбора, кроме как нести на руках отца мужа и самостоятельно преодолевать большие расстояния, чтобы найти другого врача.

Чэнь Цинсюй нахмурилась, услышав это:

"Юг? На юге в этом году было сильное наводнение. Ситуация еще не стабилизировалась, как можно там найти работу?"

Женщина была ошарашена: всю жизнь она прожила в горной деревне, кроме одного акра земли перед домом, она не знала, что в этом мире есть другие места и что это за понятие.

Чан Гэн, который выписывал рецепт, спросил ее:

"Смогла ли госпожа получить паек этого года, который прислали?"

Услышав этот вопрос, женщина взглянула на больного пожилого человека на кровати, а затем печально сказала:

"По правде говоря, нет. Я... Я уже в таком возрасте, что не хочу приходить и устраивать драку у их дверей. К счастью, цены на продукты в этом году довольно низкие, в семье еще есть кое-какие сбережения, мы могли бы пойти и купить что-нибудь".

Хотя Чан Гэн говорил это, он знала, что эти люди поколениями работали фермерами, и они не привыкли тратить деньги. Каждая трата была как нож, который резал их сердца, иначе, почему она решила нести своего свекра в путешествие шаг за шагом и не захотела вызвать повозку?

Чэнь Цинсюй спросила:

"Есть ли государственная собственность императорского двора? Я слышала, что когда государственная собственность заканчивает ежегодные выплаты в государственную казну, после распределения между чиновниками, остальное распределяется между простыми людьми."

Женщина горько улыбнулась:

"Наша земля не может быть использована для посадок, она заброшена уже два года".

Чан Гэн: "Как так? Это из-за ее плохого состояния?"

Женщина: "Я слышала, что из-за того, что она находилась рядом с домом чиновника. Окружной судья хотел использовать эту землю для строительства святилища, но по какой-то причине вышестоящие люди ему отказали. Обе стороны ходили туда-сюда, и в конце концов не договорились, что делать с этой землей. С тех пор она пустует".

Как только прозвучало это заявление, все три человека в комнате погрузились в тишину.

"Три части гор и шесть частей рек, у них может быть только одно поле, но и оно было потрачено впустую", - вздохнула Чэнь Цинсюй, - "Эти люди действительно...".

Чан Гэн промолчал, никто не знал, о чем он думает. Он быстро написал рецепт и передал его Чэнь Цинсюй, чтобы она проверила его:

"Мм, все в порядке - сестра, пожалуйста, пройдемте со мной, у меня здесь есть несколько обычных лекарств, больше покупать не нужно".

Затем она повела женщину, которая непрерывно выражала свою благодарность, в заднюю комнату за лекарствами.

Увидев ее уход, молодой человек из Железного Батальона Сюань почувствовал облегчение и медленно подошел к Чан Гэну.

Он не сказал ни слова, просто молча последовал за ним, что бы Чан Гэн ни собирался делать, он засучит рукава и пойдет делать это за него.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы привести в порядок ручку и бумаги. Наконец он смог произнести первое предложение, его голос был напряженным:

"Молодой господин хорошо знаком с этим местом".

Чан Гэн ответил: "Мм, я часто останавливаюсь здесь, когда приезжаю в Сычуань".

Что! Один мужчина и одна женщина!

Лицо маленького солдата покраснело, он вдруг осознал, что его задача имеет огромное значение. Если он не внесет ясность в этот вопрос, возможно, когда он вернется, маркиз сделает плевательницу из него.

Чан Гэн уловил выражение его лица, которое казалось, будто его поразила молния, только теперь поняв, о чем он думает, он быстро сказал с улыбкой:

"Куда бегут твои мысли? Это действительно дом госпожи Чэнь, но она отсутствует большую часть времени. Дом обычно пустует".

"Ее друзья из мира Цзянху, которые приехали в эти края, могут отдохнуть здесь несколько дней. Если случится так, что она тоже будет дома, женщины могут остаться, мужчины пойдут искать другое место. В этот раз я хотел взять тебя сюда, чтобы ты отдохнул два дня, но поскольку она вернулась, мы вдвоем должны найти постоялый двор".

Сердце маленького солдата впервые почувствовало облегчение, он подумал про себя: "Ах".

Однако не успел он полностью расслабиться, как вскоре снова напрягся. Маленький солдат с грустью подумал: "Хоть он и Четвертый принц, но он должен был сэкономить немного денег на трактире таким образом...".

Глядя на старые одежды Чан Гэна, юноша не мог не промолвить: "Если Анди… хозяин узнает, что молодой господин проживает такие тяжелые дни во внешнем мире, он будет очень опечален".

Он не умел красиво говорить, он был лучше в действии, чем в словах, поэтому, когда он иногда говорил о таких вещах, он заставлял их выглядеть еще более необычайно искренними.

Сердце Чан Гэна было тяжелым, и он не мог ничего ответить.

В это время Чэнь Цинсюй закончила выдавать лекарство для женщины, и вывела ее, Чэнь Цинсюй посмотрела на лицо Чан Гэна и нахмурилась:

"Оставайся спокойным, что я тебе говорила?"

Чан Гэн пришел в себя и горько улыбнулся. Чэнь Цинсюй была наполовину его учителем и наставником, и это было правдой.

Два года назад учитель Чан Гэна узнал о Кости Нечистот во время одной из атак. Секрет, о котором знали только он и Небо, наконец-то стал принадлежать еще одной живой душе.

Учитель сказал, что он не очень хорошо разбирается в медицине, поэтому водил его по многим местам, и наконец, на востоке им удалось найти госпожу-лекаря Чэнь Цинсюй.

Жаль, что Кость Нечистоты была секретом Северной Ведьмы, даже доктор Чэнь с ее обширными познаниями в медицине не смогла найти лекарство. Она могла только прописать ему успокоительное, чтобы помочь ему оставаться спокойным, пока она медленно проводила свои исследования.

В это время Чан Гэн пришел расспросить ее о делах Гу Юня и спросил окольными путями:

"Госпожа Чэнь, есть ли в этом мире человек, чьи глаза и уши иногда работают, а иногда нет?"

Чэнь Цинсюй, конечно, поняла, что он имел в виду, но говорить было не в ее власти, она просто ответила: "Да".

Чан Гэн снова спросил: "Тогда какой тип может быть облегчен лекарствами, а какой нет?"

Чэнь Цинсюй ответила: "Это невозможно, если человек родился с этим от природы. Повреждения зрения, вызванные травмами после взросления, нужно оценивать в каждом конкретном случае. Это может быть возможно для тех, кто был отравлен".

Она предполагала, что раз Чан Гэн задал этот вопрос окольным путем, то дальше он будет спрашивать непосредственно о случае Гу Юня, но он этого не сделал. Она поняла, что, похоже, недооценила ум и сообразительность этого мальчика.

Услышав это, Чан Гэн долго молчал, а потом, в конце концов, умолял ее принять его в ученики.

В семье Чэнь было много поколений врачей, они уделяли большое внимание своему собственному кодексу, но в то же время не переходили черту.

В семейном кодексе было только одно замечание - "заниматься медициной, чтобы спасать жизни", и ничего похожего на эксцентричных "богоподобных врачей" из легенд, которые принимали не каждого, а только пациентов с неизлечимыми болезнями - такая практика будет исключена из семьи.

Она лечила серьезные травмы, тяжелые болезни от необычных ядов, обычную простуду детей или женщин с проблемами при родах, она с радостью принимала всех.

Конечно, она не относилась к своим знаниям как к какому-то сокровищу, которое она хранит только для себя. Не было правила, которое гласило бы: "Семейные знания нельзя передавать посторонним".

Если кто-то спрашивал, она учила его. Но госпожа Чэнь как-то сказала, что она еще не закончила обучение, и не смеет брать учеников, поэтому ее можно считать лишь наполовину учителем.

Поместье семьи Чэнь находилось в Тайюане. Обычно в осенне-зимний период Чэнь Цинсюй не оставалась на юге. Чан Гэн решил, что раз она все еще в Сычуани, значит, у нее есть какие-то дела.

Он достал свой кошелек и протянул молодому солдату деньги, чтобы тот вызвал повозку и отвез женщину и пожилого мужчину к ним домой.

Как молодой солдат осмелился принять деньги от невероятно бедного Четвертого Принца? Отказавшись несколько раз, он поспешно убежал.

Когда все посторонние ушли, Чэнь Цинсюй достала сумку: "Как удобно, что я встретила тебя здесь, это новый препарат, который я сделала, попробуйте его".

Чан Гэн поблагодарил, взял немного и положил в свой мешочек, а остальное аккуратно убрал.

Чэнь Цинсюй случайно увидела мешочек, ее глаза сразу же засияли. Она увидела, что там не было таких сложных и головокружительных вышивок, как "мандариновые утки в озере", "летающие бабочки" и тому подобное.

Внутри был только слой чистого шелка, а снаружи - кожа, отшлифованная до тонкого и мягкого слоя. По всей поверхности были выгравированы мелкие узоры, напоминающие железный браслет, с множеством соединенных шестеренок, на конце было лезвие, казалось, что оно вот-вот вылетит, очень детально и хорошо сделано.

Чэнь Цинсюй похвалил: "Где ты взял этот мешочек? Он выглядит очень уникально".

Чан Гэн: "Я сделал его сам, хотите такой же?"

Чэнь Цинсюй: "…"

Доктор Чэнь, которая оставалась спокойной даже перед лицом тысячной армии, в этот момент не могла не почувствовать себя потрясенной.

"Он очень прочный", - прокомментировал Чан Гэн. "Ах да, я еще не спросил вас, Праздник Середины Осени уже закончился, почему вы все еще здесь, в Сычуани?"

"Маркиз Гу будет путешествовать на юг, пересекая Сычуань, он просил встретиться со мной здесь", - сказала Чэнь Цинсюй. "Разве ты не знал?"

Чан Гэн: "..."

Постоянно меняющийся круг фэншуй, на этот раз человек в шоке поменялся.

Чан Гэн смог вновь обрести голос только спустя долгое время, благодаря стойкому аромату успокоительного:

"Нет, я не знал, мой Ифу... зачем ему приезжать на юг?"

Чэнь Цинсюй не понимала: "Отъезд маркиза с северо-запада, конечно же, связан с его военными делами. У меня есть только возможность сказать ему несколько слов благодаря именам моих предков, он не сказал мне, какие у него могут быть дела."

Чан Гэн: "Но младший брат из Железного Батальона Сюань сказал мне, что он вернется в новом году..."

Чэнь Цинсюй еще больше запуталась, услышав это: "Мы еще не достигли Праздника Дважды Девятого*, вернется ли маркиз на новый год или нет, связано ли это с тем, где он сейчас живет?"

[*Двойной Девятый Фестиваль/Фестиваль Ян отмечается в 9-й день 9-го лунного месяца]

Чан Гэн: "..."

Он на мгновение растерялся, а потом не смог удержаться от смеха. Подумав об этом, только люди, которые так хотят и одновременно боятся, как он, могли бы считать, что три или четыре месяца - это пустяк.

"Я полагал, что ты пришел, потому что знаешь об этом. Оказалось, что это простое совпадение", - сказала Чэнь Цинсюй. "В своем письме он указал, что скоро прибудет в течение этих нескольких дней. Если ты не торопишься, то лучше подождать его".

Чан Гэн рассеянно издал звук в ответ, его мысли уже унеслись за тысячи миль.

"Чан Гэн, Чан Гэн!" Чэнь Цинсюй подошла ближе и позвала его, только тогда Чан Гэн наконец-то смог прийти в себя.

Чэнь Цинсюй со всей серьезностью сказала: "Я уже говорила тебе, если это не само противоядие, то любая другая формула, помогающая успокоить нервы, может служить лишь вспомогательным средством.

"Контроль над "Костью Нечистоты" не допускает тревоги, каждая шальная мысль в твоем сердце станет питательной средой для этого яда.

Сегодня, за короткое время, твой разум уже дважды рассредоточился, в конце концов, что происходит?"

Чан Гэн ответил "как неловко", затем опустил взгляд. Не желая больше останавливаться на этой теме, он естественно перевел разговор на рецепт, который он только что сделал.

Он подумал, что Чэнь Цинсюй объездила всю страну, вылечила бесчисленные раны, нанесенные клинками и мечами смертной плоти, бесчисленные длительные тяжелые болезни, но может ли она знать, как вылечить сердце человека?

Вскоре после этого солдат Железного Батальона, который отправлял пациента домой, поспешил вернуться. Увидев, что Чан Гэн не исчез и не оставил его, он сразу почувствовал облегчение.

Чан Гэн взял несколько экземпляров "Фармацевтической классики", попрощался с Чэнь Цинсюй, а затем отвез маленького солдата отдохнуть в гостиницу из соседнего города.

Осенние цикады и насекомые были очень оживленными, а с наступлением ночной тишины они стали еще более шумными.

Чан Гэн положил только что сделанный транквилизатор рядом со своей подушкой, чувствуя, что новое лекарство госпожи Чэнь не очень хорошее.

Оно не только не успокаивало, но и заставляло его чувствовать себя еще более бодрым. Не в силах заснуть, он поднялся посреди ночи, зажег свет и начал читать.

Сжег одну чашу лампадного масла, дочитал два с половиной из трех экземпляров "Фармацевтической классики", уже рассвело, а он все еще не мог уснуть.

Казалось, что в его груди находится золотая шкатулка, извергающая белый пар, который продолжал сжигать бездонную шахту Цзылюцзиня.

Как бы Чан Гэн ни повторял себе в сердце десятки тысяч раз, что нужно сохранять спокойствие, как бы он ни собирался относиться к Гу Юню, который вскоре должен был прибыть, с нормальным душевным состоянием, как бы он ни заставлял себя не представлять, чем это может обернуться, - все равно нетерпение и тревога, соединенные вместе, продолжали обволакивать его кости, каждую минуту и каждую секунду, резали сердце лозой с острыми шипами, причиняя боль и страдание. Даже обманывать себя оказалось бесполезно.

Рано утром следующего дня Чан Гэн остановил молодого солдата из лагеря Черного Железа: "Младший брат, обычно, если ты хочешь отправиться на юг, пересечь Сычуань и направиться в Синьцзян, какой маршрут ты бы выбрал?"

Солдат ответил: "Если по официальному делу, то, естественно, мы поедем по официальной дороге. Другие случаи могут быть спланированы, как нам нужно для удобства, я не могу сказать точно, можно даже заехать из долины."

Чан Гэн молча кивнул.

Через некоторое время маленький солдат был ошеломлен, обнаружив, что Чан Гэн действительно сменил потрепанную одежду, которую он носил во время путешествий по миру Цзянху, на новый комплект одежды.

Хотя она не выглядела очень роскошной, она была очень изысканной, от нее исходила такая аура, что если бы ее обладатель не был дворянином, он, несомненно, был бы очень богат.

Чан Гэн превратился из бедного ученика в настоящего молодого господина, и отношение трактирщика к нему не могло не стать еще более уважительным, чем раньше.

После того, как он облачился в одежду молодого господина, он каждый день выезжал на лошади на официальную дорогу. Никто не знал, ждет ли он кого-то или устраивает выставку.

Одежда молодого господина не могла не испачкаться, а когда он возвращался через целый день, одежда покрывалась слоем пыли. Чан Гэн не хотел беспокоить других, он и сам бы занялся тщательной стиркой.

Других вариантов не было - ведь было всего два комплекта "одежды молодого господина". Если он не будет усердно работать, то ему не во что будет переодеться.

Каждый день, когда Чан Гэн садился на лошадь, в его голове всегда была одна мысль: "Наверное, мне пора уезжать".

Он не видел Гу Юня более четырех лет. Его тоска и печаль скопились в гору, и каждый раз, глядя на нее, он пугался, что она рухнет при малейшем дуновении ветерка.

Ему хотелось бежать, но он не мог этого вынести, каждый день борясь с собой внутри, но прежде чем он смог сделать вывод, он уже добрался до официальной дороги. Чан Гэн мог только плыть по течению, весь день он глотал ветер и ел песок, обходя окрестности, но ни один кролик так и не появился.

Когда он вернулся вечером, в его голове была только одна мысль:

"Завтра утром я брошу все это, а потом буду жить своей Жизнью".

Однако на следующее утро он забирал свои слова обратно и снова возвращался на официальную дорогу.

Чан Гэн жил в этом безумии последние четыре-пять дней. Ближе к вечеру пятого дня, когда он повернул коня обратно к постоялому двору, он увидел, что солнце садится на западе, окрашивая небо в кроваво-красный оттенок, потрясающе красивый.

Он не мог удержаться от того, чтобы не замедлить шаг, позволив лошади покормиться травой во время прогулки. Он вспомнил свои действия за последние несколько дней и понял, что не знает, смеяться ему или плакать:

"Если Ляо Жань узнает об этом, он, наверное, будет смеяться до упаду".

В этот момент Чан Гэн вдруг услышал позади себя звук лошадиных копыт. Казалось, что мимо проезжает отряд всадников, он повернулся, чтобы уйти с их пути, но когда он подсознательно оглянулся назад, там было множество больших и сильных лошадей, которые мчались вперед и в мгновение ока сократили расстояние, позади них двигалась карета.

С расстояния кавалерия была одета в обычные наряды и выглядела как обычные путешественники, спешащие по своим делам. Однако никто не знал, почему сердце Чан Гэна вдруг начало биться быстрее.

Глава 39 - Бандиты

Несмотря на то, что ветер свистел мимо его ушей, а копыта лошади яростно стучали по земле, Шэнь И услышал, что в карете что-то не так, он пришпорил лошадь, чтобы догнать Гу Юня, и, прикрыв одной рукой грудь, изобразил рвотное движение и подмигнул, сведя брови - что, если этого человека вырвет?

Гу Юнь улыбнулся не очень скромной улыбкой, недвусмысленно говоря, что он заслужил это и уберет за собой сам.

Гу Юнь приехал на юг из-за траура Фу Чжичэна, командующего армией Южной границы.

Мать генерала Фу была недавно оплакана, поэтому он написал в инстанцию при дворе, заявив, что повесит свой жетон и вернется домой, чтобы оплакать свою мать.

Это была жалкая отговорка - ехать или не ехать, так как всегда находился способ ее обойти, но это не всегда относилось к пограничным чиновникам.

Если командир уедет домой на несколько лет, кто будет нести ответственность в случае войны?

Кроме того, вся Лян знает, что генерал Фу - в прошлом главарь бандитов, которого побил старый маркиз и завербовал в армию, и по сей день, когда он встречается с императором, он иногда не может сдержать себя и время от времени произносит несколько нецензурных слов.

Генерал явно был недоволен законом Цзигулин, к тому же в этом году случилось наводнение на юге, и на Южной границе царит хаос, поэтому он просто подгадал момент и бросил службу.

В карете сидел сотрудник военного министерства, господин Сунь Цзяо, верный сторонник маркиза Гу. Император послал его в качестве императорского надсмотрщика, чтобы "умиротворить" подданного. Но неожиданно мастер Сунь струсил от страха, заявив Его Величеству в слезах, что он полностью подготовился к тому, чтобы пожертвовать собой ради страны в этой поездке, и как только он уедет, возврата не будет.

У Его Величества не было другого выбора, кроме как отправить верительный жетон с приказом прямо на северо-запад, бросив Гу Юня на произвол судьбы.

Гу Юнь весь год изнурял себя подтиранием за императором, его характер был не очень хорошим, он не мог вразумить Его Величество, и мог только бессовестно мучить мастера Яо.

В этот раз, проезжая мимо Сычуани, Гу Юнь попросил кого-то написать письмо Чэнь Цинсюй, планируя встретиться с ней здесь.

В последние годы он все больше и больше осознавал, что эффективность лекарств, которые старый доктор Чэнь прописывал ему раньше, снижается. Раньше одной дозы хватало на четыре-пять дней, но сейчас дело дошло до того, что ему приходилось принимать лекарство через день.

Двигаясь по официальной дороге, Гу Юнь издалека заметил молодого человека, который вел лошадь по обочине. Вначале он не обратил на него внимания, но когда он проезжал мимо, то случайно увидел юношу и вовремя поймал его взгляд.

Это был всего лишь взгляд. Богоподобный конь Гу Юня уже промчался вперед на огромное расстояние, он не успел среагировать, когда инстинктивно натянул поводья.

Конь издал протяжный рёв, его передние копыта высоко взлетели вверх, а затем снова опустились на землю, повернувшись полукругом. Гу Юнь остановился, глядя на молодого человека, который показался ему очень знакомым, но в то же время он не осмелился окликнуть его.

"Как могло произойти такое совпадение", - с сомнением подумал Гу Юнь. "Неужели я узнал не того человека из-за того, что слишком сильно по нему скучал?"

Шэнь И догнал его: "Как... о!"

Солдат Железного Батальона, следовавший за Чан Гэном, наконец, вернулся к реальности, он быстро сошел с коня и отдал воинское приветствие:

"Маршал!"

Лошадь Гу Юня, казалось, была напугана, ее переднее копыто слегка приподнялось, она тяжело пыхтела, стуча ногой по земле.

Чан Гэн подозревал, что в этот момент, даже если кто-то бросит его в море успокоительного снадобья, это все равно не сможет остановить его сердце от сильного трепета в груди.

На мгновение он оцепенело сел на коня, его разум был пуст, острый язык, который мог заставить расцвести лотос, теперь расцвел тираническим цветком, блокируя все его слова внутри.

Он мог полагаться только на инстинкт и улыбался натянутой улыбкой.

Гу Юнь позвал тихим голосом: "Чан Гэн?"

Эти два слова взорвались и зазвенели в ухе Чан Гэна. Он потер нос от смущения из-за того, что не мог успокоиться:

"Я случайно приехал в Сычуань и услышал от госпожи Чэнь, что Ифу прибудет в эти два дня, я решил немного отдохнуть здесь. Как вовремя, я собирался прогуляться, я не ожидал, что смогу встретиться с вами здесь".

Маленький солдат сбоку удивленно подумал: "Каждый день принимать ванну, переодеваться в нарядную одежду и караулить с рассвета до ночи на дороге это по-твоему случайно прогуливаться?"

Он пристально смотрел на ничем не примечательного коня Чан Гэна, подозревая, что под его обычной внешностью скрывается божественный конь.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, мастер Сунь не обратил внимания на трогательную сцену воссоединения отца и сына после долгих лет разлуки, поспешно выскочил наружу, и его вырвало.

Нарушенное дыхание Чан Гэна, наконец, снова восстановилось в его груди. Он наклонил голову и посмотрел на чиновника военного министерства, который выглядел как больной цыпленок, и спросил мягким голосом, притворяясь удивленным:

"А что, я сказал что-то отвратительное?"

Гу Юнь рассмеялся.

За последние несколько лет, хотя он и знал о местонахождении Чан Гэна, он не ожидал, что тот окажется таким, казалось, что он родился заново.

Гу Юнь на мгновение забыл об их разлуке в прошлый раз, о затянувшемся разочаровании, о холодной войне и о том, что он настойчиво посылал людей следить за местонахождением Чан Гэна.

Он был поражен тем, что смог узнать Чан Гэна и остановиться во времени, потому что мальчик действительно был другим - каждое его движение, поведение, улыбка на лице - все изменилось.

Время снова сократилось на глазах, подсчитал Гу Юнь пальцами, - как он мог не измениться, ведь прошло уже больше четырех лет.

Шэнь И подошел и улыбнулся: "Боги мои, юный принц уже... вы еще помните меня?"

Чан Гэн: "Приветствую вас, генерал Шень".

Шэнь И сказал: "Если бы это был я, я не смог бы узнать тебя. Только твой Ифу, скучая по тебе каждый день, всегда присматривался, когда видел кого-то, немного похожего на тебя...".

Гу Юнь не мог больше терпеть, он прервал его: "Откуда ты берешь эти глупости?"

Шэнь И посмотрел туда-сюда, громко рассмеялся, затем подогнал свою лошадь к мастеру Суню, наклонился, чтобы посадить его обратно в повозку. Он протянул руку и помахал ею перед лицом мужчины:

"Господин Сунь, вы в порядке? Потерпите еще немного, мы скоро прибудем на постоялый двор".

Мастер Сунь облокотился на повозку, тяжело дыша и быстро напрягся.

Но вскоре мастер Сунь обнаружил, что Чан Гэн был его спасителем. После встречи с Чан Гэном на дороге, животные из Железного Батальона перешли от спешки к шагу, как на прогулке, даже звук лошадиных копыт стал более мягким.

Чан Гэн повел группу обратно к гостинице. Комнат было не так много, даже если арендовать все заведение, по крайней мере, два человека должны жить в одной комнате. Гу Юнь сказал:

"Я иду к своему сыну, отдайте мою одноместную комнату офицеру Суню".

Сунь Цзяо инстинктивно сказал с неохотой: "Нет, нет, как я могу осмелиться позволить маршалу стеснить себя..."

Шэнь И похлопал его по плечу сзади, понизил голос и сказал Сунь Цзяо:

"Господин, пожалуйста, просто примите это, его настроение улучшилось после встречи с Его Высочеством, или вы предпочитаете больше видеть его выражение "я собираюсь забрать твою жалкую жизнь"?"

Сунь Цзяо: "..."

Пот на ладонях Чан Гэна не исчезал. Несколько раз по пути сюда поводья лошади почти выскальзывали из его рук. Казалось, что он был в пьяном состоянии. Он понимал, что должен оставаться трезвым, но ничего не мог с собой поделать. До встречи с Гу Юнем он колебался между "уйти" и "остаться", а после встречи с Гу Юнем его разум помутился.

Гу Юнь наконец вспомнил о старом долге, как только он вошел в комнату и закрыл дверь, его выражение лица сразу же потемнело:

"Ты становишься все более непочтительным, старый дворецкий сказал, что за последние четыре года ты ни разу не вернулся в поместье. В последний раз, когда я вошел во дворец, чтобы доложить, Его Величество даже спросил меня об этом напрямую, как я должен был объяснить?"

В прошлом Чан Гэн нервничал всякий раз, когда выражение лица Гу Юня немного портилось. Он либо сразу же признавал свои ошибки, либо хотел оправдаться. Не видя его столько лет, Чан Гэн с удивлением обнаружил, что вся сдержанность и паника в его сердце исчезли. Все эмоции Гу Юня, независимо от того, злился он или радовался, Чан Гэн желал запечатлеть в своих глазах словно ценный клад.

Четыре года назад он пережил огромную боль, заставил себя сохранять спокойствие и сказал Гу Юню:

"Поместье меня не удержит".

Четыре года спустя он смотрел на Гу Юня, выражая в своем взгляде ровно столько любви, сколько нужно:

"С уходом Ифу мое возвращение не имеет смысла".

Гу Юнь: "..."

Он не мог оставаться сердитым более трех предложений. Услышав эти слова от Чан Гэна, он больше не мог сохранять холодное выражение лица, его каменное сердце размягчилось до состояния ваты.

Гу Юнь обратил свое внимание на маленькую комнату, на столе лежало несколько медицинских книг, он взял одну и небрежно пролистал ее:

"Зачем ты их читал?"

Чан Гэн: "Я учился у госпожи Чэнь, чтобы узнать больше о медицине".

Гу Юнь удивился и подумал про себя: "Неужели кучка недоумков из павильона Линь Юань что-то ему рассказали?"

Затем он тайно улыбнулся: во-первых, он чувствовал, что эта его мысль была более или менее переоценкой себя, а во-вторых, люди из павильона Линь Юань вовсе не были болтливыми.

Чан Гэн: "Я хотел получить медицинское образование, чтобы в будущем иметь возможность хорошо заботиться о своем Ифу. Но, к сожалению, мой талант ограничен, я знаю только основы".

Гу Юнь: "..."

"Как сладки речи этого ребенка", - беспомощно подумал он, "это почти смертельно."

После многих лет охраны Шелкового пути дух Гу Юня, желающего выставить свои таланты на всеобщее обозрение, постепенно исчез, уподобившись божественному оружию, которое вернули в ножны.

Двое мужчин не стали вспоминать о досадной ссоре в прошлый раз, а мирно пообщались и рассказали друг другу о том, что им довелось увидеть за последние годы.

Во время разговора Чан Гэн вдруг обнаружил, что его Ифу вдруг затих, он собрался с духом и повернул голову, чтобы взглянуть рядом с собой - кровать в гостинице была довольно маленькой, половина тела Гу Юня, казалось, висела вне кровати, одеяло прикрывало только угол, его нога почти достигала конца кровати.

Он держал одну руку за головой, лежа в позе мимолетного отдыха, но неосознанно заснул. Чан Гэн мгновенно замолчал и долго смотрел в темноте на профиль Гу Юня.

Он поднял руку, затем снова убрал ее, после нескольких повторений его пальцы нерешительно застыли в воздухе. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он успокоил свое дрожащее дыхание, затем осторожно обнял Гу Юня за талию, прикасаясь так легко, как сметают пыль, и прошептал:

"Ифу, подвинься немного внутрь, ты сейчас упадешь с кровати".

Гу Юнь был разбужен им, но быстро понял, где он сейчас находится. Он издал звук "Мм" в ответ, его глаза остались закрытыми, он последовал за рукой Чан Гэна и переместился внутрь, прошептав низким тоном:

"Заснул посреди разговора... еще не стар, но тело уже дряхлеет".

Чан Гэн помог ему натянуть одеяло и расстегнул корону для волос:

"Это потому, что я положил успокоительное рядом с подушкой, вы путешествовали в спешке, спите сейчас".

На этот раз ответа не последовало, он действительно заснул.

Пространство кровати было очень узким, когда шепот, произнесенный низким голосом, внезапно создал иллюзию интимного объятия, Чан Гэн почти склонил голову и поцеловал висок Гу Юня, как будто это было естественным правильным поступком. Однако он тут же осознал дерзость своей мысли и быстро улегся обратно.

Успокоительные травы в мешочке, похоже, подействовали, Гу Юнь крепко спал в расслабленном состоянии, но, похоже, средство был разборчиво в своей эффективности. Для Чан Гэна оно было совершенно бесполезно.

Когда Гу Юнь лежал рядом с ним, всякий раз, когда он закрывал глаза, ему казалось, что это всего лишь сон, и он не мог удержаться от того, чтобы снова открыть их, чтобы убедиться, что это действительно реальность.н

Повторив несколько раз, сонливость полностью растаяла, Чан Гэн не спал и спокойно смотрел на Гу Юня.

Он смотрел так на него всю ночь.

На следующее утро пришла Чэнь Цинсюй, она сначала осмотрела умирающего господина Суня, используя его в качестве учебного примера, затем бросила его Чан Гэну, чтобы он поиграл с ним... нет, позаботился о нем, а затем пошла увидеть Гу Юня.

Чан Гэн лишь мельком взглянул на ее фигуру сзади, пока она поднималась наверх. В его поведении не было ни малейшего намека на волнение, как будто ему было совсем не интересно.

В доме Гу Юня Шэнь И просматривал медицинские книги Чан Гэна. Мисс Чэнь не спрашивала о симптомах, она сначала осмотрела его, а затем сказала:

"Зрение маркиза ослабло по сравнению с тем, что было раньше?"

Гу Юнь ответил: "Я должен был принять лекарство вчера, но так как я хотел, чтобы госпожа Чэнь посмотрела меня, я не стал пить".

Чэнь Цинсюй на мгновение задумалась:

"В том году, когда мой дед прописал это лекарство маркизу, он должен был предупредить вас, что это не противоядие. Боюсь, что его не хватит надолго".

Гу Юнь не выглядел удивленным, он только спросил, "Сколько времени у меня осталось?"

Чэнь Цинсюй серьезно ответила: "Если маркиз сможет воздержаться от приема лекарства, то оно сможет проработать еще несколько лет".

"Боюсь, что это невозможно", - сказал Гу Юнь. "Как насчет увеличения дозировки или, возможно, смены рецепта?"

Чэнь Цинсюй не успела ответить, как Шэнь И торжественно произнес:

"Лекарства также содержат яд, вы уже принимали их с усердием, переход на новый тип лекарства будет означать лишь переход на новый тип риска, это не сильно отличается от утоления жажды ядовитой водой, не так ли?"

"Это верно." Чэнь Цинсюй сказал: "Семья Чэнь называла себя врачами, но за все эти годы мы не смогли найти лекарство для глаз и ушей маршала, это действительно никуда не годится".

Гу Юнь улыбнулся и сказал: "О чем говорит госпожа Чэнь, это я побеспокоил вас и вашу семью".

Чэнь Цинсюй покачала головой: "Мы слишком долго жили замкнуто в ловушке на Центральной равнине, всегда полагая, что варвары невежественны. Маркиз, пожалуйста, дайте мне еще несколько лет, я собираюсь покинуть страну в ближайшее время, возможно, в моих странствиях, я смогу найти решение".

Гу Юнь был потрясен, услышав это. Он договорился о встрече с госпожой Чэнь здесь, в Сычуани, помимо того, что ему нужно было найти кого-то из семьи Чэнь, чтобы подтвердить свою ситуацию, он хотел использовать эту возможность, чтобы остаться на два дня и сообщить некоторым людям о своем приезде.

Ему не требовалась такая молодая женщина, как мисс Чэнь, чтобы решить проблему, с которой даже ее дедушка не смог ничего поделать. Он быстро сказал:

"Мисс Чэнь, вы не должны, я буду в порядке независимо от того, могу ли я видеть и слышать или нет. Северный Варвар и наша страна были врагами на протяжении многих поколений. Если вы рискуете своей жизнью из-за этой моей пустяковой проблемы, как я смогу объяснить это семье Чэнь в будущем?"

Чэнь Цинсюй не ответила, только достала из своей маленькой сумки рукописную брошюру:

"Это набор акупунктурных процедур, изобретенных и усовершенствованных мной. Она в целом бесполезна, но может облегчить головную боль, вызванную лекарством. Его Высочество некоторое время следовал за мной, изучая акупунктуру, он может понять инструкцию".

Видя, что Гу Юнь нахмурился, Чэнь Цинсюй добавила:

"Я ему не говорила, он сам догадался".

Выражение Гу Юня несколько раз менялось, затем он вздохнул, его голова уже начала болеть.

Чэнь Цинсюй дала несколько советов в нескольких предложениях, затем нашел ручку и бумагу и записал два рецепта питания:

"Что-то все же лучше, чем ничего, я сейчас уйду, маркиз, пожалуйста, позаботьтесь о себе".

"Подожди", - окликнул ее Гу Юнь. "Насчет отъезда из страны, госпожа Чэнь, пожалуйста, подумайте хорошенько".

Чэнь Цинсюй оглянулась на него, на ее ледяном лице появилась редкая улыбка.

"Это не совсем связано с болезнью маркиза. Просто в этом мире есть определенные вещи, которые нужно завершить. Позвольте мне сказать несколько хвастливых слов, хотя нас немного и наши способности ограничены, наши сердца разделяют те же мысли, что и у маркиза".

"Я родилась в семье Чэнь, вступила на путь Линь Юаня, как я могу осмелиться держаться за тени своих предков и отстать от них в будущем?", - сказала она, - "Господин маркиз, мы еще встретимся".

После этого она не стала ждать, пока Гу Юнь заговорит, и сразу спустилась по лестнице.

Чан Гэн понял, что такое манеры, благодаря своим годам путешествий по миру Цзянху, он подошел к ней и сказал: "Мисс Чэнь, позвольте вас проводить".

Чэнь Цинсюй замахала руками, затем взглянула на его лицо. Хотя он был молод и силен, он был бы в порядке, даже если бы пропустил одну ночь сна, но следы все еще были видны на его лице.

Чэнь Цинсюй: "А что, травы были неэффективны?"

Чан Гэн горько улыбнулся: "Это моя собственная проблема".

Чэнь Цинсюй задумалась над этим: "Я всегда говорила тебе сохранять спокойствие, но на самом деле, я не знаю, что у тебя в сердце, которое не может быть спокойным, возможно, это легче сказать, чем сделать... Люди не могут избежать эмоций и желаний. Если ты не можешь сдерживать себя, лучше позволить всему течь естественным путем".

Чан Гэн был поражен, невольно нахмурился и подумал про себя: "Как это дело может "течь естественным путем"?"

Бросив фразу "течь естественным путем", она тут же отправилась дальше, оставив Чан Гэна в недоумении на весь день.

Гу Юнь оставался в маленькой гостинице еще два дня. Сунь Цзяо хотел поскорее уехать. Но так как он помнил те дни, когда дороги были каменистыми, а скорость передвижения заставляла все внутренности переворачиваться вверх дном, он не осмелился открыть рот, чтобы командовать.

Неожиданно, когда они снова продолжили движение, Гу Юнь сменил рискованную для жизни скорость на прежнюю, а к их группе добавился Четвертый Принц, который приклеился к маршалу Гу на весь день, и они двигались так же спокойно, как гуляли по весеннему пейзажу, иногда они даже присоединялись к группам купцов, возвращавшихся с севера.

На Южной границе люди от природы рождаются жесткими и сильными, бандиты бесчинствуют. Миссия офицера Суня по "успокоению подданных" на самом деле была просто предлогом. Он намеревался использовать силу маркиза Гу, чтобы завладеть доказательствами того, что Фу Чжичэн, хотя и был офицером императорского двора, но вступил в сговор с горными бандитами, чтобы использовать Южный рубеж в качестве прорыва для создания самого первого Цзигулина.

Но с момента их прибытия в Сычуань, Гу Юнь делал различные задержки в пути. От Сычуани до границы - территории Фу Чжичэна, этот бандит мог уже знать об их местонахождении, как они могли застать его врасплох?

На этот раз мастер Сунь больше не чувствовал тошноты, а наоборот, ощущал такое беспокойство, что его кровь бурлила внутри.

Шэнь И тихо сказал Гу Юню:

"Обижать праведных нельзя, но и обижать непокорных нельзя, ты и так достаточно поиздевался. Будь осторожен, иначе по возвращении в императорский двор он выставит тебя в дурном свете".

Гу Юнь улыбнулся.

Видя эту безразличную улыбку, он хотел было разразиться длинной речью, но неожиданно Гу Юнь прошептал:

"Ни праведники, ни грешники не являются проблемой".

Шэнь И ответил с досадой: "Причиной бедствий является проблема".

Гу Юнь не обратил на него внимания, понизив голос: "Проблема в этом человеке... Для меня лучше не играть с военным министерством, неужели ты не понимаешь?"

Шэнь И был ошарашен в течение долгого времени, затем вздохнул и больше ничего не сказал. Когда же этот гордый маршал Гу начнет понимать, как читать между строк?

Гу Юнь: "Не буду больше слушать тебя, старая дева, пойду искать своего сына".

Сказав это, он направил свою лошадь вперед, полностью игнорируя Шэнь И.

Шэнь И: "..."

Он чувствовал, что эти двое становятся все более и более тошнотворными.

В южных районах с обеих сторон были зеленые холмы, не было особой разницы между осенью и зимой. Пейзаж оставался пышным, с небольшой извилистой тропинкой посередине, вьющейся по форме горы, нельзя было разобрать, где она заканчивается вдали.

Гу Юнь с кнутом в руке, как будто управляя страной, небрежно объяснил Чан Гэну:

"Те из нас, кто принадлежит к военным, всегда полны тревоги, когда мы оказываемся перед лицом таких мест, как это, если другая сторона устроила засаду, маршируя прямо в нее, мы могли быть только избиты - даже на территории Великой Лян, эти места обычно очень легко захватить бандитам..."

Он еще не успел закончить последнее слово, а издалека уже послышались резкие звуки сигнального свистка.

Шэнь И устало сказал: "Маршал, вы черный ворон в человеческом обличье?"

Глава 40 - Горные обезьяны

На вершине горы медленно поднимался большой флаг. На первый взгляд казалось, что на нем написано "Деревня Синьхуа". Но если присмотреться, то на нем было написано "Синь Цзы Линь", а в зарослях вокруг прятались большие и маленькие горные бандиты, одетые в самодельные доспехи, их луки и кинжалы были нацелены на людей внизу.

На вершине горы мелькнул серебристый блеск, Чан Гэн сузил глаза, чтобы посмотреть. На холме показался человек в тяжелых доспехах, которые неизвестно откуда украли, похожий на мишень для стрельбы, лицо его владельца не было видно с такого расстояния. Эти незадачливые разбойники грабят самого маркиза Гу, Чан Гэн на мгновение застыл, не зная, смеяться ему или плакать.

Но когда он оглянулся, то увидел, что Гу Юнь не улыбается, а совсем наоборот. Он выглядел весьма разъяренным, выдавливая из себя одно слово: "Идиот".

Чан Гэн задумался и заговорил тише:

"Тогда слухи о сговоре чиновников Южного рубежа с бандитами не слухи, а правда?"

Гу Юнь ничего не ответил, но его выражение лица еще больше потемнело.

Во времена Великой династии Лян коронной продукцией Восточного моря был жемчуг, коронной продукцией Луланя стали изысканные вина, а особой примечательностью Южного рубежа стали как раз горные разбойники.

В последние два года, когда началось использование марионеток в сельском хозяйстве, многие крестьяне потеряли и не могли найти работу. Некоторые последовали за странствующими купцами, чтобы заработать на жизнь на севере, некоторые решили оставить свет, чтобы примкнуть ко тьме, и стали горными разбойниками.

Когда товары и пайки подешевели, деньги стали более ценными. Таким образом, становилось все меньше людей, которые запасались едой, а вместо этого копили золото и серебро: это в значительной степени способствовало и увеличивало темпы грабежей разбойников.

Культура горных бандитов была очень дико распространена здесь, здесь было больше бандитских гнезд, чем кроликов, эта ситуация, можно сказать, напоминала поговорку - "лесной пожар никогда не утихает, возрождаясь вновь с весенним ветерком".

Отношения между Южной пограничной армией и Военным министерством напоминали отношения ребенка и мачехи: их финансирование было неэффективным, они не могли позволить себе дать отпор бандитам.

И хотя бандиты выигрывали в численности, их общая боевая мощь была ограничена. Если бы они столкнулись с имперской армией, то в итоге их могли бы просто сметать гнездо за гнездом, поэтому они бы сильно боялись и гарнизонных войск.

Когда у людей есть деньги, все, к чему они стремятся, - это мир и стабильность. Никто не хотел бы жить жизнью, когда его преследуют - горные бандиты, в конце концов, все же люди.

Таким образом, в долгосрочной перспективе между Южной пограничной армией и местными бандитами установились компромисные отношения.

Командующий Южной армией Фу Чжичэн изначально был бандитом. С одной стороны, он сдерживал их, позволяя им отбирать у проезжих только деньги, не причиняя вреда нищим, но, с другой стороны, он взымал с ним плату.

Финансирование войск Южной границы каждый год было невероятно скудным, и для того, чтобы они могли продержаться до сих пор, "вклад" этих бандитов нельзя было игнорировать.

Сговор между офицерами и бандитами, конечно, не был поводом для гордости, и Гу Юнь прекрасно понимал это. В последние два года император продвигал фермерские марионетки и открыл дорогу для бизнеса, это была отличная политика для страны, чтобы сделать ее богатой и сильной. Но он прекрасно знал, где кроется проблема: мало того, что государственная казна опустела, так еще и военные фонды пришлось снова урезать.

Юг только что пережил наводнение, бедствие было ликвидировано, но процесс ликвидации последствий все еще продолжался. Если начнется битва, бандиты начнут разбегаться по деревням и городам, люди будут еще больше опустошены. Но если императорский двор действительно хотел сместить командующего Южной пограничной армией из-за этого инцидента, Гу Юнь просто не мог придумать другого, кто мог бы охранять это место.

Из этих двух дилемм можно было выбрать меньшую: У Гу Юня не было выбора, кроме как временно подумать о том, как спасти Фу Чжичэна.

Через несколько лет в будущем, когда Шелковый путь будет доведен до завершения, внутренняя торговая дорога Великой Лян будет полностью открыта. Грузы серебра из-за границы смогут поступать в Великую Лян, позволяя стране вздохнуть свободнее.

Когда придет время, они не только пошлют войска, но и скорректируют положение южной границы, ужесточив контроль над этой территорией, удаленной от императора. Только при одновременном выполнении этих двух условий они смогут полностью решить эту проблему. К сожалению, кроме него самого, другие люди, похоже, не хотели разбираться в этих проблемах.

На самом деле, проблемы была не в том, что они не понимали этого. Просто в их глазах закон о Цзигулине и лесть Его Величеству для увеличения своего богатства в будущем были гораздо важнее.

В дороге Гу Юнь обдумывал различные способы защиты Фу Чжичэна, он тихо и намеренно отправил письмо, чтобы сообщить ему об этом. Но неожиданно тот решил поступить следующим образом.

Какой бандит приведет с собой все свое гнездо, поднимет флаг и будет бить в барабан, давая понять другой стороне, кто они такие?

Попытка ограбления посланника императорского двора ничем не отличалась от мятежа.

За эти несколько лет Чан Гэн смешался с простыми людьми, объездил все четыре стороны. Он уже давно знал, чем живут люди в нынешней ситуации. Немного подумав, он понял причину и следствие. Он посмотрел на выражение лица Гу Юня и прошептал:

"Ифу, я не думаю, что это дело рук генерала Фу".

Гу Юнь холодно ответил: "Разумеется, Фу Чжичэн не так глуп".

Эти бандиты были неграмотными, и найти кого-то, кто умеет читать и считать, было бы довольно сложно, поэтому всем этим горам, возможно, пришлось бы делить одного человека для ведения бухгалтерии.

Возможно, им удалось уловить несколько неясных слухов откуда-то, и они решили подобраться к ним с целью разведать и заодно продемонстрировать свою силу, чтобы потом показать свои заслуги Фу Чжичэну.

Наверху бандит, размахивая простым флагом, кричал в сторону подножия горы группе людей Гу Юня:

"Кто вы такие, назовите свое имя!"

Приблизившись, Шэнь И не знал, смеяться ему или плакать, вытаскивая из-за спины стрелу:

"Великий маршал?"

Гу Юнь: "Сними его".

Стрела в руке Шэнь И была выпущена почти одновременно с приказом Гу Юня. Словно пронзив бамбук, она попала прямо в бандита, державшего флаг. Птица вскрикнула и взлетела в небо, ее резкий голос эхом разнесся по всей долине.

Вся гора была объята пламенем.

Когда офицер Сунь увидел это, он больше не мог испытывать гордость от того, что смог поймать на слабости Фу Чжичэна, он сразу же испугался, вылез из повозки и постоянно твердил:

"Мы не можем! Маршал, мы не можем, на этой горе по меньшей мере сотня бандитов. Мы всего лишь группа из нескольких человек, генералы тоже не надели доспехи, мы совершенно безоружны! Есть еще Его Высочество, Его Высочество из самой королевской семьи, мы не можем быть беспечными..."

Гу Юнь не смотрел на него, а махнул рукой на Чан Гэна:

"Ваше Высочество, вы были прилежны в обучении боевым искусствам?"

Чан Гэн слегка поклонился:

"Чтобы быть маленькой кавалерией под командованием маршала, я все еще должен быть квалифицированным".

"Пойдем, я научу тебя, как сражаться с горными обезьянами".

После того, как Гу Юнь закончил, он пришпорил своего коня и помчался вперед. Чан Гэн не стал медлить и сразу же последовал за ним. Все воины Железного Батальона Сюань были хорошо обучены.

Как только Гу Юнь тронулся с места, они сразу же поняли намерение своего командира. Все они бросились вперед, оставив позади только крик офицера Суня:

"Маршал, мы не можем..."

В следующее мгновение он ощутил огромную силу на своей шее, все его тело вдруг стало легче - Шэнь И подхватил его рукоятью своего меча и бросил его на лошадь. Сунь Цзяо вскрикнул, его глаза побелели от удара при падении.

Шэнь И неохотно сказал:

"Господин Сунь, пожалуйста, не кричите больше, этот генерал неизбежно убережет вас от смерти, успокойтесь".

Когда генерал Шэнь сказал это, он не мог не почувствовать себя смущенным - маршал Гу был молодым господином, родом из поместья маркиза. С самого детства за ним повсюду ходила старая служанка, и приказывать ей стало привычкой.

Повзрослев, он обнаружил, что в Железном Батальоне Сюань нет старой служанки, поэтому считал своей старой служанкой Шэнь И, как нелепо.

Сказав это, Шэнь И посмотрел на мастера Суня, который уже потерял сознание:

"Я впервые вижу офицера, который так похож на евнуха".

На вершине холма один из бандитов доложил своему предводителю:

"Старший брат, я слышал, как этот евнух позвал "маршала".

Все тело лидера было упрятано в тяжелую броню, он поднял защитную маску и сердито крикнул:

"Хватит болтать ерунду, скорее пускайте стрелы! Окружайте! Схватите их!"

Из долины снова раздался звук рога, бандиты с криками бросились вниз с вершины, целясь прямо в "отряд" Гу Юня, состоящий из горстки людей.

Неизвестно, хотели ли бандиты поднять их храбрость или что-то другое, они окружили их, продолжая бить в барабан и долбанить в гонг, один из них рвался вперед с одной стороны, другой кричал и вопил, бросаясь с противоположной стороны горы, окружая их, пыль и песок рассеивались в воздухе.

Но увы, большинство их лошадей были украдены у купцов: как они могли сравниться с одним на миллион богоподобным конем из лагеря Железного Батальона? Их тут же оставили позади.

Гу Юнь сделал жест, несколько воинов позади него сразу поняли и начали разбегаться в разные стороны, цель для стрел, выпущенных с горы, мгновенно превратилась в хаос.

Прямо перед ними появилась линия бандитов. Гу Юнь с безразличием достал свой меч, его длинное лезвие блестело ярко, словно снег.

Он сказал Чан Гэну:

"Помни, на поле боя кто не хочет умирать, умрет первым..."

Чан Гэн был почти ослеплен мечом в его руке.

Его меч был похож на летящего дракона, от одного удара кровь брызнула в четыре стороны, два туда и два обратно, трупы бандитов громоздились горой. Гу Юнь небрежно закончил вторую половину фразы:

"...даже если твой враг - кучка ничтожеств".

Вождь держал в руках подворную трубу, наблюдая за происходящим сверху. Как только ситуация пошла наперекосяк, он в ярости сразу же сказал:

"Я же сказал вам окружить их, что происходит?"

Рядом с ним маленький бандит хмуро ответил: "Старший брат, я не знаю!"

В этот момент подбежал еще один бандит: "Старший брат, дела плохи!"

Однако через мгновение у входа в гору появилась конница. Разбойник, державший тонг-хоу, не успел даже повернуть шею. Мелькнуло лезвие, и его голова была мгновенно отделена от тела.

Гу Юнь превосходно управлялся с лошадью, скакал по скалистым горам, как по ровной поверхности, пересек невероятно узкую тропинку, рубанул мечом, из-за большой скалы раздался пронзительный крик - как оказалось, там кто-то прятался, ожидая засады - Гу Юнь стряхнул кровь с клинка. Он, казалось, ждал Чан Гэна какое-то мгновение, затем сказал:

"В горах есть много мест, которые можно использовать как укрытие, и за ними всегда будут прятаться змеи. Ты превосходен в боевых искусствах, но ты не всегда сможешь избежать засады".

Чан Гэн обвел всех взглядом и увидел, что за большим камнем действительно был установлен механизм лука, готовый к выстрелу. Его конь не был исключительным боевым конем, он с трудом следовал за Гу Юнем, но только почувствовав, что кровь во всем теле стала горячее, он спросил:

"Ифу, откуда ты это знаешь?"

Гу Юнь ухмыльнулся: "Привык".

Как только он закончил, сверху внезапно упал камень. Гу Юню показалось, что у него на макушке появились глаза. Он пришпорил коня, и тот рванулся вперед, при этом камень едва не задел кончик хвоста коня.

В то же время все тело Гу Юня покинуло седло, он схватился за лозу рядом с собой и быстро поднялся в воздух. Чан Гэн инстинктивно откинулся назад, услышав звук удара, но в любом случае он не хотел, чтобы жестокий ифу сверху забрызгал его лицо кровью.

Гу Юнь посмотрел на него сверху, поднял брови и улыбнулся. Он свистнул, и хорошо обученная лошадь немедленно последовала за ним. Сердце Чан Гэна билось как бешеное, улыбка Гу Юня готова была похитить его душу.

Гу Юнь крикнул ему вслед:

"Когда сражаешься с обезьянами в горах, помни, что всегда нужно сначала взять преимущество в высоте".

В это время "обволакивающий круг" бандитов погрузился в полный хаос. Несколько входов в их норы на высоте быстро оказались захвачены, они стали разбегаться и разлетаться во все стороны, как безголовые мухи.

Один за другим они погибали от стрел, пущенных сверху. Чан Гэн поспешил догнать его, но увидел, что Гу Юнь снова сел на коня и достал из-за спины специальную стрелу.

Лук и стрела были очень тяжелыми. Лук весил несколько десятков фунтов и был снабжен ложей размером с большой палец. Чан Гэн сузил глаза, размышляя: "Неужели на луке есть шкатулка с цзылюцзинем?"

В следующее мгновение белый пар, вырвавшийся из лука, подтвердил его догадку. Древко стрелы, казалось, было сделано из железа, при спуске с тетивы оно издало резкий гулкий звук, как будто взорвалось двадцать фейерверков, устремившись в небо, - железная стрела напоминала миниатюрную версию стрелы Байхун, пронзила солнце и ударилась о большой камень. Камень на мгновение задрожал, а затем без предупреждения упал вниз.

Обезьяны разбежались, их вожак был заслонен тяжелой броней. Ему потребовалось мгновение, чтобы поднять голову, но прежде чем он успел что-либо увидеть, и доспехи, и он сам были погребены под скалой с громким взрывом! Чан Гэн улыбнулся и сказал:

"Ифу, это я знаю, в битве нужно сначала захватить вожака, я прав?"

Все это время Гу Юнь охранял его, проносясь сквозь сотни диких горных бандитов, ни один волос на его голове не был испорчен, одежда развевалась на ветру. С первого взгляда было очевидно, что Чан Гэн превратился в очаровательного молодого господина.

Гу Юнь издал "тск", подумав про себя:

"Вот оно как, в следующий раз, когда я вернусь в столицу, боюсь, что количество дам, бросающих мне свои платки, сократится вдвое".

Через полчаса Гу Юнь, взяв несколько "безоружных" солдат лагеря Черного Железа и гордо вошел в логово бандитов.

Как только большинство бандитов увидели, что их босс с серебряной головой умер, они сразу же бросились врассыпную. Им была знакома местность. Как только они разбегались в горы, они исчезали в мгновение ока.

У Гу Юня была только горстка людей, преследовать их было неудобно. Они смогли поймать лишь нескольких из них, которые не могли бежать, и подвесили их, как птиц.

Гу Юнь сел на стул из тигровой шкуры главаря бандитов, почувствовав, что тот немного не в себе. Он встал и расстелил тигровую шкуру на стуле:

"Трон царя горы действительно уникален".

Четыре ножки великолепного кресла из тигровой шкуры были отпилены, под ним лежала стопка золота, а сверху его накрывали деревянной доской. Гу Юнь сказал:

"Сидя на этом стуле, можно нести золотые яйца?"

Шэнь И кашлянул, жестом показывая маршалу, чтобы тот говорил разумнее.

В это время мастер Сунь, который обмочился от страха, переодевал свои штаны. Увидев эту ситуацию, он сразу понял, что эту возможность нельзя упускать, она уже никогда не вернется. Изменив свое прежнее трусливое поведение, он смело шагнул вперед и крикнул на пленных бандитов:

"Кто дал вам смелость грабить посланника императорского двора посреди дороги? Кто это спланировал? Говорите!"

Чан Гэн в этот момент держал и любовался особым луком Гу Юня, услышав эти слова, он поднял голову и сказал:

"Ограбление посланника приравнивается к восстанию, но пока человек не является лидером, обычные бандиты могут быть только изгнаны. Но для особо отважных людей, таких как вы все здесь..."

На этом он остановился, показав улыбку, содержащую глубокий смысл. Он проигнорировал нескольких дрожащих бандитов, усердно делая вид, будто только что он непреднамеренно произнес одно предложение. Он быстро переключил свое внимание на другого человека и, улыбаясь, спросил:

"Ифу, твой лук и стрелы очень хороши, можно мне их взять?"

Гу Юнь махнул рукой: "Бери".

Сунь Цзяо был поражен, не понимая, что это за Четвертый принц, которого он только что встретил. Сначала ему показалось, что этот человек совсем не высокомерен, он был мягким, складно говорил и не был расчетливым.

Но теперь он понял, что, возможно, был слеп. Как только Чан Гэн произнес эту фразу, бандиты тоже оказались не так уж глупы, они тут же закричали:

"Мы, крестьяне, не знали, что вы - императорские посланники, господа, пожалуйста, простите нас!"

"Нелегко зарабатывать на жизнь на этой дороге. В этом крошечном регионе мы не видим ни одного человека в течение многих дней, кто бы мог подумать, что как только мы начнем путь, мы сразу же столкнемся с императорскими посланниками. Мы, невинные крестьяне... Нет, мы не совсем невинны, но все же у нас есть дети и старики о которых сложно заботиться!"

Сунь Цзяо: "..."

В этот момент солдат Железного Батальона вдруг быстро вошел и прошептал на ухо Гу Юню:

"Маршал, инспектор Южной границы, господин Куай прислал гонца, сказав, что он слышал новости о том, что маркиз подвергся нападению от бандитов, и он скоро прибудет с двумя сотнями личных охранников."

Гу Юнь поднял свое ничего не выражающее лицо, как раз вовремя, чтобы встретиться с глазами Сунь Цзяо, кровь на теле маршала Гу все еще не высохла, отпугивая любой триумфальный блеск в глазах Сунь Цзяо.

Фу Чжичэн изначально был бандитом. Даже если бы он впоследствии сдался и был принят на службу в армию, даже с его впечатляющими достоинствами, все равно было бы неразумно, чтобы он стал высокопоставленным офицером на границе.

Но, к сожалению, после восстания Западных областей в том году, воры из Южных областей также воспользовались этой возможностью, чтобы вторгнуться на территорию Великой Лян.

Гу Юнь уже отправился на запад, в императорском дворе не было свободных кадров, им не оставалось ничего другого, как воскресить мертвую лошадь, и они приказали Фу Чжичэну возглавить войска на южных рубежах.

Однако император Юань Хэ по-прежнему не доверял ему. Южный центральный инспектор Куай Ланьту был назначен специально для того, чтобы сдерживать Фу Чжичэна, держа в руках две сотни личных охранников, не уступающих в мастерстве элитным войскам, что позволяло ему действовать по своему усмотрению в любой критический момент.

Даже если произойдет настоящий инцидент, эти двести солдат все равно не смогут противостоять гарнизонным войскам, размещенным на южной границе, но им не составит труда вырваться из осады и отправить сообщение обратно.

И Куай Ланьту, и Фу Чжичэна можно назвать врагами, которые столкнулись на узкой дороге. Обе стороны уже давно хотели погубить друг друга, а тот, кто скоро прибудет, точно не будет иметь добрых намерений.

Гу Юнь: "Моя нога едва ступила в логово бандитов, но инспектор Куай уже "услышал" новости, его система оповещения даже лучше, чем у самого Тудигуна*".

[*Тудигун, популярное местное божество, считавшееся ответственным за управление делами конкретной деревни.]

Сунь Цзяо также знал, что Куай Ланьту не слишком заботился о том, чтобы выбрать правильный момент, отправившись в путь слишком быстро. Он быстро попытался прикрыться:

"По правде говоря, эта наша поездка - секрет. Мы не ожидали встретить Его Высочество в пути, как я мог осмелиться допустить, чтобы принц подвергся риску? У меня не было другого выбора, кроме как попросить инспектора о подкреплении..."

"У мастера Суня были хорошие намерения", - с улыбкой сказал Чан Гэн. "Но откуда вы знаете, что эта поездка на Юг будет рискованной?"

Сунь Цзяо, вероятно, знал, что его сторонник вот-вот придет, его спина также стала прямее. Он сказал:

"В этот раз, когда вашему подданному было приказано отправиться на юг, чтобы успокоить войска, я уже давно знал о ситуации с разбойниками в этом регионе, поэтому, чтобы предотвратить непредвиденные инциденты, я специально попросил Его Величество отдать приказ о Цзигулине перед отъездом - как оказалось, что-то пошло не так, но, к счастью, маркиз был очень опытен и не дрогнул перед лицом опасности".

Гу Юнь невесело улыбнулся, не обращая внимания на его лесть.

Сунь Цзяо:

"Эти бандиты бесчинствуют никого не боясь, становясь все смелее и смелее. Если они осмелились ограбить даже придворных чиновников, то что же будет с простыми людьми? Если мы не избавимся от этой проблемы, юго-запад останется нестабильным. Похоже, я не ошибся, взяв с собой Цзигулин. Самый первый Цзигулин Великой Лян скоро обрушится прямо на генерала Фу".

Глава 41 - Первый ход

Помимо двухсот солдат, инспектор Южного рубежа имел десять комплектов тяжелой брони и пятнадцать комплектов легкой брони, а если добавить к ним гигантского змея, то, судя по огневой мощи, они ничем не отличались от оборонительных сил города Яньхуэй на Северной границе империи.

Как только он получил письмо от Сунь Цзяо, он понял, что настал долгожданный день.

Фу Чжичэн долгое время был горным королем: грубый и высокомерный, он не раз заставлял Куай Ланьту, посланного императорским двором присматривать за ним, терять свое лицо. Глубокая ненависть между ними превратилась уже в многостраничную летопись.

Император решил собрать военные силы по всей стране, и для реализации приказа о Цзигулин неизбежно потребовалась бы жертва. Северо-запад был территорией Гу Юня, они временно не могли его трогать.

Цзяннань состояла в основном из военно-морских сил, на них лежала самая важная задача - присматривать за прибывающими кораблями с Запада. В сочетании с недавним инцидентом, трогать их сейчас было бы крайне неудобно.

Армия Центральных равнин была предназначена для защиты центра страны, даже если они хотели что-то сделать, это нужно было оставить напоследок. Только опустевшие южные регионы страны можно было использовать для прорыва.

Если бы Фу Чжичэн был умным, то в этот период он должен был тихо оставаться в южной границе, делая вид, что его не существует, но он должен был выскочить и угрожать суду, используя имя семейных "похорон".

Солдат вышел вперед и прошептал: "Господин, керосин готов".

Куай Ланьту поднял подворную трубу и наблюдал за очаровательными зелеными холмами перед ним. Владельцем этого холма изначально был даосский священник по имени Цзин Сюй. Из-за того, что император верил в буддизм, простые люди также последовали его примеру.

Его даосский храм с каждым днем становилось все труднее содержать, мало того, видя, что к нему легко пристают, многие разбойники даже приходили к его дверям, чтобы ограбить его. В порыве гнева Цзин Сюй случайно убил одного вора. С этого момента ему стало негде жить. Не имея выбора, он ушел в горы и стал разбойником.

Этот человек умел читать и писать, его методы были безжалостными, его можно было отнести к категории исключительных личностей, а позже он стал лидером всех бандитов в трехстах милях гор на южной границе.

Куай Ланьту знает, что между Цзин Сюем и Фу Чжичэном установились близкие отношения. Чтобы убить Фу Чжичэна, ему придется начать с этого бывшего даоса.

С тех пор как император послал Гу Юню золотой жетон, Куай Ланьту и Сунь Цзяо уже разработали план. Сначала они распространили новость в Южном регионе, сообщив, что посланники императорского двора прибывают с целью расследования дела о сговоре Фу Чжичэна с бандитами.

Чтобы императорский посланник не пострадал, Фу Чжичэн должен был заранее проинформировать главарей крупных банд, сказав, что "посланник, умиротворяющий войска" скоро прибудет, и велел им сдерживать своих подчиненных - если так, то станут ли эти бандиты слушать генерала Фу или прислушаются к слухам?

Если в их сердцах уже зародились сомнения, то когда Фу Чжичэн преуменьшил ситуацию и описал ее просто как "посланник, умиротворяющий войска", что подумают эти лидеры?

Ближе к моменту прибытия посланника на границу, Куай Ланьту получил письмо от Сунь Цзяо. Он послал кого-то выдать себя за солдата южной пограничной армии, чтобы найти Цзин Сюя и сообщить ему, что карета маркиза Гу была ограблена посреди дороги.

Генерал Фу хотел избежать глаз тех, кто намеревался раскрыть его связь с бандитами, и ему ничего не оставалось, как обратиться за помощью к даосу.

Цзин Сюя и Фу Чжичэна связывала давняя дружба. В данный момент, несмотря на все его подозрения, в этой критической ситуации он будет поддерживать Фу Чжичэна до конца. Как только он услышал эту новость, в нем проснулась преданность, и он тут же поспешил к нему.

Через секунду после их ухода Куай Ланьту, ожидавший в засаде, мгновенно использовал тяжелые доспехи, чтобы заблокировать вход в горный проход, тысячи смазанных в керосине стрел были готовы сжечь убежище Цзин Сюя дотла.

В то же время, он послал отряд в тяжелой броне огибать гору, любой, кто вырвется, будет убит: от бандитов, охраняющих гору, до стариков, слабых женщин и детей, живущих в горах, все будут уничтожены без разбора.

Они намеренно оставили в живых лишь нескольких свидетелей, позволив им убежать, чтобы сообщить Цзин Сюю. Увидев, что гора сгорела дотла, Куай Ланьту погладил бороду и удовлетворенно рассмеялся.

"Этого достаточно, давайте двигаться. Пойдемте встречать маршала Гу".

Куай Ланьту махнул рукой, отряд в тяжелой броне и две сотни хорошо обученных солдат собрались, готовясь к выходу. Куай Ланьту сел на коня, оглянулся на гору, охваченную огнем, превратившуюся в месиво из плоти и крови, и равнодушно произнес:

"Пойдемте послушаем рассуждения Фу Чжичэна, о том, какие злые горные разбойники, и что "лесные пожары никогда не прекращаются, возрождаясь с весенним ветерком". Только ему неведомо, что в этот раз искрой стал я, что ж, идем!"

На этот раз вся гора знала, что Фу Чжичэн разработал план, чтобы задержать приход солдат и скрыть свои истинные дела. Чтобы спасти себя перед лицом императорских посланников, он даже обратился против своих "братьев", с которыми его связывало общее прошлое.

По замыслу Куай Ланьту, бандиты и Фу Чжичэн должны были устроить грызню, ведь Фу Чжичэн всегда был самодовольным и самоуверенным. Неужели он думал, что никто не сможет найти его слабое место?

Конечно, чтобы Фу не совершил измену, когда его загнали в угол, Сунь Цзяо специально пригласил сюда маркиза Гу в качестве свидетеля и угрозы.

Маркиз Гу еще не достиг тридцатилетнего возраста, а уже мог эффективно справиться с мятежниками, однако, сможет ли он сдержать высокопоставленного чиновника, который поднялся из грязи по трупах? Но это не имело значения, в конце концов, Фу Чжичэн все еще был обязан старому маркизу Гу за его поддержку.

Куай Ланьту был абсолютно уверен, что Фу Чжичэн не посмеет причинить вред Гу Юню. Хотя большинство из тех, кто принадлежал к фракции старого маркиза, уже ушли из армии из-за старости, но их влияние все еще не ослабело.

Если он посмеет проявить неблагодарность и причинить вред единственному сыну старого маркиза, то хаос, возникший внутри его Южной пограничной армии, обратится его гибелью.

Кроме того, даже если бы этот Фу Чжичэн был высокомерен, посмел бы он думать, что жалкий гарнизон Южной границы способен восстать и потрясти основы Великой Лян?

Как раз когда они повернулись, чтобы уйти, деревянная птица размером с ладонь сверкнула глазами, взмахнула крыльями и взлетела в небо среди дыма и крови, превратившись в маленькую черную точку и исчезнув в мгновение ока.

В это же время Фу Чжичэн, находясь в Южном гарнизоне, получил известие о том, что карета маркиза Гу была ограблена. Он был совершенно потрясен, мгновенно вскочил и схватил за воротник разведчика: "Где сейчас маркиз?"

Разведчик доложил: "Маркиз сразу застрелил Синцзы Линя, но почему-то после этого он остался в его логове и не выходил, даже заменил собственные флаги бандитов на боевые флаги Железного батальона Сюань".

После того как Фу Чжичэн услышал это, его лицо на мгновение дернулось, затем он поднял руку и смахнул все чашки на столе на пол, его голос наполнился ненавистью: "Мало успехов, но много неудач!"

Разведчик не смел выдохнуть, тихо стоя на коленях, наблюдая за тем, как командующий Южной армией ходит взад-вперед по своей комнате, похожий на зверя в клетке.

Фу Чжичэн нисколько не удивился, услышав, что Гу Юнь обчистил логово Синцзы Линя, а то, что Гу Юня ограбили по-настоящему, показалось ему шокирующей, невиданной историей.

Вопрос был в том, какой скрытый смысл нес в себе поступок маркиза?

Почему он не продолжил свой путь, а остался в логове?

Если это было сделано только для того, чтобы допросить бандитов, зачем ему менять флаг?

Кого он ждал? Чего он ждал?

Гу Юнь пришел, чтобы выразить соболезнования. Зачем он взял с собой флаги Железного батальона Сюань?

Раз здесь были боевые флаги, значит, здесь была и… эмблема Черного Тигра?

Неужели рядом с ним были только несколько охранников и один трус?

В ста милях от него находился Южный центральный инспектор, который, должно быть, уже приготовил большую бочку черной грязи, чтобы вылить ее на Фу Чжичэна. Неужели Гу Юнь уже вступил с ним в контакт?

Какую сторону принял в результате Гу Юнь?

Веки Фу Чжичэна внезапно дернулись. Он принадлежал к фракции Старого Маркиза, но никогда не имел никаких личных контактов с Аньдинхоу. Тем не менее, он знал, что Гу Юнь всегда презирал его преступный образ жизни.

После такого визита Гу Юня Фу Чжичэн почувствовал себя крайне неуверенно.

"Приготовьте лошадь", - резко сказал Фу Чжичэн. "Три подразделения: Шаньху, Байлан и Линху отправятся со мной на встречу с маркизом Гу и посланником императора. Линь Бао оставайся наготове, используй дым как сигнал и готовься действовать в любой момент".

Разведчики с трепетом смотрели на Фу Чжичэна. Генерал Фу мобилизовал почти половину войск Южной армии. Собирался ли он "встретиться с маркизом" или "уничтожить маркиза"?

Фу Чжичэн снял со стены свое длинное копье и сердито крикнул: "Почему вы все еще стоите на месте?!"

Вслед за силами Куай Ланьту, гарнизон Южной границы также выдвинул почти половину своих войск по пути невозврата в сторону берлоги Синцзы Линя.

Глубокой ночью на официальной дороге Южной Границы различные группы больших и малых караванов начали разбивать свои временные лагеря на обочинах.

Купцы, странствовавшие по югу и северу страны, привыкли спать под небом, они оставляли только ночных сторожей и несколько факелов, после чего постепенно засыпали.

Поздно ночью в лесу раздались крики кукушек.

Сторож и группа "купцов", которые только что притворились спящими, встали. Они не произнесли ни слова, даже когда проходили мимо друг друга, для общения использовали только зрительный контакт, молча шагая за сопровождающим фургоном.

В фургоне имелась антресоль, после того, как все товары были убраны наверх, внизу была найдена тяжелая броня, поглощавшая любой свет и не имеющая блестящих частей.

Группы ночных ходоков молниеносно экипировались в стальные доспехи: тут были и "орлы", и тяжелые доспехи, и несколько костюмов для легкой кавалерии.

Они развернулись и со всех сторон влились в ночь, горы на мгновение заволновались, спящие птицы испуганно вспорхнули, но через мгновение все снова стало тихо, как будто ничего не произошло.

Только сияющие факелы купцов были разбросаны по горам, трепеща и мерцая в темноте, напоминая рассыпанное золото.

Этой ночью в направлении логова Синцзы Линя направлялись различные сложные силы всех слоев общества, у всех были свои личные мотивы.

Главарь бандитов Синцзы Линь, раздавленный под скалой, наверное, даже во сне не мог себе такого представить. Он был подобен жизненно важной ниточке, его мгновенное глупое решение взорвало легко воспламеняющуюся ситуацию на Южной границе.

В старом гнезде Синцзы Линя группа бандитов утверждала, что не знала о прибытии императорских посланников. Сунь Цзяо пытался допросить их, но это оказалось безрезультатным, и ему ничего не оставалось, как сдаться, его глаза постоянно смотрели на двери.

Гу Юнь съел всего несколько кусочков от ужина, затем вытер рот и положил палочки. Увидев Сунь Цзяо, который выглядел так, будто у него на спине выросла язва, он улыбнулся и спросил:

"Офицер Сунь, трапеза еще не закончена, а вы уже семь или восемь раз оглядывались на дверь. Ждете прихода инспектора Куая?"

Лицо Сунь Цзяо несколько раз менялось, он едва мог улыбнуться:

"Маршал, вы шутите, почему Аньдинхоу там отужинал, неужели еда вам не по вкусу?"

"Нет", - Гу Юнь бросил на него многозначительный взгляд.

"Было бы трудно действовать, если бы я ел слишком много, этого достаточно. Кстати! Цзи Пин, если нет важных дел, пойди проверь, сколько золота и серебра в этом логове. Давай упакуем все, чтобы потом взять с собой".

Сунь Цзяо: "..."

Гу Юнь: "Господин Сунь не доложит обо мне после нашего возвращения, верно? Эй, по правде говоря, военное министерство ограничено в бюджете, да и нам в Железном батальоне приходится нелегко".

Бандиты, которые были связаны в группу, все еще были начеку, они быстро сказали: "У нас есть приходные записи! Они там!"

Шэнь И оглянулся и увидел, что там действительно была "потайная комната" - в углу стояла большая лестница, ведущая на крышу, куча соломенной травы покрывала небольшой чердак, построенный на балке.

"Отлично", - подумал Шэнь И. "Я стал счетоводом в этом курином гнезде".

В это время Куай Ланьту первым прибыл в логово Синцзы Линя.

Куай Ланьту вошел со своей личной охраной. Кровь и огонь, оставшиеся на его теле, все еще не рассеялись, казалось, что он несет в себе сильное убийственное намерение. Он шагнул вперед и гордо произнес:

"Южный Центральный Инспектор Куай Ланьту, приветствую маркиза Гу, мастера Суня, генералов и этого…"

Чан Гэн улыбнулся: "Ли Минь".

Куай Ланьту: "..."

Сунь Цзяо поспешно понизил голос, напомнив: "Не будьте неучтивы, это Янь Бэй-ван, Его Высочество Четвертый Принц!"

Куай Ланьту был ошеломлен.

Младший брат императора, Ли Минь, никогда не появлялся перед людьми. Большинство знало, что он жил среди простых людей. После возвращения он остался в поместье маркиза и не добился никаких успехов.

Он был еще так молод... Хотя он знал, что, хотя этот молодой человек принадлежит к королевской семье, беспокоиться не о чем, но он стал неожиданной переменной, и это вызывало чувство тревоги.

Словно в предчувствии, веки Куай Ланьту внезапно дернулись.

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, вошел личный охранник и прошептал что-то Куай Ланьту на ухо.

Гу Юнь: "У господина Куая есть секреты, о которых нам нельзя знать?"

Куай Ланьту отпихнул охранника: "Как непочтительно, шептаться прямо перед маркизом и Его Высочеством, где твои манеры!"

Солдат, похоже, тоже не рассердился, он тут же опустился на колени и доложил:

"Докладываю всем господам, десятки тысяч солдат идут в направлении Синцзы Линя, похоже, они принадлежат Южной Пограничной Армии!"

Он еще не закончил свое предложение, когда по склону горы поднялся незнакомый офицер. Все стражники инспектора подняли свои мечи и копья, сверкнув холодным светом в темной ночи.

Неизвестный офицер, казалось, ничуть не испугался, он повысил голос:

"Юго-западный губернатор Фу Чжичэн, привел с собой личных солдат, чтобы поприветствовать маршала!"

Гу Юнь остался безучастным, думая: "Этот Фу действительно умеет нарываться на неприятности".

Куай Ланьту подсознательно взглянул на Чан Гэна. Чан Гэн улыбнулся ему, затем без колебаний повернулся к лестнице в углу и поднялся на чердак.

Куай Ланьту понял, что эту возможность нельзя упускать, он сразу же шагнул вперед и сказал: "Маршал, этот офицер хочет что-то сообщить!"

Гу Юнь поднял глаза.

Куай Ланьту сказал: "Этот Фу Чжичэн, хотя и является защитником региона, но он пренебрегает своими обязанностями, вступает в сговор с бандитами, тиранит народ, замешан в деле с Юго-Восточным морем, и его намерение восстать светло как день, маршал, пожалуйста, будьте полностью готовы".

"О, это так?"

Гу Юнь ничуть не удивился, услышав это. Он лишь несколько раз повертел в руках старые четки на кончиках пальцев, словно размышляя о чем-то.

Через мгновение он сказал: "Тогда попросите его подняться".

Куай Ланьту и Сунь Цзяо посмотрели друг на друга и решили, что ослышались.

Гу Юнь повторил: "Пожалуйста, поднимите генерала Фу на гору. Дайте мне посмотреть, как он собирается восстать".

Чан Гэн поднялся на маленький чердак и обнаружил, что он довольно необычный. Здесь было окно и небольшой люк, из которых открывался отличный вид. Поднявшись через это окно, бандиты установили свой флаг.

Шэнь И поставил факел рядом с ним, нельзя было сказать, какой тип топлива использовался, он создавал белый дым, который не рассеивался от дуновения ветра, улетая прямо в небо.

Чан Гэн улыбнулся и сказал: "Я думал, что генерал Шэнь занимается подсчетами богатств, и думал прийти помочь. Оказалось, что вы подавали дымовой сигнал".

Шэнь И спрыгнул с окна и с любопытством спросил: "Ваше Высочество даже знает, как вести счета? Чем вы занимались в последние несколько лет?"

Чан Гэн: "Ничего особенного, был период, когда я следовал за госпожой Чэнь, чтобы изучать медицину, иногда помогал нескольким друзьям в Цзянху, путешествовал с купцами, и узнал немного обо всем."

Шэнь И увидел, что он ответил только ради приличия, и не стал расспрашивать дальше. Знания и опыт человека нельзя было подделать, даже если молодой человек притворялся юным и неопытным, его поведение выдавало в нем взрослого, мудрого человека.

Путешествие Чан Гэна в мире Цзянху в эти годы, безусловно, не было простым развлечением, иначе откуда бы на нем появилась эта непредсказуемая аура непостижимой глубины.

Чан Гэн открыл маленькое окошко на чердаке и выглянул наружу.

И увидел, что могучие войска движутся вверх по извилистой местности, их боевые флаги развеваются на ветру.

В свете факелов холодные доспехи испускали пар на многие мили, напоминая тяжело пыхтящего дракона.

Фу Чжичэн уже десять лет командовал гарнизоном Южного рубежа и вскоре стал маленьким императором этой территории. В данный момент, если бы он привел одну-две сотни человек для "уничтожения бандитов и приветствия императорского посланника", еще оставалось бы пространство для маневра, но он фактически мобилизовал половину войск гарнизона.

Чан Гэн: "Ифу, возможно, сначала имел намерения защитить генерала Фу, но сейчас, похоже, его уже не спасти".

"Возможно, он не только не оценил это, но и намеревался устроить сцену".

Шэнь И посмотрел на спокойный и невозмутимый профиль Чан Гэна:

"Ваше Королевское Высочество обладает качеством генерала, который не дрогнет перед лицом опасности, это действительно редкость."

"Со временем привык к этому", - тихо сказал Чан Гэн. "В прошлый раз, когда я отправился в гнездо повстанческой армии Восточного моря с Ифу, это была действительно пугающая ситуация. В то время нас было всего несколько человек, мы были обузой для Аньдинхоу, никто не знал, когда прибудет флот, и неизвестно, смогут ли они получить новости, которые мы посылали по пути. Но несмотря на это, Ифу продолжал говорить и смеяться, как обычно, и в конце концов благополучно преодолел. В то время я понял одну вещь".

Шэнь И: "Какую?"

Чан Гэн: "Страх необоснован".

Шэнь И задумался на мгновение, затем покачал головой и улыбнулся:

"Конечно, все знают, что страх не имеет смысла, но это как быть голодным в определенное время, или мерзнуть, когда на тебе недостаточно одежды. Это естественная реакция организма. Как можно сдерживать естественные реакции своего тела?"

На лице Чан Гэна появилась едва заметная улыбка: "Это тоже возможно".

Шэнь И был поражен, у него вдруг появилась какая-то необъяснимая догадка, он почувствовал, что слова Чан Гэна "это тоже возможно", казалось, скрывают гораздо более глубокий смысл.

Чан Гэн: "Я верю, что пока ты хочешь, ничто в мире не сможет победить тебя, включая эту смертную плоть".

Хотя это предложение звучало довольно обыденно, однако, благодаря поведению и твердому тону Чан Гэна, его решимость создавала странное очарование, заставляя людей невольно верить ему.

Шэнь И: "Ваше Королевское Высочество, в прошлый раз, когда вы с маршалом оказались в ловушке в Восточном море, вокруг вас были десятки агентов павильона Линь Юань. Можно сказать, что обе стороны помогали друг другу. Но в этот раз все иначе. У нас есть только офицер Сунь, который настаивает на выполнении приказа Цзигулин, инспектор Куай, который не питает никаких добрых намерений, и Фу Чжичэн, который скоро поднимется на гору - а у него в руках тысячи солдат. Разве это не гораздо опаснее, чем предыдущая ситуация? Ваше Высочество не взволновал?"

Чан Гэн спокойно улыбнулся и сказал:

"Я не беспокоюсь. Когда я увидел боевой флаг Железного батальона Сюань на чердаке, я мгновенно понял, что в Юго-западном горном лесу спряталась трехтысячная кавалерия Сюань. Как я мог не чувствовать уверенности".

Шэнь И был ошеломлен, затем горько улыбнулся. На месте Гу Юня его бы прошиб холодный пот. Его маленькое высочество был совсем не прост, он действительно был потомком дракона.

Чан Гэн добавил:

"Разве вы не знали, генерал Шэнь? Не исключено, что в желании моего Ифу защитить Фу Чжичэна может оказаться недостаточно искренности".

Шэнь И: "......"

Этого он не знал!

Глава 42 - Наступление хаоса

Хотя охранникам Куай Ланьту было приказано уступить дорогу, они не убрали оружие, оставив Фу Чжичэну лишь узкую тропу, усеянную мечами и клинками. Бандит Фу тоже не сдавался, ведя за собой на гору двести элитных солдат, все они были полностью вооружены, выстроившись в два ряда, каждый держал свое оружие.

Каждая сторона направила свои мечи на другую. Со звоном металла Фу Чжичэн повел своих людей, стиснув зубы, вперед.

Похоже, он пришел не извиняться, а допрашивать Гу Юня.

Южный гарнизон окружил Синьцзы Линь и, подобно тигру, преследующему добычу, прижался к горе.

Куай Ланьту не ожидал от него такой храбрости, он даже не потрудился притвориться и не показал глаза маркизу Гу. Его челюсть не могла не сжаться.

Фу Чжичэн устремился в гору, как ураганный ветер, и когда он появился, сильная убийственная аура мгновенно ударила в лицо.

Собака, преграждавшая путь Сунь Цзяо, первой почувствовала жар. Когда он поспешно отступил назад, то случайно наступил на бандита, которого пригнули к земле. Бандит издал громкий крик, от которого у офицера Суня подкосились ноги.

Фу Чжичэн еще не успел открыть рот, а один человек с этой стороны уже был повержен.

Чан Гэн с интересом посмотрел вниз с чердака и сказал ошеломленному Шэнь И: "Я только что вспомнил кое-что". Шэнь И внимательно слушал.

Чан Гэн: "Младшая сестра господина Суня была выдана замуж за Ван Гоцзю*… Его Величество действительно... почему он позволил шурину своего зятя занять место в в Военном ведомстве? Разве он не страдает от того, что целыми днями имеет дело с кучкой недовольных генералов?"

[*Ван Гоцзю - брат императрицы]

"..."

Шэнь И осторожно спросил:

"Ваше Королевское Высочество, только что вы сказали, что маршал не хочет искренне защищать Фу Чжичэна, пожалуйста, расскажите об этом подробнее."

Чан Гэн: "Иначе зачем бы нам оставаться в этом логове? Если он действительно хочет защитить Фу Чжичэна, то он уже должен был поспешить в гарнизон Южного рубежа для допроса."

Шэнь И не мог возразить, он и сам задавался этим вопросом. Только благодаря его безоговорочному доверию к Гу Юню на протяжении многих лет, он предположил, что у Гу Юня были другие планы.

"Я догадывался, что когда эти горные разбойники настигли нас на дороге, Ифу уже начал думать об этом. Если бы Фу Чжичэн пришел признать свою вину, возможно, Гу Юнь учел бы его тяжелую работу за все эти годы и оставил бы ему выход. Но теперь..."

Чан Гэн улыбнулся: "Жадность - не плохо, хитрость - не плохо, даже глупость - это терпимо, но Фу Чжичэн не должен был открыто бросать вызов Железному Батальону Сюань".

Три поколения упорно трудились над созданием Железного Батальона. Будь эта военная мощь в руках императора или в руках Гу Юня, до тех пор, пока Батальон Сюань сохраняет позиции, мир и стабильность в Великой Лян будут в безопасности. Прямой вызов Железному Батальону мог пошатнуть основы нации, и только по этой причине Гу Юнь не мог его простить.

Фу Чжичэн некоторое время пристально смотрел на Гу Юня, но в конце концов все же сумел сохранить здравый смысл. Он вернул меч в ножны и поклонился, выражая почтение:

"Давно не виделись, все ли хорошо у Аньдинхоу?"

Как только Фу Чжичэн склонил голову, солдаты за его спиной тут же убрали оружие и стали неподвижны, как стена. Атмосфера сразу же разрядилась. Куай Ланьту и Сунь Цзяо втайне почувствовали облегчение, похоже, что просьба Гу Юня прийти сюда была правильным шагом.

"Не все так хорошо", - Гу Юнь некоторое время смотрел на Фу Чжичэна, а затем внезапно открыл рот. "Генерал Фу, только что инспектор Куай сказал мне, что хотя вы и командующий Юго-Западом, но вы вступили в сговор с бандитами, имеете связи с Южным морем, ваше намерение восстать ясно как день - что вы думаете обо всем этом?"

Фу Чжичэн: "..."

Никто не ожидал, что Гу Юнь оказался еще более прямолинейным, чем Фу Чжичэн. Даже когда вокруг гор находилась крупная армия Юга, он не стал ходить вокруг да около, а прямо спросил его.

Обстановка внизу снова стала напряженной, но Чан Гэн на чердаке оставался спокойным. Похоже, ему очень нравился лук, который ему подарил Гу Юнь, он всегда носил этот большой и тяжелый предмет весом в несколько килограмм на себе, не желая отпускать его ни на минуту.

На этот раз он снял его и держал в руке, и платком, неизвестно откуда взявшимся у него, тщательно протирал лук раз за разом.

Спустя мгновение Шэнь И сказал: "Но если ему придется отказаться от Фу Чжичэна, разве это не означает сидеть и смотреть, как Его Высочество силой внедряет Приказ о Цзигулине?".

Чан Гэн без колебаний сказал: "Думал ли генерал Шэнь, что с появлением приказа о Цзигулине, даже старый крестьянин в деревне знает, что этот приказ разделил военную власть в руках Ифу, командиры со всех сторон возражали против него, почему же он отказался высказаться?"

Шэнь И проболтался: "Почему?"

Чан Гэн: "Потому что он вырос вместе с императором, он понимает упрямство этого человека, как никто другой в мире. До тех пор, пока приказ о Цзигулине не будет выполнен, а император не сможет контролировать военную мощь, находящуюся в его руках, он не сможет хорошо есть и спать. Сопротивление только усилит внутренние трения, вызовет конфликт между правителем и подданными, и тогда злодей одержит верх. Рано или поздно на этот компромисс придется пойти, вопрос только в том, как".

Его последние слова были почти перекрыты ревом.

Куай Ланьту не был таким робким, как Сунь Цзяо. Услышав вопрос Гу Юня, он сразу понял, что это дело не будет решено гладко, сегодня в Синьцзы Лине погибнет либо он, либо Фу Чжичэн. Под горой также находилась большая гарнизонная армия Южного рубежа, чем больше глупостей, тем быстрее можно было найти смерть.

Не лучше ли было схватить Фу одним махом, пока он еще не насторожился? В этот момент, независимо от того, насколько велика была армия южан, они превратились бы в безголовую змею, находящуюся во власти других.

Инспектор Куай в мгновение ока принял это решение и, пройдя мимо Гу Юня, указал на Фу Чжичэна и крикнул:

"Схватить этого беззаконного преступника!"

Чан Гэн на чердаке взял тяжелую железную стрелу из переноски и медленно натянул тетиву. Хвост лука создал маленький белый туман, брызнувший на его лицо. Лицо покрылось водяным паром, еще больше подчеркивая его нежную красоту.

Шэнь И втайне поразился, наблюдая за происходящим. Этот лук был сделан специально для Гу Юня, хотя с добавлением золотой коробки, обычные люди все равно не смогли бы достичь эффекта стрелы Байхун.

Чан Гэн натянул тетиву до предела, прицеливаясь, обе его руки были невероятно устойчивы, ни капли не дрожали - эти навыки маленького принца, вероятно, больше, чем просто "прилежность".

Шэнь И: "Даже если маршал действительно захочет пойти на компромисс, кто сможет заменить генерала Фу, чтобы навести порядок в этой беспорядочной ситуации на южной границе?"

Чан Гэн: "Я хочу услышать подробности".

Шэнь И быстро пересчитал всех крупных и мелких военных генералов при императорском дворе:

Шэнь И быстро оценил военных генералов при дворе: "За исключением нового губернатора Цзяннаньских вод и земель Чжао Юфана, который обладает некоторыми способностями, остальные, можно сказать, бесполезны.

Может быть, недостатка в свирепых офицерах и нет, но для того, чтобы стать командующим на большой территории, просто уметь воевать недостаточно, квалификация и опыт тоже не помешают. Нужно было уметь спорить с местными силами и даже с Военным министерством. Не станет же император тянуть командующего флотом в южные горы?"

Фу Чжичэн под чердаком, конечно, не хотел позволить захватить себя без боя. Генерал Южного рубежа не просто так присвоил себе звание свирепого и непревзойденного: одним ударом меча он отрубил голову, затем повернулся, чтобы поприветствовать тяжелые доспехи, которые появились позади него, он не стал уклоняться или прятаться, взмахнул мечом и ударил в плечо тяжелых доспехов, используя его как рычаг.

Все его тело перевернулось в воздухе, и трое сопровождавших его солдат Южной армии сразу же среагировали, хлысты в их руках полетели вперед, опутывая тяжелую броню.

Машина и Фу Чжичэн одновременно взревели. Фу Чжичэн, держа железный меч обеими руками, жестоко ударил вниз, точно вонзаясь в щель за тяжелой броней, прямо пронзая шею человека внутри. Тяжелый доспех сделал шаг вперед, а затем замер на месте - кровь хлынула ручьем.

Фу Чжичэн сидел на плече тяжелого доспеха, вытянув руку, чтобы вытереть кровь с лица, и орлиным взглядом смотрел прямо на Куай Ланьту.

Куай Ланьту неосознанно сделал шаг назад.

В этот момент стрелоподобная радуга, пронзив солнце, спикировала сверху вниз, и ее визг эхом разнесся по всему логову. Зрачки Фу Чжичэна сузились, но уклоняться было уже поздно: стрела точно пролетела мимо короны волос Куай Ланьту, разрезав ее на две половины. Волосы инспектора Куая рассыпались, и он стал похож на демона.

Сразу же стрела прошла прямо через грудь тяжелого доспеха и пробила двухслойную стальную пластину. Фу Чжичэн был поражен неумолимой силой стрелы, покачнулся и упал. Траектория полета стрелы не остановилась, она вонзилась в землю.

Земля вокруг превратилась в небольшую яму, три солдата Южной армии одновременно отступили. Наконечник стрелы попал прямо в пересечение их трех плетей. Хвост стрелы безостановочно вибрировал, подобно гулу ветра.

"Слишком самонадеянно", - пробормотал про себя Чан Гэн. Затем, под испуганными взглядами всех присутствующих, натянул на тетиву еще одну железную стрелу и продолжил свою фразу:

"Генерал Шэнь, не забывайте, есть еще один человек".

Шэнь И все еще был под впечатлением от выстрела, и только спустя долгое время смог обрести голос:

"... Простите меня, я не могу вспомнить ни одного".

Чан Гэн: "Далеко вдалеке, но близко под рукой".

Шэнь И был шокирован: "Что?"

Чан Гэн: "Прямо под носом".

Шэнь И: "…"

Чан Гэн: "Правильно, это ты".

Под чердаком, выражение лица Гу Юня было лишено его обычной беззаботной ауры, он казался чрезвычайно холодным от напряжения:

"Эй, я всегда хотел спросить, откуда у тебя дерзость вырастить так много частных солдат?"

Выражение лица Куай Ланьту стало мрачным, его уши все еще были заполнены жужжащим звуком железной стрелы, он не мог понять, с какой стороны стоит Гу Юнь, он слегка запаниковал:

"Маршал, вы не знали, но из-за того, что на границе был помещен инспектор, чтобы предотвратить беспорядки толпы, императорский двор специально разрешил одно отделение оборонительной армии..."

Гу Юнь: "Оборонительная армия в этой стране может быть только у императора - остальные не должны использовать технику выше легкой брони или кавалерии. А тяжелая броня императорской армии не может превышать шести единиц - Куай Ланьту, это я неправильно запомнил? Или это ты?"

Куай Ланьту задрожал.

Конечно, он знал, что переступил черту, но это не было серьезным делом. Пока они могли победить Фу Чжичэна и позволить реализовать Приказ о Цзигулин, это было бы не более чем мелким проступком, под которым скрывалась гораздо большая заслуга. Дело уже дошло до этого, и пути назад уже не было:

"Предатель находится прямо здесь, Аньдинхоу действительно хочет поговорить о нарушении правил частными солдатами прямо сейчас?"

Гу Юнь нахмурился, казалось, что он не очень хорошо умеет спорить с глазу на глаз. Куай Ланьту сразу же решил, что ему удалось уловить это выражение, промелькнувшее на его лице, и вдруг почувствовал, что маркиз Гу не так страшен, как о нем рассказывала легенда, Куай Ланьту нечего бояться, подумав про себя: "В конце концов, он просто молодой человек из знати. Без поддержки старого маркиза, что за черт этот Гу Юнь?"

Фу Чжичэн яростно закричал: "Куай, кого ты назвал предателем?!"

Куай Ланьту повысил голос: "Господа, мы были осаждены силами мятежников, лучшее решение сейчас - захватить их короля, не давая им возможности реагировать! Я также прошу вас всех контролировать своих людей, не дайте мятежникам сбиться с пути!"

Фу Чжичэн был зол до смеха, отчего его и без того некрасивое лицо стало похоже на демоническое:

"Схватить меня? Давай, попробуй!"

Как только он это сказал, элитные солдаты Фу Чжичэна возглавили штурм, ворвавшись в зал логова со стороны предгорий. Гвардейцы Южной Пограничной Армии и рядовые солдаты инспектора сцепились. В маленьком гнезде Синцзы Линь мгновенно стало тесно.

Шэнь И не мог понять, почему Гу Юнь все еще притворяется никчемным, сидит и наблюдает за происходящим. Потрясенный громкими криками и воплями, он почти сбежал с лестницы.

Но когда он обернулся, то увидел, что лицо Чан Гэна не изменилось, его стрела патрулировала территорию вокруг Гу Юня, и любой, кто осмелится приблизиться к нему, превратится в шампур с мясом.

"Генерал Шэнь, пожалуйста, будьте уверены, Ифу уже все спланировал, и я тоже сейчас наблюдаю".

Когда Чан Гэн говорил, в его словах чувствовалась странная уверенность и спокойствие.

На мгновение Шэнь И пришла в голову мысль: Гу Юнь намеренно усилил противоречия между Фу Чжичэном и Куай Ланьту, неужели он собирался заставить других делать грязную работу?

Чан Гэн: "Если сегодня Фу Чжичэн будет схвачен, то место командующего армией Южного рубежа останется открытым. Хотя император настойчив, он также понимает, что имеет значение. Граница - критическая территория, на эту должность должны назначаться только великие генералы. Если посмотреть на весь императорский двор, то никто не подходит больше, чем вы, генерал Шэнь, если говорить об опыте и квалификации".

"Не говоря уже о том, что император подавил право на контроль моего ифу только из-за его сильной подозрительной натуры. Взаимная привязанность с детства все еще оставалась, безопасность Великой Лян все еще была возложена на плечи моего ифу".

"Когда Цзигулин будет реализован, эмблема Черного Тигра станет неэффективной. Тот, кто станет командующим Южного рубежа, имеет право контролировать и управлять, но не имеет реальной военной силы. Поскольку Ифу уже выразил свое отношение, не должен ли император умиротворить его после наказания?"

При этих словах Чан Гэн сделал паузу и улыбнулся:

"Генерал Шэнь, просто подождите и увидите, хотя Император не очень любит этого давно потерянного младшего брата, подарки на Новый год он делает весьма щедрые. Если сложить их, они, возможно, будут стоить больше, чем зарплата Ифу".

Шэнь И проигнорировал сложный вопрос "Кто поддерживает семью". Он потрясенно смотрел на Чан Гэна, его выражение лица несколько раз менялось, но в конце концов он похвалил:

"Ваше Королевское Высочество так сильно изменилось".

В то время подросток, вышедший из города Яньхуэй, был простым и упрямым, все его эмоции, от счастья до печали, были понятны с первого взгляда.

Шэнь И много раз втайне восхищался его решимостью - если бы это был любой другой обычный ребенок, превратившийся из деревенского парня в принца всего за одну ночь, он был бы ослеплен столичным тщеславием.

Чан Гэн в тот год был еще ребенком, никогда не знавшим роскоши и богатства, и все же он настоял на том, чтобы покинуть поместье.

Он предпочел бы скитаться под этим бескрайним небом, чем вернуться и стать принцем королевской крови, лягушкой, сидящей на дне колодца.

Но сейчас в молодом человеке, обсуждавшем с ним положение дел в стране в окружении мечей и клинков, не было и следа ребячества того года. Его преображение поразило Шэнь И.

Чан Гэн ничего не ответил. За последние четыре года он ни на день не осмеливался быть снисходительным к своему телу и душе, но не из желания сделать какой-то великий вклад.

Он хотел как можно скорее стать сильным, чтобы поскорее настал тот день, когда он сможет вести непринужденный разговор с Костью Нечистоты... чтобы стать достаточно сильным, чтобы защитить одного человека.

"Хотя морской путь открыт, но жители Центральных равнин редко выходят в море. Морской обороны также не хватает. Если полагаться только на иностранцев, которых интересует только торговля, то в конечном итоге, те, кто в основном получит от этого прибыль, все равно будут этими морскими купцами, а мизерного количества серебра, поступающего сюда, не хватит императору, чтобы тайно купить Цзылюцзинь из рук западных людей."

Шэнь И: "Это только на время, не исключено, что мы найдем выход".

Чан Гэн, казалось, улыбнулся:

"Да, я ездил посмотреть на Шелковый путь этой весной, вход в Лу Лань процветал до невероятности. Когда я подумал о том, что все это стало возможным благодаря усилиям Ифу, я не мог не почувствовать гордость".

"Не более трех лет, затем Шелковый путь может быть полностью открыт, проходя через всю территорию Великой Лян. Подождите, пока народ сможет по-настоящему извлечь из этого выгоду, в государственную казну будет стекаться достаточно золота и серебра".

В то время Институту Линшу больше не нужно будет беспокоиться о деньгах. У защитников повсюду будет достаточно войск. Кто еще осмелится вторгнуться на Границы?

"Если это так, то неважно, будет ли последнее слово за Военным министерством или за моим Ифу, в его глазах, возможно, вообще не будет никакой разницы".

Шэнь И молчал, он не знал, почему после пяти лет разлуки Чан Гэн стал понимать Гу Юня еще больше. Но то, что он сказал, было правдой.

В последние несколько лет Гу Юнь все еще носил в себе яростное убийственное намерение, часто, когда никого не было рядом, он говорил о борьбе с этим, о борьбе с тем. Но с тех пор, как ему приказали охранять Шелковый путь, он все реже и реже упоминал об этом.

С одной стороны, с возрастом он стал больше думать, его гнев начал утихать. С другой стороны, Гу Юнь, который ни разу не задумывался о том, чтобы от начала и до конца овладеть военной силой, всю жизнь желал, чтобы на его родине царил мир.

Если им нужно было сражаться, он был готов надеть доспехи и сесть на коня. Если он был нужен для защиты, он был готов быть скромным охранником на Шелковом пути. Это истинный характер Ифу, но, к сожалению, все относятся к нему с подозрением.

Чан Гэн увидел, что Шэнь И, казалось, погрузился в размышления, он внезапно вспомнил кое-что, о чем слышал раньше - молчаливое понимание и доверие между генералом и его оруженосцем - это то, во что никто не может вмешиваться.

В сердце Чан Гэна появилась легкая кислинка. Но прежде чем его зависть успела сконцентрироваться, он вдруг услышал звук хлопающих крыльев.

На подоконнике присела птица. Чан Гэн на мгновение удивился, а затем отложил лук и стрелы. Птица подлетела и села ему на ладонь. Это была очень хорошо сделанная деревянная птица, ее шея могла совершать гибкие движения. Она была восхитительна, казалось, что это живая птица.

Шэнь И был выходцем из института Линшу, и дурная привычка ощущать зуд в руках при виде понравившейся поделки будет сопровождать его всю жизнь. Его взгляд не отрывался от птицы, как только он ее увидел, но и просить Чан Гэна о ней он не решался, доводя себя до беды желаниями и потребностями.

Чан Ген осторожно постучал несколько раз по брюшку птицы. Брюшко деревянной птицы выскочило наружу, обнаружив внутри крошечный свиток. Чан Гэн взглянул на него, лицо, которое оставалось неизменным, даже когда взорвалась гора, внезапно изменилось.

Шэнь И: "В чем дело?"

В это время Гу Юнь под чердаком уловил отблеск света в периферийном зрении. Он поднял руку, но только для того, чтобы положить свою красивую руку, принадлежащую молодому господину из благородной знати, на меч, висевший у него на поясе.

Внезапно появился низкорослый солдат Южной армии и бросился прямо на Куай Ланьту - охранник Гу Юня из Железного батальона тут же встал на его защиту.

Куай Ланьту не успел почувствовать облегчение, как солдат Южной армии открыл рот, чтобы что-то выплюнуть.

Он инстинктивно почувствовал, что это что-то не то, но было уже поздно поворачивать голову, чтобы увернуться.

Стрела размером с большой палец вонзилась прямо в его шею, в то же время солдаты Гу Юня разбили голову солдату Южной армии, казалось, что они вообще не видели стрелу, летевшую в сторону господина Куая.

Горло Куай Ланьту сильно дернулось, он потянулся, словно желая ухватиться за что-то - в долю секунды убийца и убитый погибли одновременно.

Сунь Цзяо даже во сне не мог этого предугадать, он ринулся назад, в испуге врезался в стену позади себя, и вдруг Гу Юнь улыбнулся ему.

В следующее мгновение в небе раздался громкий крик, крыша разбойничьего логова была разрушена наполовину, и бесчисленные черные орлы со свистом полетели вниз.

Куай Ланьту и Сунь Цзяо хотели использовать Гу Юня, чтобы заставить Фу Чжичэна восстать. Но неожиданно Гу Юнь не последовал их плану.

Прежде чем они успели сделать свой ход, он взял на себя инициативу по усилению вражды между обеими сторонами, позаимствовав руку Фу Чжичэна, чтобы убить проблемного Куай Ланьту.

Затем он каким-то образом переправил Железного Батальона на Южную границу, чтобы потом расправиться с Фу Чжичэном, убив двух зайцев одним выстрелом...

Но это было неправильно. Чан Гэн повернулся и бросился вниз с чердака: игра на этом не закончилась!

Тот, кто все это начал, был не Куай Ланьту, не Военное министерство, не Сунь Цзяо и даже не Гу Юнь...

Глава 43 - Южное море

Предводитель бандитов Цзин Сюй следовал за "солдатом Южного рубежа", который пришел просить его о спасении Фу Чжичэна и ситуации в целом, но через некоторое время этот опытный старый бандит обнаружил одну проблему - тот, кто вел их за собой, похоже, привел их в место, которое бандиты часто использовали для "битья в колокол".

Такие места часто встречались в юго-западных горах. Местность была чрезвычайно сложной, с природными лабиринтами и, кроме местных змей, никто не мог разобраться в направлениях. Под землей было бесчисленное множество нор. Если бы люди, находящиеся в них, устроили засаду, они могли бы достичь беспрецедентного уровня неожиданного нападения.

Горные бандиты сначала пытались заманить людей в такие места, а затем перекрыть им выход и ограбить. Такое место было идеальным для этого. Оно было специально предназначено для борьбы с известными эскорт-бюро по сопровождению грузов или группами из мира Цзянху, что на их жаргоне называлось "бить в колокол".

Хотя Цзин Сюй торопился, его разум оставался ясным. Приблизившись к месту назначения, он был шокирован, осознав, что это место было "колокольней". На его спине выступили капельки холодного пота, он тут же остановил шаги и переспросил солдата Южной армии. Однако в его немногочисленных словах оказалось слишком много дыр. Солдат хотел напасть на Цзин Сюя, но после того, как его задержали бандиты, он выпил яд и покончил жизнь самоубийством.

В сердце изумленного Цзин Сюя вспыхнуло подозрение, он тут же приказал своим людям повернуть назад. По дороге он встретил двух братьев из своего лагеря, их тела были залиты кровью - только тогда он понял, что его логово было перевернуто. Когда они поспешно бросились назад, повсюду были только руины и обгоревшие трупы.

Десять лет накоплений, разрушенных за одну ночь.

"Старший брат!" Бандит подбежал и схватил Цзин Сюя за руку: "Тайный ход, не паникуй, у нас еще есть тайный ход!"

На юго-западе было много гор, большинство горных бандитов научились строить много нор, вместе с множеством тайных ходов в горах, что позволяло им передвигаться под землей.

Если враг осаждал их гору, они могли сделать вид, что отбиваются, а затем скрыться в тысячах тайных ходов. Даже Черный Орел в небе не мог поймать подземную крысу. Когда остальные услышали это, их глаза загорелись. Но Цзин Сюй так ослабел, что казалось его унесет порывом ветра, выражение его лица было оцепеневшим, ни малейшего намека на радость возможности спастись.

Он с угасающей надеждой наблюдал за тем, как его подчиненные отправились искать тайные ходы - он знал, что теперь тайный ход бесполезен.

Если другая сторона намеревалась только убивать людей, то большинство из тех, кто находился на горе, могли сбежать по тайному ходу.

В любом случае, они не могли поколебать фундамент Логова, но вместо этого они фактически сожгли гору.

Даже Куай Ланьту не знал, что именно он сжег.

Цзин Сюй долго стоял неподвижно. Неподалеку от него вдруг раздался резкий крик. Он слышал, как человек, отправившийся на поиски тайного хода, в отчаянии кричал:

"Тайный ход обрушился!"

Цзин Сюй закрыл глаза - вот оно. В этой обычной на первый взгляд тайной камере под горой хранилось не настоящее золото и серебро, как в Синцзы Линь, а пурпурное топливо.

Распределение цзылюцзиня по местным гарнизонам при императорском дворе было невероятно ограниченным, даже Железный батальон Сюань ничем не отличался от остальных, не говоря уже о гарнизоне Южного рубежа, но у Фу Чжичэна, конечно, был свой путь.

Куай Ланьту получил секретный доклад и узнал, что Фу Чжичэн и Цзин Сюй были в очень близких отношениях, но он не знал, что на самом деле Цзин Сюй был тем, кто контрабандой доставлял Цзылюцзинь для Фу Чжичэна.

Горные бандиты занимались грабежом, делая все, что могло быть им выгодно. Цзин Сюй вступил в контакт с черным рынком Фу Чжичэна и занимался контрабандой цзылюцзиня, он не мог не наживаться на этом, но он считал себя не жадным человеком, каждый раз оставляя себе только одну часть. Фу Чжичэн знал об этом и всегда молча соглашался.

Незадолго до этого Цзин Сюй только что отправил последнюю партию Цзылюцзиня в армию Южного рубежа. В тайной комнате под горой оставалось всего лишь 10% пурпурного топлива, но кто бы мог подумать, что он станет главным убийцей, отнимающим жизнь, ведь после воспламенения он взорвался в тайном проходе в горе, уничтожив и стерев с лица земли все логово.

Было ли это совпадением? Может ли это быть совпадением?

Цзин Сюй вспомнил, как давным-давно кто-то сказал ему: "Праведники хорошо разбираются в морали, нечестивцы - в наживе: но объединившись, из их союза не выйдет ничего доброго".

Он и Фу Чжичэн объединились вместе ради наживы, и теперь, когда это дело было раскрыто, Фу Чжичэн, конечно же, мог легко бросить его. Разбойников в этих горах было много, избавившись от какого-то там Цзин Сюя, он все равно мог призвать бесчисленное множество других, чтобы заменить его.

Кто-то подбежал к нему и сказал задыхающимся голосом:

"Старший брат, давай раскопаем тайный ход, может быть, там еще остались выжившие".

Цзин Сюй стоял там с безразличием, качая головой.

"Старший брат!"

Со всех сторон раздались звуки плача, Цзин Сюй вдруг закричал:

"Хватит!"

Все выжившие бандиты стояли на выжженной поверхности земли и смотрели на него.

"Следуйте за мной!"

Глаза Цзин Сюя постепенно становились красными, как у зверя, готового к стремительной атаке. Он заговорил низким голосом сквозь зубы:

"Если Фу Чжичэн не проявит достаточно искренности, то пусть не обвиняет меня в несправедливости - неужели после стольких лет он действительно думает, что у меня нет способов справиться с ним?"

Он добавил:

"В Южном регионе есть много гор и много укрытий. Бандиты этих гор сформировали систему, они не действуют самостоятельно. Насколько нам известно, есть три крупных главаря бандитов".

В Синцзы Лине в это время Чан Гэн достал кожаную карту. Она была потрепана от того, что ею много раз пользовались, и он указал на нее Гу Юню. Отметки на ней были чрезвычайно сложными: местность, климат, тип дороги, лошади, на которых можно передвигаться, и так далее, и тому подобное.

Такой типа карты Гу Юнь уже видел в Цзяннани. Это, несомненно, было перо павильона Линь Юань. Он задумчиво посмотрел на Чан Гэна под масляной лампой, тот ничего не ответил, показывая, чтобы он продолжал.

Гу Юнь позволил трем тысячам солдат Железного Батальона Сюань смешаться с караванами, возвращающимися домой с севера. Используя дым как сигнал, они тайно пробрались ночью и налетели с неба.

Когда стражники Куай Ланьту окружили Фу Чжичэна, более двадцати орлов с неба контролировали ситуацию, как собаки, кусающие других собак. Десятки тысяч солдат Южной армии, разместившихся у подножия горы, были разделены на две части.

Их командир был захвачен, из Железного Батальона также прибыл один человек. Гарнизон Южного границы, хотя и имел много солдат, напоминал группу овец, которые не могли сопротивляться и в результате подчинились Гу Юню.

Когда командир вел своих солдат не для того, чтобы убить, а для того, чтобы почувствовать себя более храбрым, то независимо от того, какой тигр или волк стоял за ними, они становились просто овцами.

Однако хаос в Синцзы Лине еще не успел закончиться, как Чан Гэн принес еще одну новость:

"Силы этих трех вождей разделили Южную границу на три территории. Они обычно мирные, каждый из них сдерживал своих подчиненных, все они были более или менее связаны с войсками, размещенными на юге.

Самый значимый из них - священник Цзин Сюй с севера".

Шэнь И спросил: "Почему этот человек более значимый, он самый могущественный? Или он ближе всех к Фу Чжичэну?"

Чан Гэн: "Потому что он контрабандой доставляет Цзылюцзинь для генерала Фу".

Гу Юнь сузил глаза и посмотрел вверх: "Откуда ты это знаешь? В конце концов, что ты делаешь на юго-западе на этот раз?"

Четыре года назад, когда Ляо Жань привел его в Цзяннань, Гу Юнь уже имел некоторые предположения на этот счет. Павильон Линь Юань скрывался в огромном мире Цзянху, но невозможно было полностью отслеживать махинации всех придворных чиновников.

Причина, по которой они смогли распознать грядущий кризис в Восточном море, заключалась в отслеживании черного рынка Цзылюцзиня.

Чан Гэн слегка улыбнулся, казалось, он не хотел говорить больше и только ответил:

"У людей из мира Цзянху есть свои методы, ифу не стоит беспокоиться".

Гу Юнь поднял руку, чтобы остановить его, его выражение лица потемнело:

"Ты должен знать, что это за преступление - контрабанда Цзылюцзиня - попадание в плен означает смерть. На черных рынках Цзылюцзиня полно тех, кто рискует своей жизнью, праведники не стоят под стеной, которая вот-вот рухнет, ты понимаешь?"

Шэнь И, стоявший сбоку, был крайне смущен, услышав это, и был практически готов залиться краской вполне праведного стыда вместо Аньдинхоу. Как он мог использовать такие красивые слова, поучая других, словно будто контрабанда Цзылюцзиня не имеет к нему никакого отношения!

Чан Гэн не стал спорить с ним, не рассердился. Он только смотрел на него с улыбкой, его лицо ясно выражало: "Я уже знал об этом твоем маленьком деле, но здесь есть посторонние, не удобно было говорить об этом вслух".

Гу Юнь сначала был поражен, а потом сразу понял: "Что? Этот маленький щенок настолько в курсе моих тайных дел?"

Чан Гэн сжал его руку Гу Юня:

"Ифу, не сердись, сначала выслушай меня".

Чан Гэн положил свою ладонь на тыльную сторону руки Гу Юня. Его рука была теплой, суставы были четко очерчены, он схватил руку с нежной силой, как будто держал птенца, и отпустил ее, как только взял в руки. Никто не знал почему, но ощущение было довольно странным.

Гу Юнь вдруг почувствовал себя немного неловко. Между друзьями и братьями, если у них были достаточно близкие отношения, считалось нормальным, если они обнимались, шутили, держались за руки, и даже поцелуй не был проблемой.

Военные командиры не обращали особого внимания на банальные любезности, особенно это касалось солдат в армии, но этот жест Чан Гэна... был немного слишком "интимным", Гу Юнь неосознанно отдернул пальцы, на мгновение забыв, что он хотел сказать.

Лицо Чан Гэна оставалось неизменным:

"Гэ Чэнь использовал деревянную птицу, чтобы отправить мне письмо, в котором говорилось, что гора Цзин Сюй была сожжена".

Гу Юнь: "... Гэ Чэнь?"

Чан Гэн: "Это Гэ Пан Сяо".

Гу Янь взглянул на Сунь Цзяо. С тех пор как Куай Ланьту погиб, а Фу Чжичэн был арестован, мастер Сунь превратился в хрупкого и бледного воробышка, который, кроме как дрожать, больше ничего не мог сделать. Гу Юнь должен был найти людей, которые присмотрят за ним.

Если хорошо все обдумать, то все становится на свои места.

Фу Чжичэн очень скоро узнал о местонахождении Гу Юня. Если бы он действительно хотел забыть о своих отношениях с бандитами, зачем бы он решил действовать в этот критический момент? Разве это не то же самое, что подтвердить свою вину, даже не будучи обвиненным?

Вспоминая идиотское заявление Сунь Цзяо "Я сговорился с инспектором Куаем" с самого начала и до конца, с первого взгляда становилось ясно: чтобы Военное министерство силой продвинуло закон о Цзигулин, а Куай Ланьту убрал Фу Чжичэна, они объединили усилия друг с другом, сфабриковали конфликт между Фу Чжичэном и бандитами, позволили им сражаться между собой на глазах у Аньдинхоу. Когда пришло время, даже если Гу Юнь хотел защитить Фу Чжичэна, у него уже не было другого способа переломить ход событий.

Бесчеловечные действия по поджогу горы, несомненно, были делом рук Куай Ланьту.

Однако Куай Ланьту не мог знать об истинных отношениях между Цзин Сюем и Фу Чжичэном.

Иначе он не стал бы поджигать гору, ведь даже если бы существовали явные доказательства сговора Фу Чжичэна с бандитами, этого преступления могло быть недостаточно, чтобы предать смерти командующего и правителя Южного рубежа.

Если бы Куай Ланьту знал, что Фу Чжичэн контрабандой ввозил цзылюцзинь через Цзин Сюя, он совершенно точно не стал бы уничтожать улики для них - контрабанда цзылюцзиня считалась тем же самым, что и мятеж - даже убийства десяти Фу Чжичэном было недостаточно.

"Черный рынок Цзылюцзиня имеет три источника", - сказал Чан Гэн.

"Первый - из хранилищ чиновников. Несмотря на строгое регулирование, всегда найдутся крысы, готовые пойти на риск ради прибыли. Они крадут из хранилища чиновников, подмешивают туда различные примеси, а затем распространяют их. Второй - "торговцы черным золотом", это те, кто в отчаянии отправляется за пределы страны на поиски шахты Цзылюцзиня, рискуя жизнью, добывают его; третий путь - из-за границы, причина, по которой мы приехали проверить эту линию, в том, что конечный источник Цзылюцзиня находится в Южном море."

Гу Юнь сел прямо: "Это правда?"

Чан Гэн молча кивнул.

Выражение лица Шэнь И также стало серьезным.

Все они знали, что Южное море не производит Цзылюцзинь.

Цзылюцзинь из-за рубежа поступал на большой черный рынок - им напрямую торговали иностранцы. Это была фиксированная линия, с фиксированной группой людей. Их не стали бы перевозить из чужого места из-за слишком высокого риска.

Если кто-то действительно использовал Южное море в качестве прикрытия, чтобы контролировать юго-западный черный рынок Цзылюцзиня на расстоянии - те, кто за этим стоял, кто так рисковал, прячась так глубоко, их целью определенно была не просто покупка и продажа Цзылюцзиня.

Чан Гэн: "Южное море находится не в Китае, у нас также ограниченные возможности. Мы несколько раз посылали людей в Южное море, но все они вернулись безрезультатно. Это одно, был еще даос Цзин Сюй, который еще не объявился. Ифу, я думаю, что когда у бандита есть доступ к фиолетовому золоту, ему не нужны горы сельскохозяйственных марионеток для обработки земли на горе".

Выслушав, Гу Юнь на мгновение замолчал, затем встал и издал протяжный свист. Черный орел бесшумно спустился с неба и приземлился перед ним.

Гу Юнь слегка нахмурил брови, а затем в мгновение ока отдал три приказа:

"Две группы орлов-разведчиков возьмите эту карту, исследуйте территории трех главных бандитских вождей на Южной границе, чтобы в первую очередь схватить этий главарей!"

"Посадить в тюрьму оборонительные войска инспектора Куая, тщательно выяснить, кто разработал этот план для Куай Ланьту, и пусть он использует этот метод, чтобы спровоцировать Фу Чжичэна и бандитов".

"Допросить Фу Чжичэна - этим займется Цзи Пин".

Все удалились, получив свои приказы. После того, как Гу Юнь закончил, он не мог не сузить глаза. Даже Шэнь И не заметил, что что-то не так, но Чан Гэн все видел:

"Ифу... ты принял лекарство? Скоро светает, тебе нужно немного отдохнуть".

Шэнь И смог вернуться к реальности только тогда, когда услышал слово "лекарство". В то же время, у него было странное чувство внутри. Глаза Чан Гэна, казалось, были прикованы к Гу Юню, улавливая даже малейшее его движение. Гу Юнь по привычке хотел отмахнуться от Чан Гэна.

Чан Гэн заговорил первым:

"Я все еще не опробовал метод иглоукалывания, который госпожа Чэнь показала мне в прошлый раз. Поскольку это дело еще не закончилось и предстоит много решить, я боюсь, что нагрузка на ифу возрастет. Ифу, пожалуйста, позвольте мне попробовать мое лечение".

Гу Юнь вспомнил, что Чан Гэн уже обо всем знал, и пытаться скрывать дальше было бесполезно. Он бросил фразу:

"В таком случае я буду отдыхать в дальней комнате", а затем молча последовал вперед.

В сумке Чан Гэна лежали серебряные иглы, несколько обычных лекарств, кусочков серебра и несколько книг. Гу Юнь уже понял, что хотя этот ребенок и выглядел словно благородный человек в хорошей одежде, но на самом деле у него было только два комплекта элегантной одежды, чтобы переодеться.

Но вот чего Гу Юнь не мог постичь, так это почему раньше требовалось использовать множество уловок, чтобы оторвать Чан Гэна от занятий с мечом и вытянуть его из дома на рынок. Что же случилось, что домосед настоял на том, чтобы оставить теплое местечко в столице и прожить многие годы в скитаниях и лишениях?

Это может быть свежо и увлекательно, но не более пары месяцев, не говоря уже о том, чтобы жить так четыре года.

Чан Гэн и раньше делал иглоукалывание многим людям, но сейчас, столкнувшись с Гу Юнем один на один, он не мог избавиться от внезапного волнения. Такого он не чувствовал даже тогда, когда впервые последовал за госпожой Чэнь, чтобы научиться иглоукалыванию, и пробовал это на себе.

Он машинально мыл руки снова и снова, почти протирая кожу до дыр, пока Гу Юнь не смог больше ждать, призывая его:

"Госпожа Чэнь учила тебя так долго, неужели ты усвоил только мыть руки?"

Чан Гэн сглотнул, его голос был напряженным, он осторожно спросил:

"Ифу, ты можешь лечь ко мне на колени?"

Гу Юнь не думал, что в этом есть что-то плохое, в конце концов, это не женские ноги, бояться было нечего.

Но ему очень хотелось спросить: "Ты уверен, что способен этим заниматься?" - но он боялся, что его слова усилят давление на полуобморочного лекаря Чан Гэна. Проглотив свой вопрос, он просто великодушно подумал:

"Чего бояться, это меня не убьет".

Он приготовился почувствовать иголки на своей плоти, но Чан Гэн оказался совсем не таким неумелым, как он воображал. Тончайшие иглы, пронзившие его акупунктурные точки, практически не вызывали никаких ощущений.

К этому моменту появилась привычная головная боли, но прошло немного времени и боль прошла. Гу Юнь не мог утверждать, был ли это результат внушения или процесса иглоукалывания.

Гу Юнь расслабил свое тело, он не мог не спросить: "Ты следовал за павильоном Линь Юань через многие трудности, чего ты надеешься достичь?"

Если он действительно хотел служить стране, то должен был вернуться к императорскому двору, чтобы действовать в качестве Цзюнь вана. Будучи принцем. По какой причине он должен следовать за рискующими жизнью людьми из мира Цзянху, чтобы расследовать контрабанду Цзылюцзиня?

Чан Гэн сделал паузу, движения его запястья не прекращались. Он умело уклонился от вопроса:

"Я не спрашиваю у Ифу, как пострадали твои уши и глаза".

Гу Юнь: …..

Чан Гэн улыбнулся, полагая, что ему удалось уйти от ответа. Неожиданно, через мгновение, Гу Юнь вдруг спокойно сказал:

"Когда я был ребенком, старый маркиз взял меня на поле боя в Северном Пределе, ядовитая стрела варваров пронзила мою кожу".

Чан Гэн: "..."

Гу Юнь: "Я закончил, твоя очередь".

Гу Юнь, этот человек, независимо от того, играл ли он роль волка или праведного существа, все равно был профессионалом. Произнеся несколько слов уверенно и без эмоций, он добивался того, чтобы правда и ложь перепутались, не оставляя зацепок и подозрений. Чан Гэн мог полагаться только на свою интуицию, чувствуя, что в его словах скрывается ложь.

"Я хотел убедиться сам", - сказал Чан Гэн. "Мастер Ляо Жань говорил мне раньше, что если сердце человека огромно, как небо и земля, то все беды и огорчения будут незначительными для него. Горы и реки, все живые существа, если часто смотреть на других, то, склонив голову, можно увидеть и себя. Если не ухаживать за умирающим больным, то можно подумать, что царапина на коже - это тяжелая травма. Если не съесть полный рот камней и песка, то можно подумать, что железные войска и золотые копья - это величественная тень. Если не вкусил нищеты, то жаловаться на "тяготы бытия" - не более чем сетовать, не имея ни малейшего понятия о жизни".

Гу Юнь посмотрел на него.

Под действием акупунктуры взгляд Гу Юня постепенно восстановил точку фокусировки. Чан Гэн сначала слегка спрятался от него, потом пришел в себя и спокойно встретил его взгляд, но он не мог долго смотреть в глаза Гу Юня - в его груди, казалось, была золотая шкатулка, ее жар никак не мог рассеяться, обжигая его внутри. Его спина зудела, он бессознательно свел ноги, почти не в силах усидеть на месте.

Гу Юнь вдруг сказал: "Фамилия твоего учителя - Чжун, Чжун Чань, верно?"

Чан Гэн удивился.

"Великий генерал, его навыки верховой езды и стрельбы из лука, а также боевые искусства не имели себе равных. Десять лет назад он совершил ошибку, когда неосторожно выступил против бывшего императора, все судьи и чиновники императорского двора молили о его помиловании. В конце концов, он был лишь отстранен от должности и не был заключен в тюрьму".

Гу Юнь продолжал:

"Когда Западный регион восстал, император в панике подумал о том, чтобы вернуть старого ветерана на его должность, но больше не смог его найти".

Гу Юнь вздохнул. "Как только я увидел стрелу, которую ты пустил, я уже знал, что это было его наука - неудивительно, что все люди, которых я посылал за тобой, в итоге упускали тебя. Тело старика все еще крепкое?"

Чан Гэн издал "хм" в ответ.

Гу Юнь долго молчал.

Он не стал рассказывать Чан Гэну, что когда-то давно Чжун Чань был его учителем. Павильон Линь Юань познакомил его с Чан Гэном. Было ли это совпадением? Или произошло намеренно?

Юный принц, которого он воспитывал с десяти лет вот-вот станет совсем взрослым, но кроме того, он готов стать опорой Поднебесной.

Гу Юнь задремал во время своих размышлений, и у него возникло смутное ощущение, будто кто-то ласкает его лицо.

Когда он снова проснулся, небо уже было светлым. Он сбросил тонкое одеяло, не зная, кто его накрыл и спросил тихим голосом у Черного Орла, который подпирал дверь: "Докладывай".

Черный Орел: "Маршал, три предводителя разбойников встретились ночью у реки на юге, собрал толпу мятежников..."

Гу Юнь нахмурился.

"У них десять стрел Байхун, десятки единиц тяжелой брони. Если ваш подчиненный не ошибся, в руках у этих бандитов даже есть "Орлы".

Глава 44 - Соревнование

Одно это предложение разведчика Черного Орла полностью пробудило Гу Юня.

"Орлы?"  - спросил он низким голосом. "Ты точно не ошибся?"

Разведчик Черного Орла:

"Этот подчиненный может гарантировать своей жизнью - это правда".

"Орел" был самой уникальной из всех военных фракций империи. Хотя он не сжигал больше всего топлива, его было очень сложно обслуживать и содержать. Каждый год его требовалось ремонтировать у экспертов из Института Лин Шу, и общая стоимость содержания, конечно, не была дешевле, чем у тяжелых доспехов.

В отличие от Орлов, тяжелая броня встречалась гораздо чаще. В различных военных фракциях, даже у гвардейцев Куай Ланьту было несколько комплектов тяжелых доспехов, которые превышали допустимое количество.

Однако, глядя на всю Поднебесную, только одна военная фракция - Черный Орел - не могла быть в частных руках. Откуда взялись Орлы этих бандитов? Украли из лагеря Железного Батальона?

Гу Юнь встал и вышел на улицу. Люди в логове Синцзы Линя были напряжены. Фу Чжичэн, у которого забрали оружие, стоял на коленях в центре на земле и, увидев Гу Юня, громко закричал:

"Маршал! Маршал, меня несправедливо обидели!"

Гу Юнь поднял ногу и ударил его в грудь. Фу Чжичэн, сильный и выносливый человек, взлетел в воздух. Он выплюнул полный рот крови, закашлялся и покатился по земле, не в силах говорить.

"Тебя обидели?"

Гу Юнь холодно сказал:

"Ублюдок, ты вырастил группу мятежников прямо у себя под носом, легкие и тяжелые доспехи, стрелы Байхун расставлены на две мили, даже "Орла" им удалось достать. По сравнению с Цзяннаньским флотом, это все намного роскошнее. У тебя неплохие способности, Фу Чжичэн!"

Фу Чжичэн скорчился на земле, его удивленный взгляд не казался притворством. Он непрерывно умолял:

"Маршал, клянусь небом, я не знаю, откуда взялся их железный орел, даже у моего гарнизона Южной границы нет орла!"

Шэнь И прошептал:

"Маршал, я пытался допрашивать его в течение ночи, даже сам генерал Фу не смог сказать о происхождении Цзылюцзиня. Он только признался, что велел Цзин Сюю связаться с людьми".

"Этот идиот, вступил в сговор с тигром и при этом думает, что взрастил кошку".

Гу Юнь на мгновение уставился на Фу Чжичэна.

"Продолжайте расследование, достаньте карту - всем войскам приготовиться окружить мятежников. Гарнизон Южного рубежа временно переходит под мое командование, любой нарушитель будет наказан по военному закону!"

Он говорил, протягивая руку и одевая доспехи, но не мог найти свой лук, когда искал его вокруг. Только тогда он вспомнил, что его лук и стрелы были подарены Чан Гэну.

Гу Юнь был слегка напуган и спросил: "Где Чан Гэн?"

...........

В это время Цзин Сюй быстро шел по длинному и бесконечному тайному ходу внутри горы, где его уже ждал человек.

Это был высокий мужчина. Черты его лица под светом паровой лампы были острыми, как нож. У уголка рта была глубокая морщина. Его точный возраст нельзя было определить, и нельзя было сказать, из какой чужой страны он приехал. Короче говоря, он не был уроженцем Центральных равнин.

Его лицо было загорелым от солнца, а кожа, открытая солнцу и ветру, была вся испещрена тяготами жизни. Его бледные голубые глаза смотрели на большой песчаный стол*. Перед лицом этого человека Цзин Сюй проявил крайнюю осторожность:

"Господин Я, попадет ли Гу Юнь в ловушку?"

Господин Я поднял лицо и посмотрел на Цзин Сюя:

"Возможно, вы сможете обманом заставить его прийти, но удержать его невозможно. Аньдинхоу с детства был на поле боя. Ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, что эти ваши стальные доспехи, летающие в небе и бегающие по земле, не имеют никакой реальной боевой мощи против Железного Батальона."

Цзин Сюй: "Тогда..."

Господин Я поднял палец:

"Вспомни, что я тебе говорил: Железный Батальон создавался тремя поколениями людей. Это одна из первоклассных военных сил мира, беспощадное оружие, которое вышло за пределы нашего времени.

Не питай надежд, что вы сможете бросить им прямой вызов, это будет не более чем борьба гиганта с ребенком. Все, что нам нужно сделать, это просто ненадолго отвести тигра от горы и задержать их на мгновение".

Его пальцы легонько постукивали по песчаному столу:

"Гу Юня привлекут сюда Орлы и тяжелые доспехи, которые у нас остались на свету. Хотя мы не сможем задержать его надолго - но я только что получил сообщение, Фу Чжичэн частично помог вам, он оттянул большую часть войск к Синцзы Лину.

Теперь внутренняя оборона войск, размещенных в южном пограничном гарнизоне, полностью опустела, а люди, оставшиеся там, даже не знают, что вы перешли на другую сторону."

Глаза Цзин Сюя просветлели.

"Тебе нужно только сделать то, что ты делал каждый раз, когда контрабандой доставлял Цзылюцзинь для Фу Чжичэна, спрятать людей в ящике доставки, и те, кто находится на юго-западном складе, не остановят тебя и не выдадут себя. Когда придет время, обе стороны изнутри и снаружи будут помогать друг другу".

Господин Я сделал движение по косой вниз:

"Юго-западное хранилище будет захвачено за время, чтобы выпить одну чашу чая".

В юго-западном хранилище находилось большое количество Цзылюцзиня. Пока один человек стоял там с факелом, не говоря уже о Железном Батальоне, даже боги не осмелились бы сделать шаг дальше.

"Там тысячи фунтов Цзылюцзиня. Когда их сожгут, даже сам Аньдинхоу не сможет ничего сделать".

Господин Я осторожно качнул паровую лампу, висевшую на песочном столике, отчего его глаза замерцали в темноте, а губы выдали непостижимую улыбку.

"У вас будет большой простор для переговоров".

Нельзя было сказать, что в их планах есть изъян, но в это время на землях Южного рубежа появилась еще одна сила, которая пока держалась в тени.

Прежде чем Лагерь Черного Железа сделал свой ход, Чан Гэн в Синцзы Линь получил вторую деревянную птицу.

Первая, прилетевшая сюда, была немедленно отпущена. Шэнь И даже не успел коснуться ни одного ее перышка. Увидев, как прилетела вторая птица, у Шэнь И слюнки потекли на три фута, он нетерпеливо подошел ближе, потирая руки:

"Ваше Высочество, позвольте... можно я открою для вас эту птицу?"

Чан Гэн великодушно протянул ему удивительное устройство. Деревянная птица действительно была не хуже настоящей. Когда он держал ее в руках, кроме твердости, которая отличала ее от настоящей птицы, не было никакой другой разницы.

Шэнь И сжал божественную птицу обеими ладонями, чувствуя, что его сердце вот-вот растает:

"Она знает, как кивать и даже как клевать!"

"..."

Гу Юнь: "Старая дева, не делай ничего постыдного".

Что за чертовщину, по мнению Гу Юня, он мог сделать с этой божественной птицей в руках?

Шэнь И не обращал на него внимания. Страстно прикасаясь к спине деревянной птицы, он внимательно искал механизм на ее брюхе.

Шэнь И: "Тогда я открою его сейчас".

Чан Гэн:

"Подожди, сначала ты должен..."

Он не успел закончить свои слова, как Шэнь И уже снял брюшко деревянной птицы. Оказалось, что в этом маленьком брюшке скрывался секрет.

Как только крышка была открыта, лист бумаги выстрелил стремительно, как пушечное ядро, ударившись о прямую переносицу генерала Шэня, чуть не вызвав кровотечение из носа, а затем в мгновение ока лист раскрылся и закрыл его лицо.

Шэнь И: "..."

Птица размером с ладонь спрятала лист бумаги, который покрывал всю стену.

"Ты должен сначала встряхнуть ее", - Чан Гэн теперь имел возможность закончить свои слова.

"Поскольку пространство в брюхе птицы ограничено, иногда люди используют высокопрочную морскую бумагу.

Когда Шэнь И услышал это, несмотря на слезы, которые все еще стояли в его глазах от удара, он продолжил:

"О, морская зернистая бумага! Я знаю такую! Это вид бумаги, изготовленный по особой технологии. Независимо от ее размера, она может быть спрессована в таблетку. Чернила не исчезают, и даже восстанавливаются, если оставить их надолго!"

В мире не было ничего, что могло бы остановить непрекращающиеся объяснения генерала Шеня, даже кровоточащий нос.

"Почему ему просто не выбило пару зубов?" - без сочувствия подумал Гу Юнь, схватив лист бумаги, похожий на оружие.

Это был рисунок "Орла" - от двух крыльев до золотой коробки и даже защитной маски, все было нарисовано в реалистичной и детальной манере и подписано большим иероглифом "Ге".

"Это и есть Орел в руках бандита?"

Хотя Гу Юнь не был механиком, но каждая разновидность боевых доспехов была хорошо ему знакома. Он мог с первого взгляда увидеть разницу между Черным Орлом и Орлом на рисунке:

"Они слишком сильно урезали материалы".

Шэнь И прикрыл нос, посмотрел и сказал:

"Я думаю, что по сравнению с Черным Орлом, его вес легче, по крайней мере, на один костюм Легкой Брони, возможно, они хотели сэкономить расход цзылюзциня".

"Даже бумажный змей более экономичен" - сказал Гу Юнь, его предложение еще не было закончено, когда его выражение лица внезапно изменилось.

"Подождите!"

Хотя этот Орел был не более чем бумажным змеем, его инженер, несомненно, знал рабочий механизм Орлов. Ему было известно, что эта броня не имела боевой силы. С другой стороны, эти Орлы специально маячили перед глазами, они, несомненно, намереваясь отвести тигра от горы.

Вопрос был в том, где находится эта "гора"?

Была поговорка, что, сражаясь со змеей, нужно бить в семи дюймах от ее головы. Вопрос был в том, где находилась гарнизон Южного рубежа... и даже сердце самого Гу Юня?

[*Говорят, что сердце змеи находится в семи дюймах от головы.]

Гу Юнь внезапно повернулся к Фу Чжичэну:

"Куда вы обычно позволяете бандитам посылать Цзылюцзинь?"

Лицо Фу Чжичэна налилось кровью, он некоторое время смотрел на Гу Юня в замешательстве, затем смог наконец отреагировать на происходящее.

На его лице появилось блуждающее выражение - признаться в контрабанде Цзылюцзиня, разве это не то же самое, что признать себя виновным в мятеже?

В этот момент Чан Гэн мягко сказал позади Гу Юня:

"Генерал Фу должен хорошо подумать, инспектор Куай умер на ваших руках, свидетелем был господин Сунь из военного министерства, ваше преступление в виде мятежа и убийства было совершенно точно, независимо от причин. Человек, который должен умереть, какая разница между смертью в столице и просто смертью здесь?"

Фу Чжичэн никогда не видел такого мягкого и элегантного человека, как Его Высочество. Когда он впервые увидел этого молодого человека, он мог заподозрить, что тот не способен даже сдвинуть с места бочку. Однако сейчас он не сомневался, что если он не будет сотрудничать, то "ученый" Четвертый Принц может убить его одним мечом.

Гу Юнь своевременно продолжил:

"Если ты понимаешь свое положение, то у тебя еще есть возможность искупить свои грехи и поступить правильно".

Губы Фу Чжичэна долгое время дрожали, его голос был неустойчивым:

"Юго-западное хранилище, у меня нет другого места, я всегда позволял Цзин Сюю отправлять Цзылюцзинь сюда, я не переместил в свою усадьбу ни капли".

у Юнь встал.

"Маршал!" - Фу Чжичэн внезапно закричал на него.

"Семья Фу убивала и поджигала, копала и разоряла могилы, не было таких злых дел, которые бы я не совершил, но с приказом о размещении на южной границе, я усердно работал и оставался прилежным, я никогда не вынашивал скрытых мотивов. Я сам считал, что никогда не разочаровывал Его Величество, но теперь дело дошло до такого конца, что могут подумать другие товарищи и братья, если они узнают маршала, что ты думаешь в своем сердце?"

Гу Юнь бросил на него глубокий взгляд. На мгновение Фу Чжичэн подумал, что ему удалось задеть Гу Юня.

Однако Гу Юнь не был ни спровоцирован его эмоциями, ни разгневан. Его лицо, казалось, было закрыто маской, которую не могли пробить даже бушующий ветер и шторм, и он повернулся, чтобы уйти:

"Ты можешь контролировать то, что я думаю?"

"Цзи Пин, возьми Орлов и двигайся на шаг вперед, не забудь захватить юго-западное хранилище раньше бандитов, Сяо Ань..."

Маленький солдат лагеря Черного Железа, который следовал за Чан Гэном в Сычуани, вышел из строя, когда его позвали.

Гу Юнь: "Возглавь отделение войск гарнизона Южного рубежа и сделай вид, что атакуешь холмы, где собрались бандиты".

Сяо Ань: "Вас понял!"

"Подожди", - сказал Гу Юнь. "Возьми их доспехи и побрызгай на них немного черной туши. Это не обязательно должно быть очень реалистично, просто действуй по обстоятельствам".

Этому трюку он научился у Ляо Жаня. Сяо Ань сначала испугался, но потом понял намерение Гу Юня и с радостью убежал.

Три главных вождя бандитов Южного рубежа уже закончили осмотр своих подчиненных, Цзин Сюй посмотрел на безмолвную группу головорезов перед ним. В одно мгновение он почувствовал гордость и восторг от того, что держит в руках тысячное войско.

Он воздел глаза к небу и возвысил голос:

"Местный гарнизон пошел в наступление, вооружившись тяжелой броней. Железный Батальон напоминает спустившегося с неба демона-ворона, их слава разнеслась по всем заморским странам. Вооруженные силы Великой Лян настолько сильны. Однако за последние десять лет флоты Фуцзянь и Цзяннань восстали, в чем причина?"

"Если это не из-за некомпетентного правителя у власти, позволяющего подданным бесчинствовать, почему мы, простолюдины, должны быть как мотыльки в огне и ставить свои жизни на кон? Сегодня мы, братья, оказались в тупике, наши жизни и жизни наших семей были поставлены на тонкий лед, под ногами остался только путь к смерти".

"Но если мы не рискнем умереть, как мы сможем найти надежду на выживание? Готовы ли вы, господа, соединиться со мной по крови, искать общее дело, делить награду и вместе переносить бедствия?"

Горные разбойники за всю свою жизнь только грабили, количество слов, которые они узнавали, было не больше, чем их собственные пальцы. От спокойного голоса Цзин Сюя кровь мгновенно прилила к их головам, они почувствовали себя так, словно попали в ряды королевских особ.

Цзин Сюй взял чашу с вином, переданный ему одним из его людей, выпил его одним махом и опустил кубок на землю:

"Успех или поражение зависит от одного этого хода!"

Все разбойники выпили для храбрости, разбили свои чаши и один за другим вышли из просторной тайной комнаты.

Цзин Сюй повернулся и посмотрел на господина Я. Этот таинственный иностранец когда-то был связным Южного моря, когда контрабандой доставлял Цзылюцзинь для Фу Чжичэна. Он прожил на Центральной равнине неизвестно сколько лет и был чрезвычайно умен.

Сейчас, когда господин Я слушал мужественную речь Цзин Сюя, которая исходила из глубины его сердца, на его лице не было ни малейшего намека на изменение.

Паровая лампа углубила и расширила морщины на его лице, застывшем неподвижно, которое не было ни светлым, ни темным, демонстрируя легкую насмешливую улыбку.

В первый раз, когда Цзин Сюй вырезал одну часть Цзылюцзиня у Фу Чжичэна, он хотел продать ее через господина Я в обмен на золото и серебро, чтобы больше ни о чем в жизни не беспокоиться.

В то время господин Я искренне убеждал его оставить весь этот цзылюцзинь, перенести его в другое, более безопасное место, а затем начать собирать оружие.

Он даже посоветовал ему не хранить собранные доспехи и оружие в одном месте с деньгами. Как оказалось, этот непредсказуемый иностранец, похоже, давно предвидел сложившуюся ситуацию.

В сердце подозрительного главаря бандитов Цзин Сюя вдруг возник вопрос. Он подумал:

"Неужели этот господин Я действительно всего лишь змееголовый, продавшийся Цзылюцзиню?"

В этот момент один из его людей вдруг пришел доложить:

"Старший брат, я вижу человека в черных доспехах, который приближается к тому месту, где мы оставили Орла!"

Сомнения, которые только что зародились в его сердце, были подавлены экстазом:

"Господин Я прав, их действительно одурачили, запускай лук Байхун. Задержим их, сколько сможем! Вся армия ускоряется, как и планировалось! Быстрее! "

В этот момент команда незаметных сопровождающих Цзылюцзиня тихо приближалась к юго-западному хранилищу. У входа человек, возглавлявший группу, слегка приподнял защитную маску, открыв свое лицо командиру отряда:

"Это я."

С контрабандой Цзылюцзиня, чем меньше людей знали, тем лучше. Поэтому Цзин Сюй на стороне доставки и Фу Чжичэн на стороне получения использовали своих постоянных доверенных лиц.

Командир отряда хранилища служил связью с бандитами из Южного гарнизона. Фу Чжичэн попросил его не издавать ни звука при получении цзылюцзиня, все должно происходить в тишине.

По обычаю, капитан не задавал перед ними ни одного вопроса, махал рукой с естественным выражением лица и пропускал их внутрь. Более того, он привычно проводил их до склада Цзылюцзиня.

Но сегодня, после того как капитан прошел два шага, никто не знал, какой призрак вселился в него, и почему он резко спросил:

"Я помню, что несколько дней назад уже была отправлена партия, почему так быстро пришла еще одна поставка?"

Все лицо бандита, сопровождавшего Цзылюцзинь, было скрыто под маской, он сказал угрюмым голосом:

"Это дело господина и старшего брата. Как я могу знать?"

Капитан, находясь в некотором трансе, говорил, пока искал ключи:

"По правде говоря, наш Господин вчера перевез с собой больше половины людей, никто не знает, что произошло".

Бандит в шлеме уставился на его движение по открытию склада, подсознательно облизнув рот, грубовато сказал:

"Мы все здесь на побегушках, мы тоже не знаем, откройте дверь!"

Рука капитана, крутящая ключ, внезапно остановилась, он обернулся и нахмурился:

"Как я чувствую, что вы сегодня...".

Его голос затих, и он увидел, как в трех шагах от него разбойник целится ему в горло из маленького лука.

Капитан вздрогнул, а горный бандит, сразу поняв, что их обнаружили, просто решил довести дело до конца. Главарь вскинул руку, и короткая стрела из лука вонзилась в горло капитана отряда. Дыхание, которое он вдохнул, готовясь закричать, не успело вырваться наружу.

Бандит в маске шагнул вперед, схватил тело упавшего капитана за плечи и потянулся к ключу на двери склада.

Его сердце готово было выпрыгнуть из груди - ведь как только эта дверь откроется, десятки тысяч солдат из Южного рубежа, три тысячи черных железных воронов, все они окажутся под его милостью.

В этот момент он вдруг услышал возле своего уха пронзительный крик. Разбойник еще не пришел в себя от волнения и, бессознательно оглянувшись, увидел, что все его люди напуганы.

Только тогда он почувствовал, что его рука не в порядке - кисть, в которой он держал ключи, была отсечена железной стрелой, спустившейся с неба, и только один дюйм плоти еще был связан с рукой.

Половина разорванной руки крепко держала ключ от склада, преграждая путь, не давая возможности повернуться.

Наконец бандит издал крик, не похожий на человеческий голос.

С такой короткой задержкой их настигали орлы. Не убрав лук и стрелы, Шэнь И приземлился на крышу склада Цзылюцзиня и достал эмблему Черного Тигра. Под ней болталась веревка, на которой висел самый первый Цзигулин Великой Лян.

Он встал во весь рост, за орлиными доспехами виднелась пара черных крыльев, темных, как облако, и сказал войскам Южного гарнизона, находившимся в хранилище и пребывавшим в состоянии шока:

"Эмблема Черного Тигра и Цзигулин находятся здесь. Под командованием Маркиза Гу я беру на себя управление юго-западным хранилищем. Это место теперь под запретом, любые преступники будут убиты на месте!"

Три главаря бандитов Южного рубежа все еще не знали, что ситуация изменилась. В это время они разделились на три маршрута, ведя своих подчиненных, бьющих землю копытом, с нетерпением устремились на юго-запад.

В этот момент Цзин Сюй внезапно услышал звук лязгающего металла, как будто с горы катились тяжелые предметы, сталкивающиеся с камнями, он неосознанно посмотрел вверх.

Со склона горы скатилась человеческая голова, облаченная в тяжелые доспехи.

Эту тяжелую броню он сам подготовил для сопровождения Цзылюцзиня, намереваясь пробраться в юго-западное хранилище.

Цзин Сюй застыл на месте - он мог видеть только войска гарнизона Южного рубежа на равнине горы, внутри которых были спрятаны черные железные доспехи.

С вершины горы в их сторону были направлены бесчисленные острые стрелы - в этот момент вторая половина войска Цзин Сюя все еще оставалась внутри тайного хода.

Глава 45 - Связной

Что касается Цзин Сюя, Гу Юнь взглянул на него, и обнаружил, что в нем нет ничего особенного. Он бросил главаря бандитов с остальными, и они ждали своей участи в стороне. В это время он больше беспокоился о том, когда наконец уйдет Чан Гэн.

Оказалось, что принц очень вовремя сообщил, что собирается встретиться со своими спутниками, которые исследовали тайные проходы в горе. Гу Юнь почувствовал огромное облегчение.

Внешне он был по-прежнему серьезен и напряжен, он выделил горстку солдат батальона Сюань, призывая его быть осторожным с горными бандитами, которые проскользнули через сеть.

Только увидев, как он уходит, Гу Юнь сказал стоящему рядом кавалеристу Сюань.

"Найди двух человек, чтобы присматривали за горой. Если Его Высочество вернется слишком рано, придумай для него какое-нибудь занятие и не позволяй ему прийти сюда".

Только после этого Гу Юнь отвел взгляд.

Он прошелся взглядом по отряду пленных бандитов от начала и до конца, в его глазах была суровость, не похожая на обычные дни:

"У меня только один вопрос, сколько у вас входов и выходов в этом подземном крысином гнезде? Советую хорошо осознать свое нынешнее положение. Давайте сделаем это так: начиная с первого человека с западной стороны, обезглавьте его на месте, если он не заговорит. Когда первый человек закончит, последний может добавить больше деталей. Если человек не смог больше ничего добавить, то прошу прощения. У тех, кто стоит в первых рядах, еще есть преимущество - давайте начнем, считая до трех, молчание приведет к отсечению, болтание глупостей - тоже к отсечению."

Бандиты были ошеломлены страхом перед Аньдинхоу, который был более жестоким, чем даже сами бандиты.

Черный кавалерист, которому было поручено допрашивать, начал без выражения спрашивать у первого человека. Первый человек инстинктивно смотрел туда-сюда, не в силах принять решение.

Гу Юнь, не колеблясь, сделал жест вниз, и Убийца Ветра в руках кавалерии начал двигаться.

Кавалерия обычно умела только убивать людей, обезьян это не касалось, и метод обезглавливания оказался довольно проблематичным. Клинок Рассекающий ветер извивался вокруг шеи бандита, но, к сожалению, лезвия застряли в кости шейного сустава.

Голова бандита была отрезана лишь наполовину, причем голосовые связки еще не были перебиты, и его пронзительные крики спугнули стаи птиц в горах. Кавалерист прищурил глаза, приложил силу к запястью, оборвав жизнь несчастного.

Кровь из его вен хлынула как из родника, забрызгав человека рядом с ним. Второй бандит сильно дрожал, как перегруженный золотой ящик, его разум был совершенно пуст, он дрожащей рукой указывал на гору позади:

"Там, там есть один..."

Гу Юнь усмехнулся: "Что за чушь, разве я не вижу?"

В ответ на это вторая голова тоже упала на землю.

Третий бандит был напуган ужасом полуотрубленной головы до такой степени, что обмочился, он упал на землю и схватился за голову обеими руками.

В страхе перед палачом в черной одежде, который вот-вот его зарубит, он на одном дыхании раскрыл десять выходов и входов в тайные ходы. Взгляды людей, стоявших позади него, вот-вот могли прострелить его спину.

С этим человеком, который все раскрыл, все остальное было просто. На дороге жизни и смерти бесполезно хранить секреты. Люди, стоящие после него, неизбежно раскроют их, поэтому, чтобы сохранить свою жизнь, нужно было говорить сразу.

Гу Юнь молчал, но в душе он был потрясен тем, как разрослись корни бандитов Южного рубежа. Некоторые входы и выходы из этих гор уже были обнаружены павильоном Линь Юань.

В противном случае даже Железный Батальон не смог бы с легкостью заблокировать этих крыс на полпути, но было еще много такого, о чем не знал даже Павильон Линь Юань.

Позади него солдаты батальона Сюань тихо ушли, чтобы проверить, действительно ли есть есть входы и выходы, и охранять каждый тайный проход.

Менее чем за время, необходимое для горения одной палочки благовоний (20-30 минут), словно играя в игру "передай цветок ", бандиты признались во всех подземных ходах, которые тянулись во всех направлениях, вплоть до самых маленьких.

[*Игра, в которой игроки сидят в кругу и передают цветок по кругу, пока бьют в барабан.]

В мгновение ока этот смертоносный "цветок" был передан тому, с кого все началось: лидеру Цзин Сюю.

В этой жизни Цзин Сюй с силой прорвался через груду трупов и стал королем горы. Хотьу него не было больших талантов, но в храбрости и безжалостных методах недостатка он не испытывал.

Увидев, что острие клинка появилось перед ним, а кровь на земле превратилась в реку, он глубоко вздохнул и выпрямил спину, направив все накопленные в этой жизни силы на поддержку своего тела, и уставился на Гу Юня, небрежно идущего к нему с обеими руками за спиной.

Цзин Сюй сказал:

"Я слышал, как люди говорили, что маршал Гу великолепен, но я не ожидал, что он также очень хорош в выбивании признаний с помощью пыток, так что у него действительно много навыков".

"Нет нужды в лести", - сказал Гу Юнь с забавной улыбкой. "Главное занятие в войнах - убивать людей. Я не запирал тебя в темной комнате, не ставил на ложе из гвоздей, не просил сидеть на тигрином стуле. Слова "пытать, чтобы допросить" - я не смею принять. Если тебе нечего сказать, ты можешь присоединиться к остальным".

Веки Цзин Сюя яростно дернулись:

"Здесь в общей сложности шестьдесят четыре входа и выхода. Они признались во всем сразу. Первые никчемные люди уже начали болтать. Простите мою неосмотрительность, я не понимаю намерений маршала Гу".

"Только для безопасности, никаких других намерений", - с улыбкой ответил Гу Юнь.

"На случай, если найдется кто-то, кто еще не признался, вы хотите убедить меня прекратить убийство? Вас очень много, будьте уверены, я не могу позволить себе убить вас всех".

Цзин Сюй: "..."

Гу Юнь:

"Раз они смотрели на тебя как на своего лидера, то, наверное, есть и другие вещи, о которых ты знаешь, почему бы тебе не рассказать о тех вещах, о которых я не слышал?"

Цзин Сюй: "..."

Цзин Сюй стиснул зубы, вспомнив Фу Чжичэна, главного виновника всего этого, и желая лишь содрать с него шкуру. Он заговорил сквозь стиснутые челюсти:

"Если я скажу, что Фу Чжичэн контрабандой переправлял Цзылюцзинь для мятежа, маршалу будет интересно послушать?"

Холодная улыбка на лице Гу Юня померкла:

"Если бы я не знал этого, как я мог предположить, что у тебя хватит наглости прийти в Юго-Западный отдел провизии, чтобы доставить продовольствие? Даю тебе еще один шанс сказать что-то, чего я не знаю".

Сверкающее лезвие клинка Гэфэнжэнь зависло прямо возле уха Цзин Сюя. Даже при малейшем движении он мог почувствовать нечеловеческую силу холодного металла. Он также знал, что достаточно малейшего движения, и лезвие разрежет его голову, как режут овощи.

Гу Юнь был холоден и безжалостен, если он продолжит упрямиться, то его голова упадет на землю, как и у других бандитов, покрытая пылью, без какой-либо разницы.

Цзин Сюй наконец поклонился: "Что вы хотите знать?"

Гу Юнь махнул рукой, и клинок Рассекающий Ветер переместился на несколько дюймов от Цзин Сюя:

"Я хочу знать, кто служил вам связным после того, как Цзылюцзинь был перевезен из Южного моря в глубь Великой Лян. Кто посоветовал вам создать частный склад "Цзылюцзинь" и закупить оружие? Кто придумал этот план, позволил тебе использовать этих Орлов, чтобы сбить меня с толку, чтобы воспользоваться случаем и занять юго-западный склад?"

Цзин Сюй крепко стиснул зубы.

"На твоем месте я бы не отдавал свою жизнь, чтобы защитить этого человека".

Гу Юнь внезапно шагнул вперед и понизил голос.

"Посмотри на тайные ходы с шестьюдесятью четырьмя выходами позади тебя. Вы, бандиты, которым нечего делать, могли бы прорыть их в любое время, даже боги не смогли бы перевернуть эту землю, чтобы откопать вас...".

"Кто подговорил тебя собрать главные силы трех гор вместе, чтобы мы уничтожили вас всех разом, а?"

Гу Юнь был мастером менять местами верх и низ, черное и белое. В этой жизни он довел до совершенства три навыка: мастерство в литературном искусстве, выдающиеся способности в сражениях и потрясающий обман.

В его устах нелогичные вещи становились очень правдивыми. Более того, если хорошенько подумать, в его словах не было ничего нелогичного, отчего Цзин Сюй покрылся холодным потом.

Гу Юню потребовалось больше времени на допрос бандитов, чем Чан Гэну на поиски своих спутников. Чан Гэн не сразу вернулся, но не успел он подняться на холм, как его уже остановили солдаты из Железного Батальона.

Молодой солдат искренне повторил то, что ему было велено сказать:

"Ваше Королевское Высочество, маршал велел вам сначала немного отдохнуть здесь".

Чан Гэн не выглядел удивленным. Он также не стал ничего спрашивать, послушно ожидая на том же месте.

За эти годы, хотя Чан Гэн не мог видеть Гу Юня своими глазами, он изучил все битвы Гу Юня со старым генералом Чжуном. Проследил изменения в его мастерстве в стратегиях, начиная с того момента, когда он унаследовал титул маркиза от прошлой династии и до настоящего времени, и даже его почерк - если бы Чан Гэн сейчас пошел в кабинет Гу Юня и достал старые записи, он мог бы сказать, в каком возрасте Гу Юнь их написал.

Это помогло ему понять Гу Юня гораздо лучше, чем находясь рядом с ним слушать, как он весь день превозносит себя как "цветок Северо-Запада".

Видя нерешительность в глазах Гу Юня, Чан Гэн мог сказать, что тот намеревается провести допрос силой, и более того, он не хотел, чтобы Чан Гэн был свидетелем этого. До сих пор Гу Юнь инстинктивно хотел сохранить свой хрупкий образ доброго Ифу перед Чан Гэном.

Чан Гэн не возражал против этого, он, наоборот, очень дорожил этой маленькой частичкой любви, о которой Ифу не говорил вслух.

За Чан Гэном шли два человека, это были Гэ Пансяо и Цао Нянцзы, которые приехали с ним из города Яньхуэй в столицу - теперь их звали Гэ Чэнь и Цао Чуньхуа.

В детстве Гэ Чэнь был милым пухленьким мальчиком. Теперь, когда он вырос, его пухлое тело сменилось высоким и сильным. Если посмотреть на него от шеи вниз, то его можно было бы назвать "мускулистым мужчиной".

Но, к сожалению, от шеи вверх, голова, казалось, была помещена туда по ошибке - на ней было лицо одновременно нежное и белое, с детским жирком на щеках, похожих на тофу, обернутые вокруг маленького носа, маленького рта и маленьких глаз.

Не было ни одной детали, которая не выдавала бы невинность и безобидность.

Изменения Цао Чуньхуа были куда более радикальными. Что бы он ни думал в глубине души, он не мог удержать свое тело от того, чтобы не превратиться во взрослого мужчину. Трудно было сохранить прежний нейтральный вид, как в молодости.

Ему не оставалось ничего другого, как признать, что он действительно "гнилой человек", и снова переодеться в мужскую одежду. Несмотря на это, он все еще колебался и выбрал имя Цао Чуньхуа - кроме него самого, никто не мог сказать, чем "Чуньхуа" отличается от "Нянцзы".

[*Чуньхуа означало "весенний цветок", а Нянцзы - "дева".]

"Почему мы до сих пор не можем идти?" - спросил Цао Чуньхуа, вытянув шею. "Я не видел моего маркиза несколько лет, я не мог спать последние дни".

Чан Гэн мрачно посмотрел на него, делая пометку для Цао Чуньхуа. Уже скоро он соберет из уст этого человека пятьдесят раз такие слова, как "мой маркиз", чтобы все-таки поколотить его.

Цао Чуньхуа все еще не знал об этом, он снова спросил:

"Старший брат, на этот раз, вернувшись в столицу, унаследуешь ли ты королевский статус? Я слышал, что бывший император приготовил для тебя поместье Яньбэй-ван, в будущем ты переедешь туда или по-прежнему будешь жить в поместье маркиза?"

Чан Гэн на мгновение опешил, а затем горько улыбнулся:

"Это зависит от того, захочет ли маркиз по-прежнему видеть меня здесь или нет".

Оглядываясь назад, Чан Гэн не мог представить, как ему удалось в тот год набраться смелости, чтобы покинуть поместье и оставить Гу Юня.

Избегать его было в порядке вещей, но в этот раз, когда он встретил Гу Юня в Сычуани, он чувствовал себя так, словно ему пришлось непосредственно встретиться лицом к лицу со своей судьбой.

Даже если его изобьют до смерти, все равно будет трудно накопить решимость, которую он имел в тот год.

Чэнь Цинсюй сказала ему: "Сохраняй спокойствие, не позволяй своим мыслям сбиться с пути", конечно, это сыграло свою роль в сдерживании Кости Нечистоты. Но человеческие эмоции, гнев или радость, горе или счастье - все они были связаны друг с другом.

Сдерживая обиду и гнев, радость со временем естественным образом угасала.

Человек становился похожим на траву, лишенную солнца, - хотя он мог оставаться живым, все его краски поблекли. Чан Гэн думал, что вот-вот станет Буддой.

До тех пор, пока он снова не встретился с Гу Юнем.

Не говоря уже об усталости от путешествия вместе с Гу Юнем, весь день, если они не имели дело с повстанцами, они сражались с бандитами. И все же сердце Чан Гэна всегда было наполнено беспричинным счастьем, нетерпением и ожиданием - как будто, открыв утром глаза, он уже знал, что произойдет что-то хорошее.

И хотя он знал, что ничего хорошего не произойдет, Кость Нечистоты все равно приходила к нему каждую ночь. Если бы он унаследовал его титул, Гу Юнь все равно позволил бы ему остаться?

Рассуждая рационально, Гу Юнь, безусловно, позволит ему остаться, а поместье, по крайней мере, будет готово содержать его до тех пор, пока он официально не женится. Если он останется холостяком, то, возможно, он сможет остаться здесь навсегда.

Эта идея была слишком хороша, Чан Гэну пришлось собрать силы девяти голов скота и двух тигров, чтобы остановить глупую улыбку на лице. Они прождали около получаса, пока Гу Юнь не вышел.

Тайные горные проходы напоминали огромную паутину, тянущуюся во все стороны, все стороны были связаны между собой. Гу Юнь срубил в общей сложности более сорока голов, не считая тех, кто был напуган до смерти, и наконец нашел вход в шестьдесят четыре тайных хода.

Услышав это, Гэ Чэнь был шокирован:

"Что? Мы вдвоем пробыли в горах более полугода и смогли найти только тридцать входов и выходов, как же маркиз только пришел и нашел более шестидесяти!"

"Если бы ты не разобрался в этом, я бы не смог перехватить их, не говоря уже о допросе".

Гу Юнь посмотрел на Гэ Чэня, пытаясь сдержаться на мгновение, но в конце концов не смог себя контролировать и махнул рукой:

"Иди сюда".

Гэ Чэнь подумал, что маршал хочет проинструктировать его о чем-то важном, и с нетерпением подошел ближе. Неожиданно Гу Юнь протянул руку, чтобы ущипнуть его за щеку.

Гу Юнь давно хотел это сделать, его дурная привычка распускать руки вскоре превратилась в неизлечимую болезнь.

Всякий раз, когда его рука что-то чувствовала, он не мог удержаться от желания ущипнуть кого-то.

"Это так весело!"

Гу Юнь щипал некоторое время, размышляя, но все еще оставаясь неудовлетворенным:

"Как это возможно?"

Гэ Чэнь: "..."

Тигриные глаза Цао Чуньхуа были полны влюбленности и зависти. Он прошептал:

"Маркиз несправедлив, почему бы тебе не ущипнуть и меня за лицо?"

Он не осмелился сказать это при Гу Юне, поэтому только Чан Гэн смог услышать его. Чан Гэн подумал, "Хорошо, сорок восемь раз".

Цао Чуньхуа необъяснимо почувствовал холод. Он на мгновение огляделся по сторонам, и в его сердце появилось зловещее предчувствие.

Гу Юнь, следуя указаниям Цзин Сюя, сделал рисунок этой местности. Затем он приказал людям раздувать дым вдоль тайного входа и выхода и выкуривал все живое три дня, превратив большую гору в дымоход.

Летучие мыши, мелкие животные, ядовитые насекомые, неважно большие или маленькие, бежали со своими семьями, но в итоге человека, которого хотел поймать Гу Юнь, все еще нигде не было видно.

Несколько солдат вызвались натянуть веревку и пролезть в тайный ход, чтобы исследовать его. Они обыскали с рассвета до полуночи шестьдесят четыре входа и выхода, но не смогли найти ни одного волоска, только столовый набор, о котором упоминал Цзин Сюй.

На четвертый день один из подчиненных пришел доложить, что после проверки со стороны Куай Ланьту они действительно обнаружили подозрительного человека - это был гость, которого Куай Ланьту держал в своем доме, по имени Ван Буфань, это имя сразу же прозвучало как псевдоним.

[*Буфань означает "необычный"]

Этот гость обычно не выходил на улицу к другим людям, но несколько доверенных лиц Куай Ланьту знали, что он очень доверял ему и уважал этого человека. Он выделил ему отдельный двор в своем поместье, приказав доверенным слугам и красивым горничным прислуживать ему.

Гу Юнь:

"Где сейчас этот Буфань?"

Подчиненный ответил:

"Уже сбежал, слуги были отравлены, и никто об этом не знал. Когда люди в поместье узнали об этом, кости уже остыли".

"Маршал," в это время подошел еще один кавалерист и сказал: "Мы пошли проверить несколько мест, где можно спрятать перевезенный Цзылюцзинь согласно признанию Цзин Сюя, но там было совершенно пусто, не оставили даже клочка бумаги."

Гу Юнь молча повертел в руках старые буддийские четки. Таинственный гость рядом с Куай Ланьту, "мастер Я" в рассказе Цзин Сюя... с первого взгляда все казалось случайным, но Гу Юнь необъяснимым чутьем чувствовал, что речь идет об очень большом заговоре.

Эти люди тайно будоражили Южную границу. Они появились неизвестно откуда, а затем исчезли без следа. Их личность стала загадкой, их цель также была тайной.

Они вроде бы были врагами, но в то же время вроде бы помогали ему уничтожить этих бандитов. Гу Юнь не мог понять, в конце концов, это он испортил их план или он сам влез в него с головой?

Человек, в поисках которого Гу Юнь перевернул землю, в данный момент находился на борту обычного небольшого грузового корабля на поверхности Южного моря.

Мастер Я уже переоделся обратно в сложную западную одежду и, склонившись, рассматривал карту. На небольшом кожаном чертеже были изображены просторы Великой Лян. Он держал перо, рисуя маленький красный круг на южной границе.

Вместе с этим кругом на старой карте было еще три красных круга, два других - на Северной границе и Восточном море. Кончик пера мастера Я некоторое время колебался на карте, а затем, наконец, приземлился у входа в Шелковый путь на западе.

"С сегодняшнего дня наша ловушка была подготовлена идеально".

Мастер Я улыбнулся.

"Нужен только фитиль, как только он будет зажжен, он тут же взорвется с грохотом..."

Ван Буфань, внешность которого напоминала людей Центральной равнины, продолжил свои слова:

"Поглощая Центральные Равнины в море пламени".

Оба посмотрели друг на друга и улыбнулись. Они подняли свои чашки, сцепив их вместе.

Когда в Южном Пределе произошла такая масштабная ситуация, император во дворце, конечно же, был сильно возмущен и призвал Гу Юня быстро сопроводить лидеров бандитов и генерала-предателя обратно в столицу. Гу Юню пришлось на время отбросить сомнения и отправиться на север.

Но, вспомнив, что на этот раз его драгоценный сын согласился вернуться с ним, а в поместье снова будет оживленно, он с некоторым нетерпением ждал возвращения в столицу.

"Он стал намного симпатичнее", - сказал Гу Юнь Шэнь И с лукавой улыбкой, - "Мне просто немного не по себе от того, каким понимающим он вдруг стал".

"Дешевка", - Шэнь И лаконично прокомментировал, а затем получил плетью, как и ожидал.

Шэнь И спросил:

"Так, после поимки Фу Чжичэна, что ты планируешь делать?"

Гу Юнь перестал шутить, на мгновение замолчал, а затем со всей серьезностью произнес:

"Цзи Пин, правда в том, что все последние годы я считал, что твоя помощь мне - это огромная трата твоего таланта, разве нет?"

Шэнь И молча посмотрел на него.

Гу Юнь: "Ты обладаешь огромными знаниями. Твои литературные способности могут войти в Хань Линь, твои боевые искусства могут принести мир на территорию. После того, как ты скрывался в Институте Линь Шу и Железном Батальоне столько лет, пришло время тебе показать себя..."

Хотя он уже слышал, как Чан Гэн анализировал это, но, слушая слова Гу Юня, Шэнь И не мог избежать умиления.

Эти два человека были товарищами и друзьями. Хотя они поддерживали тесные отношения, пройдя через жизнь и смерть, доверяя друг другу настолько, что даже оставили жену и ребенка в руках другого, если бы что-то случилось, но собачья пасть Гу Юня не могла выплюнуть слоновую кость, он никогда раньше не выражал свою признательность непосредственно ему.

Шэнь И почувствовал, что у него заслезились глаза:

"Цзы Си, ты действительно не должен...".

"Кроме того, мне очень жаль", - искренне добавил Гу Юнь.

"Видишь ли, такой прекрасный мужчина как я, рожденный с небес, воспитанный такими же родителями, все время оставался рядом и загораживал твои цветы персика, заставляя тебя оставаться одинокой собакой все эти годы. Это действительно...тц, это все моя вина".

Шэнь И: "..."

Этот "прекрасный человек, рожденный с небес, воспитанный родителями" ознаменовал конец максимум двух разумных предложений в день, собираясь перейти к бессмыслице.

Шэнь И был вынужден вытащить полный рот всего того, что он хотел сказать, застрявшего в его горле, фыркнул, затем пришпорил свою лошадь и ускакал.

Чан Гэн увидел это издалека, быстро воспользовался возможностью и подбежал, заняв место Шэнь И, идя бок о бок с Гу Юнем:

"Что, генерал Шэнь снова сбежал?"

Гу Юнь улыбнулся, потирая нос.

Чан Гэн увидел, что на его Легких Доспехах остался листок, он протянул руку, чтобы смахнуть его, затем осторожно сказал:

"Ифу, даже легкие доспехи весят не менее сорока фунтов, давай снимем их, чтобы разгрузить твое тело?"

Гу Юнь не стал возражать, позволив Чан Гэну протянуть руку, чтобы помочь снять легкие доспехи один за другим. Они были слишком близко, две лошади как-то приглянулись друг другу и начали сближаться.

Гу Юнь одной рукой оттолкнул голову лошади и выругался:

"Не бузи".

Доспехи были сняты лишь наполовину. Одним движением броня почти слетела с его запястья, увлекая за собой что-то еще в рукаве.

Чан Гэн быстро среагировал и вовремя поймал это. Он обнаружил, что это была бамбуковая флейта, сделанная очень просто и грубо.

Глава 46 - Опьянение

Сначала никто из них не отреагировал.

Чан Гэн подумал: "Почему он таскает эту сломанную флейту так близко при себе?"

Гу Юнь все еще недоумевал: "Что только что выпало?"

Взгляды обоих мужчин упали на бамбуковую флейту, побитую непогодой и треснувшую с одного конца.

Через секунду Чан Гэн вдруг почувствовал, что флейта показалась ему очень знакомой. Гу Юня словно молнией ударило, он вспомнил, что происхождение этого предмета было незаконным!

Они действовали почти одновременно - Гу Юнь попытался схватить флейту, Чан Гэн инстинктивно сжал ладонь, и обе руки, державшие бамбуковую флейту, застыли в воздухе.

Чан Гэн невинно спросил: "А можно мне взглянуть?"

Гу Юнь: "На что тут смотреть?"

Гу Юнь силой вырвал маленькую бамбуковую флейту из рук Чан Гэна и поспешно вернул ее в рукав.

Чан Гэн редко мог видеть такую слабость духа Ифу, но он не мог не вспомнить маленькую девочку, которая безутешно рыдала в семье Яо четыре года назад. Он понемногу догадался, но в то же время не осмелился поверить в это, спросив окольными путями:

"Это чей-то подарок?"

Гу Юнь солгал, его лицо не покраснело, дыхание не сбилось:

"Сам сделал".

"О…"

Чан Гэн моргнул. Через некоторое время он намеренно и в то же время нечаянно ляпнул:

"В Лулане в Западном регионе тоже растет бамбук?"

Чан Гэн осторожно моргнул, его глаза заблестели, а затем он улыбнулся:

"Мастерство Ифу слишком грубое, позволь я смастерю тебе другую флейту однажды?"

Гу Юнь потерял дар речи, смутившись до смерти. Ему казалось, что парень уже все понял и намеренно издевается над ним. Но кража флейты была невероятно позорным делом, и он не мог позволить себе выйти из себя. Ему пришлось отбросить хвост героического кролика и убежать.

Чан Гэн не стал его преследовать. Он остался на том же месте, размышляя над этим вопросом. Вспоминая цепочку событий от начала и до конца, он представил, как Гу Юнь пробрался рано утром во двор к ребенку, чтобы стащить флейту. Думая об этом, Чан Гэн находил все это забавным.

В одно мгновение в его сердце расцвела большая поляна цветов, которая цвела в полную силу в течение полудня, пока солнце не опустилось за запад, а затем медленно завяла.

Его аромат в сердце оттеснил Кость Нечистоты в маленький уголок. Когда цветок упал в ручей и окрасил воду в красный цвет, в нем зародилась мысль, подобно семени, разросшаяся на тысячи ветвей.

Чан Гэн подумал:

Зачем он хранил это?

Держал ли он ее все время при себе, доставал ли иногда, чтобы посмотреть на нее?

Когда он смотрел на нее, вспоминал ли он обо мне?

Значит ли это, что Гу Юнь испытывает к нему более глубокие чувства, чем он мог себе представить?

Может ли он жаждать большего и стать ближе к Ифу?

Когда из мешочка с благовониями донесся успокаивающий аромат травяного сбора госпожи Чэнь, Чан Гэн уставился на спину Гу Юня, готовый вот-вот превратиться в жаркое из-за слов "пусть все плывет по течению", звучащих в его голове голосом наставницы.

Он не осмеливался слишком задумываться об этом, но, вынашивая эту маленькую мысль, он не мог избежать зуда, неприятного ощущения внутри, сжигающего его душу и разъедающего его кости.

Поездка по сопровождению преступников должна была быть долгой и безрадостной, но, к счастью, то ли Железный Батальон двигался быстро, то ли сердце Чан Гэна пыталось растянуть время безуспешно, но еще до наступления холодной зимы они вернулись в столицу.

В это время коварное дело о восстании на Южном рубеже яростно взорвалось в глубинах императорской столицы.

Сунь Цзяо вернулся в столицу в состоянии полумертвого-полуживого. От испуга он заболел и в мгновение ока оказался прикованным к постели. Этого не ожидал даже сам император.

Он использовал лишь этот небольшой план, чтобы выполнить Приказ о Цзигулине, но этот командир Юго-Западного флота осмелился взбунтоваться. Он был одновременно напуган и взбешен, приказав провести дальнейшее расследование.

Из-за широкой вовлеченности в это дело, Министерство уголовных дел, Министерство юстиции и даже Военное министерство, все от мала до велика, были в глубоком страхе.

Даже Гу Юнь, который редко имел возможность вернуться в столицу, чтобы отдохнуть, не мог иметь ни минуты покоя, постоянно вызываемый в суд для допроса.

Юго-западный адмирал Фу Чжичэн вступил в сговор с горными разбойниками, убил придворных, тайно переправлял Цзылюцзинь и попытался поднять восстание против императора. Главарей разбойников и главу партии мятежников приговорили к смертной казни, приобщив к ней и их семьи.

Император все еще не хотел сдаваться, и вскоре ситуация стала невыносимой, в нее оказались вовлечены шесть центральных министерств - те, кто был близок к Фу Чжичэну, те, кто брал взятки и открывал ему двери, и даже старые министры, которые рекомендовали Фу Чжичэна на должность.

Некоторых посадили в тюрьму, некоторых сняли с должностей.

Вся столица находилась в состоянии мрачной настороженности.

Небо было пасмурным до самого конца года, и тогда густо повалил сильный снег.

В этом году, когда они прощались со старым и приветствовали новое, маркиз Гу использовал жетон Черного Тигра, и внедрение Цзигулин состоялось. Военное министерство незамедлительно направило специальных сотрудников во все фракции в качестве инспекторов.

К этому времени император довел военную мощь до крайности, чего не смог сделать император У-ди*.

[*У-ди (156-87 до н. э., седьмой император династии Хань)]

На протяжении всего года единственное, что могло успокоить Ли Фэна, - это видение ситуации Гу Юнем.

Как и предсказывал Чан Гэн, император остался доволен, и, как само собой разумеющееся, он в свою очередь почтил Гу Юня, повысив статус Шэнь И на два ранга, назначив его командующим Юго-Западом, и в то же время даровал четвертому принцу Ли Мину титул Янь Бэй вана.

16 числа первого месяца, в честь дня рождения Аньдинхоу, старый мастер Шэнь прислал две повозки с подарками, перекрыв вход.

Старый мастер Шэнь уже давно отошел от дел, у него остался только один ребенок - Шэнь И, который не стремился к продвижению. Шэнь И уже в раннем возрасте проявлял признаки чудака.

Его интересовала лишь литература и боевые искусства, он был превосходен в обоих, но в то же время он не был одержим ни тем, ни другим. Вместо этого он целыми днями прятался во дворе, и возился с механизмами.

В семье Шэнь, начиная от железных марионеток, охраняющих дом, и заканчивая паровой лампой, висящей в комнате, не было ни одного предмета, который не был бы им разобран.

Хотя старый мастер Шэнь верил в Лао Чжуана и верил в слова "все имеет свою собственную волю", должно быть, его медитация была недостаточно тщательной. Он все еще возлагал некоторые надежды на этого сына.

[*ссылается на основателей даосизма Лаоцзы и Чжуанцзы.]

Гу Юнь был вызван во дворец рано утром и уже уехал. Хотя он не был в столице круглый год, но, имея высокий статус, все равно получал много подарков.

В поместье не было хозяйки, поэтому о ежегодных подарках к праздникам заботился один лишь старый дворецкий. Услышав, что это подарки от отца Шэнь И, Чан Гэн специально проследил за старым дворецким, с любопытством разглядывая его.

Старик Шэнь и сам был чудаком. В молодости он любил играть, в среднем возрасте продолжал играть, а теперь, когда он устал от игры, стал искать просветления и бессмертия и не обращал внимания на обычный мир. Естественно, он предпочитал готовить пилюли бессмертия и варить вино.

В подарках, которые он послал Гу Юню, не было золотых и серебряных украшений, шелка или античных сокровищ... но вместо этого он подарил сразу две телеги вина, сваренного им самим.

Чан Гэн не знал, смеяться ему или плакать. Как только он поднял голову, то увидел, что к нему на лошади мчится свежеиспеченный командующий Юго-Западом.

Старый хозяин Шэнь сам все устроил, и когда Шэнь И узнал об этом и погнался за повозкой, было уже слишком поздно. Шэнь И смотрел на телегу с вином у входа в поместье, уткнувшись лицом в шею своей лошади:

"Какой позор!"

Когда Гу Юнь вернулся вечером, он увидел, что слуги выгружают вино из телеги, а побледневший, словно луна Шэнь И стоит в стороне.

Никто не знал, что сказал ему император. Выражение лица Гу Юня было безразличным - он всегда становился счастливым, как только возвращался в усадьбу. Но он не смеялся, когда входил в дверь, не шутил с охранниками у ворот, должно быть, в этот раз он был действительно расстроен.

Гу Юнь: "Как получилось, что ты здесь?"

Шэнь И поднял подбородок в сторону тележки с вином:

"Мой старик подготовил тебе взятку, в благодарность за то, что ты привел меня к повышению по службе".

Гу Юнь шагнул вперед и взял один кувшин, сломал печать, понюхал его, затем сделал глоток на месте.

"Чего жаждешь, то и получишь, твой старик сам это варил? Я сразу же понял, как только сделал глоток", - воскликнул Гу Юнь и повернулся к Шэнь И:

"Отлично, раз уж пришел, не уходи. Еще до того, как закончится этот первый месяц, нам предстоит отправиться в разные стороны. Пока один будет на севере, другой будет на юге, и кто знает, сколько месяцев и лет пройдет, прежде чем мы встретимся снова. Выпей со мной сегодня".

У Шэнь И тоже было такое намерение, и он искренне согласился. Гу Юнь также спросил:

"Где Чан Гэн?"

"На кухне."

Шаги Гу Юня остановились: "Что?"

"Он настоял на том, чтобы приготовить миску лапши долголетия для тебя лично".

Шэнь И рассмеялся.

"Дядя Ван долго пытался остановить его, но не смог".

"Наш Цзюнь Ван действительно очень талантлив. Может стабилизировать ситуацию перед лицом врагов, может проводить иглоукалывание после битвы, шьет мешочки в свободное время, даже ходит по коварному полю боя кухни, как будто это всего лишь ровная поверхность…"

Шэнь И рассмеялся:

"Если бы он был барышней, то даже весь Железный Батальон, находясь здесь, не смог бы сдержать людей, которые придут стучать в твою дверь, прося его руки".

Гу Юнь нахмурился: "Благородный господин должен держаться подальше от кухни, это какая-то чушь".

Шэнь И увидел, что выражение его лица изменилось, и спросил:

"В чем дело, для чего Его Величество вызвал тебя во дворец?"

Гу Юнь замолчал на мгновение, затем понизил голос:

"Император хочет избавиться от Фэн Ханя".

Шэнь И был ошеломлен: "Что?!"

Господин Фэн Хань был главой института Лин Шу в течение 18 лет. Когда Шэнь И еще учился в институте, он работал под руководством мастера Фэн Ханя.

Этот человек достиг шестидесяти лет, посвятив всю свою жизнь институту Лин Шу, он так и не женился; жены, детей, внуков у него не было, не интересовался он и однополыми связями.

Говорили, что слуги, разливающие чай в его доме, все сделаны из железа. Из живых существ, кроме него самого, была только одна старая собака, которая вот-вот должна была скончаться - конечно, это были только слухи, не говоря уже о других людях, даже Шэнь И никогда не бывал в его доме.

Старый господин был необычным человеком и не любил принимать гостей в своем доме. Он посвятил всю свою жизнь доспехам и машинам, за исключением того времени, когда Гу Юнь восстанавливал Железный Батальон, когда он встал и четко выразил свое мнение.

В остальное время, не касаясь политических вопросов при дворе, он был слишком ленив, чтобы обращать внимание на людей. Тот, кто был настолько безразличен к миру, по какой причине он мог разгневать императора?

Шэнь И: "Почему?"

Гу Юнь: "Старик вчера подал прошение, выступив против закона "Чжан Линфа", чем привел Его Величество в ярость".

Шэнь И: "А разве он когда-нибудь не выступал против него? С того дня, как закон был принят, он никогда не молчал. Я слышал, как мой старый коллега говорил, что он подавал новую просьбу каждые три дня, он не останавливался даже перед ветром и дождем. Император никогда не обращал на него внимания. Как же так получилось, что он вдруг..."

Закон Чжан Линфа был указом, который ограничивал доступ к механике простых людей. Когда он только вышел, то вызвал много споров, но позже был потоплен большими волнами, возникшими из-за приказа о Цзигулине.

«Просто характер господина Фэн Ханя... ты не видел, что он написал в своем прошении, утверждая, что закон «Чжан Линфа» ограничивает не механику, а мудрость людей. В долгосрочной перспективе, если этот закон продолжит действовать, эта страна не будет прежней, приводя к тому, что мы будем сидеть здесь и ждать того дня, когда чужеземцы верхом на облаке постучатся в дверь границы Великой Лян. Единственное, чего не хватало, так это чтобы он указал прямо на нос императора и назвал его опасностью для страны."

"На самом деле, Его Величество обычно не был с ним особенно строг. Но из-за случая с Южным морем сердце Его Величества скрутило в узел, который нельзя было развязать всего за одну зиму, и поступок старика был равен прыжку прямо на острие."

Когда Гу Юнь дошел до этой части, он сделал паузу и покачал головой:

"Сегодня Его Величество даже остановил меня и сказал: «Я спрашивал себя, с момента моего восшествия на трон, всегда ли я был прилежен и осторожен, почему же так случилось, что у нации никогда не было мирного дня?» - что я мог ему ответить?"

Император Лин Фэн был на престоле всего несколько лет. Сначала был сговор его родного брата с народом Дунъина, чтобы поднять восстание.

Затем - сговор высокопоставленного чиновника на границе с бандитами.

Каждое событие, казалось, несло в себе огромную насмешку. Черный рынок Цзылюцзиня, который неоднократно запрещали, но не могли перекрыть, стал болезнью в его сердце.

Шэнь И ничего не сказал, и они бок о бок пошли к внутреннему двору. Они оба понимали, что хотя действия мастера Фэн Ханя были попыткой искать смерти, то, о чем он говорил, было небезосновательно.

В дальнейшем, когда обычная народная механика будет ограничена, все будет зависеть от Института Лин Шу. Сколько новых технологий может быть произведено за год? Более того, Институт Лин Шу всегда будет ставить военные доспехи в качестве своего главного приоритета, останется ли место для развития технологий для гражданских лиц в будущем?

Шэнь И: "Есть ли способ спасти его?"

Гу Юнь посмотрел на другой конец столицы, залитый светом заходящего солнца, выдыхая белый пар:

"Не знаю, я постараюсь сделать все возможное".

Шэнь И кивнул. Через некоторое время он вдруг сказал:

"Аньдинхоу, я вырос здесь, в столице, но иногда мне кажется, что я не могу здесь дышать".

Гу Юнь без слов передал ему кувшин с вином.

Шэнь И пригубил домашнее вино из собственного дома, и крепкий алкоголь словно бы ударил его. Он протянул руку и похлопал Гу Юня по спине:

"Они все готовятся к празднованию твоего дня рождения, позаботься о том, какое у тебя будет лицо".

Они вдвоем стояли у входа, каждый по очереди, глоток за глотком, приканчивая кувшин с вином.

Вино могло решить проблемы, могло согреть кровь, могло добавить красоты, могло заставить человека оставить позади любые большие испытания и временно расслабиться. Однако, как только он вошел во двор, Гу Юнь все же был потрясен.

Все сломанные марионетки в поместье были вынесены Гэ Чэнем. Никто не знал, сколько времени ему понадобилось, чтобы починить их всех, но группа больших железных лиц двигалась нормально и быстро бегали взад и вперед.

Другая группа марионеток была освобождена от доспехов и оружия, выстроилась в ряд, каждая рука держала атласный веер, танцуя во дворе - Цао Нянцзы был единственным человеком из плоти и крови, одетый в яркую одежду, возглавлял танец.

Гу Юнь: "..."

Шэнь И покачал головой и похвалил: "Поистине гений".

Гу Юнь: "...А?"

Шэнь И положил руку на плечо Гу Юня:

"Гэ Чэнь, этот парень, действительно гений. Всякий раз, когда я вспоминаю, что первые легкие и тяжелые доспехи, с которыми справился этот гений, были подарены мной, я просто... Я просто мечтаю похитить его и взять с собой на Южный рубеж".

Гу Юнь: "..."

Он всегда чувствовал, что эти слова генерала Шэня попахивали чем-то странным.

Чан Гэн действительно приготовил для Гу Юня миску лапши. В прошлый раз он не забыл положить яйцо и уронить яичную скорлупу.

В этот раз, когда Чан Гэн вернулся домой подчинил себе кухню, его мастерство действительно не могло сравниться с тем, что было раньше.

Это было невероятно хорошо сделано, Гу Юнь больше не упоминал о том, что "благородный господин держится подальше от кухни", съев все под чистую, он мог даже проглотить миску. С тремя чашами вина в желудке, его настроение улучшилось.

Шэнь И вздохнул:

"Столько лет мы путешествовали из столицы в Западные регионы, в Северную территорию, затем в Лулань, и ты всегда был рядом. Вдруг в будущем тебя больше не будет рядом, от этого я не могу справиться с грустью".

Гу Юнь: "Советую больше пить и меньше нести чушь".

Гэ Чэнь подбежал и искренне сказал:

"Генерал Шэнь, у меня есть несколько друзей из мира Цзянху на юго-западе. Если в будущем у вас возникнут трудности, вы можете положиться на них!"

Шэнь И посмотрел на него слезящимися глазами:

"Друзья в мире Цзянху не помогут. Не мог бы ты дать мне одну из своих деревянных птиц?"

Эти двое крепко взялись за руки, глядя друг на друга наполненными слезами глазами, сокрушаясь, что встретились слишком поздно, и побежали в сторону, начав говорить о том, "как продлить жизнь механизмам", и Гу Юню пришлось оштрафовать каждого из них на три чаши вина.

Гэ Чэнь после трех чаш чуть не рухнул под стол, Цао Чуньхуа вел себя как сумасшедший, водя хороводы с куклами во дворе. Чан Гэн должен был постоянно заботиться об этом, обращать внимание на всех сразу. Но в результате все действительно перебрали.

Шэнь И схватил Гу Юня за руку, его язык заплетался, повторяя снова и снова:

"Цзы Си... Цзы Си, твоя семья находится в центре бури,... всегда в центре бури, ты должен быть... быть осторожным!"

Гу Юнь обнимал кувшины с вином, не решаясь двигаться или говорить.

Он только смеялся, его смех не мог остановиться, пока не выступили слезы. Он улыбался и думал:

"Я единственный, кто остался в семье Гу".

Шэнь И, пошатываясь, встал, прошел два шага и упал на землю, его рот не закрывался:

"Император... Император боится тебя".

Неизвестно, кого боялся император, но Чан Гэн уже боялся этих пьяниц, быстро позвав домашнюю стражу, чтобы помочь Шэнь И подняться:

"Скорее унесите генерала Шэня".

Гу Юнь облокотился на стол, демонстрируя непостижимую улыбку. Если бы не его рассеянный взгляд, он был бы похож на трезвого человека.

Шэнь И был поднят крепкими стражникам, но все еще не давал увести себя, он боролся, говоря при этом:

"Ты... Гу Цзы Си, в своем сердце... ты отпустил... но император... император не смог отпустить, он всегда будет бояться тебя, как и прежний император".

"Как они могли забыть? Они столько раз тебя похоронили, но ты не умер, Железный Батальон выстоял... а ты стал более могущественным".

"Эти люди думали, если бы положение изменилось, как бы они отомстили? Люди судят по себе, ах, Цзы Си... каждый в мире будет судить о других по себе..."

У Чан Гэна была средняя толерантность к алкоголю, Гу Юнь заставил его много выпить, и он едва мог сохранять здравый рассудок. Неожиданно, услышав эти слова от Шэнь И, он сразу же протрезвел. Что они имели в виду, говоря "они тебя похоронили"?

Он не был уверен, что это всего лишь тарабарщина пьяницы, но не мог не сделать шаг вперед, желая услышать все более четко.

Кто бы мог подумать, что через мгновение после крика Шэнь И развернулся, держась за столб дома, и его вырвало, а сам генерал была пьян до состояния грязи, затем он упал и потерял сознание.

Чан Гэну не оставалось ничего другого, как позволить все еще бодрствующим людям убирать двор, полный пьяниц.

В конце концов, только несколько марионеток остались преданно танцевать, из их голов вырывался белый пар. Радость и смех постепенно исчезли.

Гу Юнь оперся половиной своего тела на стол, конечно, он уже не мог различать направления, бормоча:

"Все стремятся к величию".

Чан Гэн выдохнул, понизил голос и уговаривал:

"Ты самый великий, давай вернемся в дом, я понесу тебя, хорошо?"

Гу Юнь посмотрел на него, его глаза были такими темными и притягательными, что Чан Гэн был настолько захвачен его взглядом, что вина, которую он только что подавил, вернулась к нему.

"А Янь..." - внезапно прошептал Гу Юнь.

Чан Гэн нахмурился.

"Янь".

Гу Юнь рассмеялся, казалось, беспомощно, с оттенком горечи, без воли к жизни, как обычно:

"Я расскажу тебе секрет, не говори другим... твой отец... он действительно ублюдок".

Чан Гэн: "..."

Какая чушь!

Гу Юнь засмеялся низким голосом, пробормотав:

“Кто знает, что меня подгоняют мороз и снег, и кто выпьет вместе со мной…”

Чан Гэн не собирался играть в гляделки с этим пьяным котом. Он протянул руку и помог Гу Юню, затащив того в спальню. Неожиданно пьяный Гу Юнь оказался очень навязчивым, он лапал его, как развратник.

Чан Гэн был невероятно взволнован тем, что к нему прижимаются, и хотел бросить его прямо на кровать, но, глядя на жесткое ложе Аньдинхоу, покрытое лишь тонким слоем одеяла, у него не хватило духу сделать это.

Неожиданно Гу Юнь коснулся сгиба локтя, и от этого действия рука Чан Гэна потеряла свою силу, едва не позволив Гу Юню упасть. Он уже собирался протянуть руку, чтобы поймать его, но забыл, что и сам в этот момент потерял равновесие, и Гу Юнь за долю секунды потащил его вниз.

От удара его тела Гу Юнь охнул, долго восстанавливая дыхание, затем похлопал Чан Гэна по спине и промурлыкал:

"Ох, детка, ты раздавишь меня насмерть".

Чан Гэн лежал на нем, а опасное семя, похороненное в его сердце, тихо расцветало в глубокой темноте.

Он пристально посмотрел на бледный подбородок Гу Юня и вдруг прошептал:

"Кого ты зовешь?"

Гу Юнь молчал.

Чан Гэн почувствовал, что он, возможно, тоже пьян, иначе откуда у него столько смелости? Он вдруг надавил на него, держа пальцами подбородок Гу Юня:

"Ифу, кого ты зовешь?"

Слово "ифу", казалось, напомнило Гу Юню о чем-то, он ошеломленно воскликнул: "Чан Гэн".

Эти два слова, словно тупой кусок железа, пронзили ухо Чан Гэна. Внутри его головы все взорвалось, слова "плыви по течению" превратились в руку, толкающую его в спину.

Словно одержимый, он наклонился и поцеловал Гу Юня.

Гу Юнь был сначала удивлен, но потом начал медленно отвечать. Он схватил Чан Гэна за воротник и оттолкнул его от себя.

Чан Гэн: "..."

Его спина ударилась о твердую доску на кровати Гу Юня, он внезапно протрезвел, кровь отхлынула от лица. Он был в полной панике, думая про себя: "Что я делаю?"

Гу Юнь смотрел на него сверху вниз. Чан Гэн хотел открыть рот и позвать "ифу", но обнаружил, что не может говорить.

Неожиданно Гу Юнь вдруг улыбнулся, этот пьяница уже не мог никого узнать. Он протянул руку и погладил его по лицу, произнес низким голосом:

"Молодец".

Чан Гэн: "..."

В следующее мгновение Гу Юнь обнял застывшее тело Чан Гэна, осторожно поцеловал его в лоб и в губы, очень нежно облизнул губы и долго терзал их.

Тем временем его руки тоже не оставались на месте, пытаясь стянуть с Чан Гэна одежду.

Чан Гэн чувствовал, что вот-вот взорвется. Одна рука Гу Юня сжимала его талию и сильно дрожала, но он не решался применить силу.

Гу Юнь, казалось, мог почувствовать его дрожь. В постели этот человек действительно обладал манерами сына благородной семьи. Он коснулся пояса Чан Гэна, в то же время, показав пьяную улыбку, мягко сказал:

"Не бойся, будь со мной, с этого момента я буду хорошо к тебе относиться".

Чан Гэн словно намеренно спросил наиболее тихим голосом:

"Кто я?"

Гу Юнь был озадачен, услышав его голос, и начал размышлять в оцепенении. К сожалению, его мозг перестал функционировать.

Он не только не мог прийти к какому-то выводу, но и запутался в одежде Чан Гэна, долгое время метался, и чем больше он пытался развязать ее, тем туже она становилась.

В конце концов, он довел себя до изнеможения, упал на бок и тут же уснул.

Чан Гэн стиснул зубы в ночной тишине и все силы потратил на то, чтобы сосчитать свое неровное и трепетное дыхание. Пока он не дошел до пятидесяти или шестидесяти раз, он наконец собрал достаточно сил, чтобы встать и оттолкнуть Гу Юня.

Он быстро вырвал свою одежду из рук Гу Юня, уложил его как следует и поспешно натянул на него одеяло. Затем, не в силах больше ждать ни секунды, он мгновенно бросился бежать.

Глава 47 - Мутная вода

Гу Юнь спал до тех пор, пока солнце не поднялось высоко в небо.

Вчера он был очень расстроен. Он намеревался с помощью спиртного прогнать свою печаль, но в итоге совершенно опьянел. Его плоть и кости окоченели, и после сна он чувствовал себя еще более измученным.

На маленьком столике рядом с ним неизвестно кто поставил для него чашу с лекарством от похмелья. Гу Юнь зажал нос и выпил все одним махом, после чего смог открыть сухие глаза.

Он немного посидел на кровати, постепенно собираясь с мыслями в состоянии полусна-полубодрствования, и вдруг осознал свою недавнюю необъяснимую тревогу.

"Неужели все так плохо?" - зевнув, спросил себя Гу Юнь. Если хорошенько подумать, то, конечно, нет.

В последние годы государственная казна была довольно скудной. Конечно, на военные расходы тоже не хватало средств, но они не были настолько скудными, чтобы люди голодали.

Небеса тоже были спокойны. Несколько наводнений, землетрясений и засуха два-три года назад не были особенно серьезными. Центральные Равнины были настолько велики, что когда бы Император-Дракон из неизвестно какого облака ни чихнул, придворные тут же принимались за работу, чтобы уменьшить бедствия. В последние несколько лет с начала правления Лин Фона ветер и волны можно было считать мирными.

Два случая на юго-западной границе и в Цзяннани, хотя и произвели большой эффект, заставив императора бояться неизвестности, на самом деле в глазах Гу Юня они могли считаться лишь небольшими испытаниями.

Что касается Восточного моря, то Вэй Ван, очевидно, все еще не был готов, однако утечка информации про Цзылюцзинь уже раскрыла его план.

Ситуация на Южном рубеже была столкновением между несколькими сторонами, и с самого начала Фу Чжичэн не вынашивал намерений восстать.

Короче говоря, это было даже не так опасно, как когда они охотились на бандитов в песках пустыни.

По сравнению с тем годом, когда у нации не было значительных военных сил, когда он в одиночку нес на плечах всю Поднебесную, когда шесть стран Западного региона объединили свои силы для восстания, это было ничто.

В то время каждый день он не знал, сможет ли он увидеть солнце завтра, не было никаких отвлекающих факторов в его сердце. Теперь все было наоборот. Он обладал высокой властью, сидел в собственном дворе, смотрел, как танцуют железные марионетки, и пил вино, чтобы избавиться от забот.

Однако поразмыслив обо все, чтобы было, ему показалось, он сделал что-то лишнее...

Что это было?

"Ах да", - Гу Юнь прижал висок, думая: "Похоже, я приставал к служанке, даже спугнул ее".

"Слишком возмутительно" - пробормотал про себя Гу Юнь, умываясь и переодеваясь.

На полпути его действия оборвались - не может быть, в усадьбе не было ни одной женщины, где бы он нашел симпатичную служанку?!

Гу Юнь наконец полностью проснулся, его лицо стало бледным, он некоторое время размышлял, затем встряхнул одеяло на своей постели - маленький предмет скатился с угла кровати - это был кожаный мешочек, который Чан Гэн всегда носил с собой.

Гу Юнь: "…"

…….

Толерантность Шэнь И к алкоголю была ниже среднего, он был еще более пьян, чем Гу Юнь. Рано утром, не успел он проснуться, как Гу Юнь уже ворвался в его гостевую комнату и схватил его за одежду, стаскивая с постели.

"Я должен тебе кое-что сказать".

Выражение лица Гу Юня было мрачным, как будто он только что увидел привидение.

Шэнь И не осмеливался игнорировать его вид, в его голове проносилась куча запутанных мыслей:

...Фу Чжичэн сбежал из тюрьмы?

...Мастер Фэн Хань был признан императором виновным?

...Северные варвары вторглись к ним?

...Или это было восстание в гарнизоне Центральной равнины?

Шэнь И сопротивлялся дискомфорту, который он сейчас испытывал, и сосредоточил свой разум, ожидая услышать, что скажет Гу Юнь.

В результате тот, кто носил фамилию Гу долго колебался, мямлил, собираясь с мыслями, а его взгляд переместился с несущей балки на носки обуви. Хотя в его глазах был блеск, но ни одной брехни не слетело с его уст.

Шэнь И со страхом спросил:

"Что случилось?"

Гу Юнь: "... айя, забудь, я не хочу больше об этом говорить!"

Шэнь И был мгновенно взбешен, волосы по всему его телу встали дыбом. Как может этот несносный тип, не договаривающий до конца, все еще топтать землю!

"Подожди", - Шэнь И поспешил схватить Гу Юня и гневно спросил, - "Что, черт возьми, происходит?"

Гу Юнь в это время размышлял об "уликах" на своей кровати, медленно прослеживая воспоминания до того, как он напился, что он говорил и что он делал, все было ярко перед ним...

...слишком постыдно, слишком жалко, слишком презренно.

Гу Юнь закрыл лицо руками: Что я наделал?

Он почувствовал, что в желудке поднимается кислота, и с болью спросил Шэнь И:

"Неужели я выпил слишком много и сошел с ума?"

"Обычно ты не напиваешься до такой степени?"

Шэнь И обнял свое одеяло на кровати и вспомнил, что они круглые сутки находясь на границе, тоже пили, но никогда не осмеливались напиваться слишком сильно, иначе было бы опасно, если бы они что-то устроили.

"В чем дело?"

Шэнь И посмотрел на лицо Гу Юня и с интересом спросил:

"Какой унизительный поступок ты совершил вчера?"

Гу Юнь протянул руку и толкнул уморительно выглядящего Шэнь И лицом вниз под одеяло и ушел к себе, погрузившись в размышления и думая, что ему самое время найти длинный пояс, чтобы повеситься.

Но в начале Гу Юнь все еще сохранял оптимизм, думая про себя:

"Сяо Чан Гэн не будет обращать особого внимания на пьяницу, не так ли? Если бы это был я, я бы не стал принимать это близко к сердцу".

...По крайней мере, я бы использовал эту возможность, чтобы поиздеваться над ним в течение полутора лет.

Однако этот оптимизм вскоре рассеялся, потому что Гу Юнь вспомнил, что Чан Гэн, которого он вчера прижимал к кровати, постоянно дрожал. Казалось, Чан Гэн не только принял это близко к сердцу, но и разозлился.

Гу Юнь посмотрел на мешочек Чан Гэна с мрачным выражением лица, как будто в нем был порох, который мог взорваться в любой момент.

Гу Юнь почувствовал слабый запах успокоительного, проникающий в его внутренности, и принюхался к нему, прикидывая:

"Притвориться ли мне смущенным? Или притвориться, что я ничего не помню? Или, может быть, мне следует вести себя так, как будто ничего не произошло?"

Прежде чем он успел принять решение, старый дворецкий уже подошел к нему.

Гу Юнь спросил его с видом истинно праведного существа:

"Дядя Ван, где Его Королевское Высочество?"

Старый дворецкий ответил:

"Я как раз собирался сказать маркизу. Его Высочество рано встал, чтобы отправиться в храм Ху Го".

Гу Юнь: …

Он же прямо сбежал из дома!

Старый дворецкий не обратил внимания на его выражение лица и сказал:

"Верно, вчера мастер Цзян из Уголовной палаты прислал картину по случаю вашего дня рождения, внутри было письмо, маркиз хочет взглянуть?"

Гу Юнь:

"Дай мне посмотреть".

Хотя Шэнь И, который следовал за Гу Юнем, сражаясь то тут, то там, внезапно стал генералом, на самом деле, он был способен вступить в ранг чиновников, только сдав императорский экзамен.

Секретарь палаты по Уголовным делам Цзян Чун когда-то был его старшим братом по обучению. Благодаря этим отношениям Цзян Чун смог узнать Гу Юня.

Позже они обнаружили, что их личности сходятся, и постепенно стали друзьями, но, чтобы избежать подозрений, эти двое не часто встречались друг с другом.

Гу Юнь быстро пролистал письмо, внезапно перестав беспокоиться о Чан Гэне, который был на него зол.

Помимо приветствий, Цзян Чун вкратце сообщил ему новость - император принял решение полностью уничтожить корень черных рынков Цзылюцзиня.

В одной этой фразе содержалось много информации.

Вечером башня Ци Юань все еще была наполнена оживленным гулом людей. В отдельной комнате командующий Юго-Западом Шэнь И, исполняющий обязанности главы, пригласил на пир своих старых друзей из столицы и старых коллег из института Лин Шу.

Шэнь И собирался переехать на юго-запад, чтобы вступить в должность, и хотя это было отдаленное место на большом расстоянии, все равно это было грандиозное повышение, его старые друзья сразу попросили его угостить их.

После трех раундов питья, маркиз Гу лично прибыл, но задержался лишь ненадолго, сказав, что дома что-то случилось, и откланялся раньше времени. Вскоре после его ухода попрощался и Цзян Чун, нынешний глава палаты Уголовных дел.

Цзян Чун не стал садиться в карету, отослав всех слуг, сказав, что хочет немного прогуляться, чтобы протрезветь. Взяв с собой только одного молодого слугу, он выбрал узкую тропинку вдоль ледяного берега реки под башней.

Как только он свернул за поворот, там его уже ждала старая и обветшалая карета. Занавески были подняты, открывая половину лица Гу Юня:

"Слишком холодно, позвольте мне подвезти брата Хань Ши".

Цзян Чун ответил:

"Я побеспокоил вас", - поняв его намерение, он вошел в карету.

Мастеру Цзяну было более сорока лет, но остатки времени не оставили следа на его лице. По его спокойной манере поведения можно было без преувеличения сказать, что он все еще был молодым человеком.

В повозке он использовал маленькую печку Гу Юня, чтобы согреть руки. Цзян Чун тоже не стал ходить вокруг да около и сразу перешел к главной теме:

"Вчера, после отъезда маркиза из дворца, император тайно созвал три дивизии. Я понял, что он не только хочет вернуть закон "Жунцзинь", но и осуществить сразу два дела, используя последствия восстания на южной границе. Начиная с юго-запада, они будут тщательно проверять черный рынок Цзылюцзиня на этой территории."

Так называемый "Закон Жунцзинь*" восходил к эпохе деда Гу Юня, императора Лян У. В то время, когда впервые открылся морской путь, частное использование цзылюцзиня было трудно сдерживать. Чтобы усилить контроль, император У издал четыре строгих приказа. Это было то, что последующие поколения называют "законом Жунцзинь".

[*плавить золото]

Однако, с увеличением количества гражданских машин и доспехов, переплавка постепенно перестала применяться, и была отменена в годы Юань и Сяньди.

Цзян Чун:

"Маркиз, вероятно, вернется на северо-запад в начале весны. Разумно сказать, что даже если небо в столице упадет, это не повлияет на маркиза, но если император хочет строго проверить черный рынок Цзылюцзинья, я боюсь, что маркиз останется в приграничье надолго, все равно будет трудно избежать неправильного истолкования безобидных действий, пожалуйста, будьте осторожнее..."

Цзян Чун не мог прямо указать на нос Гу Юя и сказал: "Я знаю, что твоя рука тоже не чиста. В последнее время черные рынки будут строго расследоваться, тебе следует порвать с ними все связи и несколько дней вести себя тихо", - его мысль была понятна.

Гу Юнь все понял и с благодарностью сказал: "Спасибо за совет, брат Хань Ши".

Когда слова Цзян Чуна были осмыслены, он перестал задумываться над этим и сменил тему:

"Когда дело доходит до Цзылюцзиня, вы должны столкнуться с группой злых и жестоких людей. Одно дело - столкнуться с этими злыми людьми в мире Цзянху, но боюсь, что все они тайно связаны с чиновниками императорского двора. Кого расследовать? Кого не расследовать? Как расследовать? По правде говоря, маркиз, я тоже сейчас в растерянности, что делать".

"В слишком чистой воде не будет рыбы, и я не знаю, хочет ли император принести мир в страну, или разжечь огонь".

Гу Юнь понял его дилемму и попытался его утешить:

"Брат Хань Ши может быть спокоен, когда эта новость выйдет наружу, если только человек не был слишком близоруким, каждый будет знать, как спрятаться, среди нас нет ни одного, кто бы не нервничал так, как ты".

"Если в будущем возникнут какие-либо трудности, вы можете послать мне письмо. Хотя я больше не обладаю эмблемой Черного Тигра, и местные войска больше не подчиняются мне, но они все равно окажут помощь из хоть какого-то уважения".

Цзян Чун снова горько улыбнулся:

"Спасибо. Сначала был закон Чжан Линфа, теперь закон Жунцзинь... Я редко выезжаю за пределы столицы, многого не знаю. Я только слышал, как люди говорили, что в первые годы "белый туман окрашивал улицы, людей не было видно". Все говорили, что грандиозная сцена дальних путешествий на "Пегасе" уже давно позади".

Гу Юнь возился со старыми деревянными бусами на своей руке, он не стал продолжать, а сменил тему:

"Как поживает мастер Фэн Хань?"

"Он все еще в тюрьме", - ответил Цзян Чун.

"Будьте уверены, я уже слежу за ним, не собирается ли маркиз просить о его помиловании?"

Гу Юнь грустно улыбнулся и сказал:

"Я? Моя просьба только подтолкнет его к более быстрой смерти. На самом деле, в этом нет никакой необходимости, многие предметы во дворце вышли из рук Института Лин Шу. Когда император увидит их, он вспомнит о его праведности - мастер Фэн Хань увлечен только машинами и не кует никаких коварных планов, император поймет все, и его гнев остынет через несколько дней."

Сказать это было легко, но как не разжечь пламя императора и при этом аккуратно упомянуть, что мастер Фэн Хань вместо детей разводит только собак, что одновременно забавляло императора и расстраивало его до такой степени, что он уже не мог сердиться - это требовало тщательного планирования.

Цзян Чун взглянул на Гу Юня и понял, что тот, скорее всего, занялся частными приготовлениями. Он вырос во дворце, и для него не было ничего необычного в том, чтобы иметь людей, которых можно было бы использовать, просто... Цзян Чун прошептал:

"В этот раз маркиз вернулся с северо-запада, ваш способ переговоров стал мудрее*".

[*слово, использованное здесь, на самом деле было термином в буддизме, хотя оно похоже на слово "мудрый", "мудрый" в этом термине относится к тому, что происходит от полного бескорыстия, делая вещи, думая только о других.]

Гу Юнь многозначительно произнес:

Когда снаружи тигры и волки, я не смею не отдать всего себя. Горы и реки еще не успокоились, я не смею недооценивать это тело. Бесполезно бороться за такой бессмысленный гнев".

Двое обменялись сообщениями в паре фраз, после чего Цзян Чун вышел. Перед тем как уйти, он внезапно остановился и сказал Гу Юню:

"Позвольте мне сказать одну непочтительную фразу. В последние два года в местных ежегодных отчетах только и пишут о том, насколько успешным является каждый урожай, собранный сельскохозяйственными марионетками. В некоторых местах существует даже машина с паровым двигателем, которая может ткать и изготавливать одежду, но государственная казна не наполняется. Существуют даже всевозможные законы, напоминающие железные цепи. У этого низкого чиновника действительно иллюзия, кажется, что после стольких лет Великая Лян вот-вот вернется в эпоху правления императора У".

Гу Юнь улыбнулся и сказал:

"По правде говоря, брат Хань Ши, последние два года или около того я тоже чувствую необъяснимое беспокойство, но оно не имеет смысла. Возможно, дело обстоит так: люди всегда хотели, чтобы с каждым днем все становилось лучше. Как только возникала задержка, пусть даже временная, даже те, кто занимал высокое положение, не могли не чувствовать себя потерянными и тревожными?

Выражение лица Цзян Чуна слегка изменилось, он хотел что-то сказать, но потом передумал.

Гу Юнь спросил: "В чем дело?"

Мужчина прошептал:

"У нас, людей, работающих в следствии, иногда возникает интуиция - нет ни причин, ни оснований, но в итоге она с большой вероятностью превращается в реальность. Чем опытнее человек, тем точнее его интуиция. Маркиз отважился выйти на поле боя, столкнувшись с ситуацией жизни и смерти, возможно, ваша интуиция что-то подскажет вам... пожалуйста, будьте очень осторожны".

Гу Юнь на мгновение опешил, но больше ничего не сказал, и оба человека с тяжелым сердцем разошлись.

Когда Гу Юнь вернулся в поместье, было уже темно. Когда он спросил охранников, они ответили, что Чан Гэн еще не вернулся. Он только оставил сообщение, что мастер Ляо Жань вернулся в храм Ху Го и собирается остаться там еще на несколько дней. Гу Юню ничего не оставалось, как подумать:

"Ну и ладно, оставайся там, пока весь гнев не остынет, а потом возвращайся".

Неожиданно, неизвестно, было ли пламя гнева Чан Гэна "необычайно большим" или нет, но он оставался там четыре-пять дней подряд, похоже, намереваясь обосноваться в храме Ху Го.

У Гу Юня было не так много дней, когда он мог оставаться в столице, и с его отъездом на этот раз, кто знал, сколько лет пройдет, пока они смогут встретиться снова. В конце концов, он не выдержал, зажал нос и отправился в храм Ху Го.

Монах был все таким же, как всегда, только в те несколько дней в году, когда он возвращался в монастырь Ху Го, он встречал всех почетных гостей и мог умыться водой из гибискуса, каждый день изображая из себя бога, но в тот полдень ему довелось сыграть в шахматы с Чан Гэном в комнате для медитации.

Чан Гэн:

"Я хотел бы спросить у учителя об одном - что происходит с глазами и слухом моего Ифу?"

Ляо Жань быстрым жестом показал:

"Ничего хорошего не выйдет, если говорить о людях за их спиной".

"Я должен знать об этом деле".

Чан Гэн сказал с настойчивостью: "И я не отступлю, а если учитель ничего не скажет, я пойду к кому-нибудь другому".

Монах Ляо Жань на мгновение пристально посмотрел на него.

После долгого времени он ответил немым голосом:

"Я слышал только общую историю: маркиз был взят на северную границу старым маркизом и принцессой, когда он был ребенком. Это были отравленные стрелы варваров".

Это заявление совпадало с рассказом Гу Юня.

Чан Гэн спросил: "Что за яд?"

"Яд был настолько сильным, что те, кого он поразил, умирали от паралича в течение нескольких дней, но на детей он действовал гораздо медленнее. Лекарь, не спавший два дня и одну ночь, использовал технику золотой иглы семьи Чэнь, чтобы спасти жизнь молодого маркиза, но после этого его зрение и слух были сильно повреждены."

Чан Гэн слегка нахмурился: "Северная граница...".

Если это дело рук мертвых солдат Северного Варвара, то как можно объяснить слова Шэнь И "убивали тебя"?

Неужели это просто бред после того, как выпил слишком много?

В этот момент внезапно вошел маленький слуга, чтобы доложить:

"Ваше величество, учитель Ляо Жань, маркиз Гу здесь".

Глава 48 - Тревожное пробуждение

Ляо Жань был потрясен. Он никак не ожидал, что маркиз Гу однажды посетит храм Ху Го, и быстро обратился к Чан Гэну:

"Разве ему не претит ступать на пепел от местных благовоний? Сегодня он решился войти в логово тигра, убежит ли он потом, чтобы скорее омыть свое тело листьями полыни?"

[*Лист полыни используется чтобы прогнать злых духов.]

У Чан Гэна не хватило духу реагировать на эти остроумные замечания монаха, а на его лице промелькнуло неестественное выражение. Он не был готов к тому, что Гу Юнь придет сюда, чтобы выяснять отношения.

На самом деле, по стечению обстоятельств, они оба считали, что перебрали и поступили неуважительно по отношению к другой стороне, и у каждого из них была нечистая совесть.

Ляо Жань бросил на Чан Гэна странный взгляд. В эти годы, чтобы подавить Кость Нечистоты, Чан Гэн практиковал медитацию до такой степени, что мог сидеть совершенно неподвижно до двух или трех дней, так что даже этот монах был восхищен.

Иногда, когда встревоженный человек смотрел в его глаза, он невольно успокаивался вместе с ним. Невероятно красивый молодой господин в белых одеждах, сидящий на старом футоне монахов и держащий в руках шахматную фигуру, излучал ауру небывалого спокойствия. Но в этом озере спокойствия пошла рябь от одних только слов "Маркиз Гу здесь".

Чан Гэн, казалось, не мог усидеть на месте, сделал неуклюжее движение, непонятно зачем протянул руку, не зная, что именно хотел взять или сделать. На полпути он обнаружил, что Ляо Жань пристально смотрит на него. Он подавил свои эмоции, положил руку на чашку с чаем, а затем с беспокойством сделал глоток.

Мастер Ляо Жань, который все еще был в недоумении, тоже не мог не удивиться:

"В чем дело, маркиз пришел взыскать долги?"

Гу Юнь вошел очень быстро, его выражение лица было наполнено отвращением, как будто он хотел только одного - войти на цыпочках, ни к чему не касаясь. Бросив взгляд на Ляо Жаня, он невесело улыбнулся:

"За годы, что мы не виделись, учитель стал намного... белее".

Ляо Жань обладал воспитанием высокообразованного монаха, он не обращал внимания на пустяки. Он встал, сложил руки вместе в знак приветствия, затем показал:

"Амитабха, монах подобен чистому зеркалу, на которое не может попасть ни одна пылинка".

Оказалось, что цитата из учения может служить оправданием для того, чтобы не мыться!

Казалось, он снова почувствовал запах брожения, он не мог больше ни минуты находиться в этом месте. Он повернулся к Чан Гэну:

"Ты уже несколько дней мешаешь медитации учителя, пора возвращаться домой".

Сердце Чан Гэна, которому было нелегко успокоиться, снова всколыхнулось при словах "возвращаться домой". Он знал, что даже если он останется под деревом Бодхи*, он все равно не сможет произнести "существование точно есть небытие**". Тогда он отбросил свое беспокойство и послушно встал.

[*Дерево Бодхи - место, где Будда предположительно достиг просветления.]

[**часть буддийской сутры "Сердце Праджна Парамиты", которая ежедневно читается в храмах для медитации. Сутра учит о "Пустоте".]

От дыма благовоний в храме Ху Го, Аньдинхоу несколько раз кашлянул и поспешил выйти из комнаты для медитации, чтобы подождать, со скукой наблюдая, как Чан Гэн прощается.

На самом деле, когда человек растет на виду у родственников и друзей, трудно заметить, красив он или некрасив. Гу Юнь всегда знал, что Чан Гэн больше похож на свою мать-варварку, но после тщательного изучения оказалось, что это не совсем так.

Его черты лица после взросления стали красивыми и благородными, он не мог сказать, на кого он похож, он только знал, что его внешность была как нефрит, невероятно приятная для глаз.

Гу Юнь непроизвольно задумался о том, что с открытием множества торговых путей в Поднебесную, в Великую Лян также хлынули культура и нравы других народов. Он слышал, что на побережье Восточного моря существует обычай заводить отношения между мужчинами и это считается в порядке вещей.

Чан Гэн был драконом под маской рыбы, возможно ли, что он уже мог на себе испытать чей-то нездоровый интерес ранее? Может в этом была причина, почему он был так зол из-за "того" дня?

"Точно", - в голове Гу Юня сформировалась идея, бесчисленные мысли устремились кто куда, как лошади без поводьев: "Если бы я поцеловал этого Шэнь... Цзи Пина, он бы точно не принял это близко к сердцу, такой старомодный человек, как он, и не подумал бы смотреть на меня с такой мыслью в голове. Если бы я покусился на него, то, возможно, это я понес бы убытки".

Чем больше он думал, тем больше в этом было смысла. Чем больше он думал, тем больше смущался. Он быстро пришел к решению сделать вид, что ничего не помнит.

Как ни в чем не бывало, он повернулся к подошедшему Чан Гэну и сказал:

"Как получилось, что ты остался так надолго, капуста и тофу храма Ху Го такие вкусные?"

Чан Гэн увидел, что выражение его лица было спокойным, его сердце также смогло расслабиться, он ответил:

"Учение Будды и пост могут помочь успокоить душу".

"Молодые люди должны наслаждаться жизнью, ты же не собираешься стать монахом, что это за разговоры о душе?"

Гу Юнь шел бок о бок с ним, пытаясь по привычке протянуть руку и обнять его за плечо. Но как только он поднял руку, как боясь, что Чан Гэн подумает лишнее, молча отдернул ее и заложил обе руки за спину.

Чан Гэн спокойно сказал: "Я уже думал об этом".

Когда-то он думал о том, чтобы оборвать три тысячи связей этого бренного мира, чтобы войти во врата Будды, возможно, его сердце, полное дерзких мыслей, будет успокоено миром и безгранично мудрыми учениями Будды.

"Что?"

Шаги Гу Юня остановились, он не мог поверить своим ушам, словно пораженный, и недоверчиво спросил:

"...Ты сказал, что станешь монахом?"

Чан Гэн редко видел его удивленное выражение лица, он улыбнулся и ответил:

"Я только думал об этом, но не решился".

Гу Юнь подумал: "Глупости, если ты на такое решишься, я сломаю тебе ногу".

Однако Чан Гэн больше не был маленьким ребенком, которого приютили в поместье. После коронации Чжун Вана он по-прежнему называл его "Ифу".

Это происходило от его привязанности, а не только из чувства долга. В конце концов, ему было неудобно ругать его, как своего настоящего ребенка, поэтому эти слова не сходили с его уст. Его выражение лица потемнело, и он спросил:

"Но почему?"

Чан Гэн вежливо поприветствовал маленького монаха, идущего к нему, а затем ответил без колебаний:

"В юные годы я рос, глядя на каллиграфию в комнате Ифу и лишь фантазировал о жизни. Позже, путешествуя по горам и рекам с Учителем, я только начинал ощущать вкус этого сурового и опасного мира, как же я мог осмелиться покинуть его сейчас?"

"Родившись в этом мире, хотя мои способности ограничены, было неизвестно, смогу ли я когда-нибудь достичь хотя бы одной тысячной доли того, что смогли предыдущие поколения, но, по крайней мере, мне не должно быть стыдно перед Небом и Землей и самим собой".

Ни перед Ифу…

Последние слова были спрятаны в сердце Чан Гэна и не были произнесены вслух.

Однажды Сюй Нян тащила его за лошадью, но не смогла убить. Кость Нечистоты, вцепившаяся в него, даже сейчас не смогла свести его с ума. Чан Гэну иногда казалось, что только тогда, когда он будет противостоять ветрам и волнам, плыть против течения, дойдет до того места, где сможет наконец быть довольным собой - только тогда он будет достоин того, чтобы хоть немного тосковать по Ифу, проснувшись в полночь.

Гнев Гу Юня, казалось, остыл, но он все еще был недоволен и угрюмо спросил:

"Что же ты тогда делал несколько дней вместе с монахом?"

Чан Гэн ответил бездумно:

"Навещал учителя Ляо Жаня, чтобы выпить чаю, и успокоиться. Временами я не мог нормально спать, когда пламя внутри было слишком сильным - госпожа Чэнь прописала мне успокоительное. Я положил немного в мешочек, но по какой-то причине не мог найти его последние несколько дней".

Гу Юнь замолчал.

Чан Гэн: "Я не знаю, где я его уронил".

Лицо Гу Юня было зелено-голубым - некоторые люди действительно умеют ловко ввернуть слова о том, о чем не следует говорить.

Маркиз Гу некоторое время молчал, терзаемый угрызениями совести. Затем, в конце концов, он достал маленький ароматический мешочек Чан Гэна, который носил внутри одежды, и без слов вложил его ему в руку:

"Возмьи."

Чан Гэн: "..."

Этот момент наступил слишком неожиданно. Чан Гэн, который случайно опутал себя своими же веревками, чуть не прикусил язык. Изысканный Янбэй-ван, который носил ауру искусного ученого, "идущего через горы и реки", вдруг ощутил, что его ладони мгновенно стали мокрыми от пота, он заикался:

"Как, как так получилось, что он оказался у Ифу?"

Маршал Гу с непроницаемой миной, прошедший через бесчисленные ветра и бури, небрежно ответил:

"Я не знаю, как он упал на мою кровать. Возможно, в тот день, когда я перебрал, я случайно стащил его с тебя".

Чан Гэн посмотрел на него с ужасом. Гу Юнь притворился невинным и сказал:

"Что случилось?"

Чан Гэн покачал головой, тихо вздохнув с облегчением. Он знал, что теперь все кончено, вопрос исчерпан, и он может общаться с Ифу как прежде. Но в то же время он неизбежно почувствовал какую-то скрытую потерю.

Так как Гу Юнь увидел, что его выражение лица не соответствует его ожиданиям, он предположил, что Чан Гэн все еще беспокоится об этом, он сказал примирительным тоном:

"Я забыл сказать тебе два дня назад, император хочет, чтобы ты начал участвовать в жизни двора, чтобы влиять на политику. Какую обязанность ты хочешь взять на себя? Я найду для тебя место".

Чан Гэн быстро сменил ход своих мыслей, серьезно ответив:

"У шести министерств есть своя власть и влияние, мне неудобно вмешиваться в их работу. За эти годы ни мои литературные способности, ни боевые искусства не достигли высокого уровня, к тому же я уже привык быть праздным. Если Его Величество действительно хочет, чтобы я пришел послушать, я могу послушать просто из вежливости - или я могу последовать за мастером Цзяном из Уголовной палаты, чтобы производить расследование."

Гу Юнь не мог сказать, отражает ли этот ответ то, что думал Чан Гэн, или нет, но это был определенно тот ответ, который император хотел бы услышать. Он почувствовал боль, не желая отправлять Чан Гэна к императору Лунаню, чтобы тот растрачивал свои таланты впустую, а другие смотрели на него свысока.

Но это было невозможно. Его фамилия была Ли. Даже если в будущем он станет лишь праздным принцем, он не сможет прятаться в поместье маркиза до конца своих дней.

"Если ты хочешь пойти в Уголовную Палату, подожди еще немного, не ходи сейчас", - сказал Гу Юнь. "Император недавно хотел исследовать черный рынок Цзылюцзиня, у мастера Цзяна и так хаос, не вмешивайся, и не втягивай в это павильон Линь Юань".

Чан Гэн ответил "ах", похоже, он не был удивлен этой новостью: "Так быстро? Его Величество действительно не мог ждать, на днях я все думал, когда же он вернет закон Жунцзинь".

Гу Юнь: "Откуда ты знаешь?"

"Догадался".

Пошел мелкий снег, Чан Гэн взял бумажный зонтик у входа в храм - он был небольшого размера, но Чан Гэн продолжал толкать зонтик в сторону Гу Юня, укрывая его от снега.

Вскоре после этого плечо Чан Гэна, которое было открыто, покрылось слоем снега, он не потрудился вытереть его, продолжая идти в темпе, который был ни медленным, ни быстрым, он, казалось, наслаждался этим:

"По правде говоря, это нельзя считать предположением, Ифу, подумай сам. Его Величество, бывший император, даже император У-Ди - хотя каждый из них был по-своему мудр, их позиции совпадали, когда дело касалось Цзылюцзиня. В их сердцах эта вещь всегда считалась большой проблемой".

Гу Юнь всегда воспринимал его как молодое поколение. Впервые идя бок о бок, слушая его мысли, он чувствовал себя свеж и по-новому. Поэтому он не перебивал его, а только слушал.

"Когда я был ребенком в городе Яньхуэй, я видел, как императорский двор тратил много ресурсов ради Цзылюцзиня. В последние годы я думал об этом: почему мы должны строго контролировать его? Если каждый сможет покупать и продавать цзылюцзинь так же свободно, как еду или шелк, разве это не означает, что больше не будет черных рынков?"

Чан Гэн покачал головой.

"Позже я понял, что это невозможно. Позволь мне сказать несколько неуважительных слов, независимо от того, кто станет императором, мудрым или некомпетентным, благосклонным к литературным искусствам или благосклонным к боевым искусствам - никто не сможет позволить гражданским лицам свободно торговать Цзылюцзинем".

"Иначе с этого момента - купцы, иностранцы, люди Дунъин, беззаконные воры, и даже некоторые чиновники, все будут обладать этими ресурсами, ... каждый будет держать этот клинок в своих руках."

Гу Юнь: "Совсем как те бандиты в Южном регионе".

"Верно", - сказал Чан Гэн. "Это всего лишь несколько черных рынков, всего лишь несколько бандитов. Это всего лишь несколько холмов на небольшой территории Южного Предела. А что будет, если это распространится на всю Великую Лянь? Что будет, если все и везде будут держать в руках этот "клинок"? Императорский двор, конечно, не мог позволить себе управлять интересами всех людей. Когда придет время, одна проблема породит другую, они окажутся под контролем "самого большого клинка".

"Кто не захочет обладать этим клинком, способным убить дракона? Тогда люди будут сражаться, грызться друг с другом, не обращая внимания на мораль и законы, подобно тому, как разводят червей, ожидая появления короля червей, в чьих руках окажется эта нация?"

Гу Юнь нахмурился:

"Чан Гэн, я могу выслушать эти слова, но не говори об этом другим - тогда, согласно твоей точке зрения, необходимо ли вернуть закон Жунцзинь?"

"Нет, на самом деле, лучше продолжить слабый контроль прежнего императора, стабилизировать, и в первую очередь решить самую насущную задачу финансов".

"После появления земледельческих марионеток большая часть годового производства продовольствия была оставлена гнить в хранилищах. Цена на рис становилась все ниже и ниже, люди переключились на накопление денег, все немногочисленное золото и серебро было припрятано на складах, казна, естественно, не могла быть наполнена."

"Невозможно, чтобы серебро появилось из воздуха. Увеличение производства денег сейчас - это лишь дальняя вода, которая не может потушить близкий огонь, мы можем полагаться только на иностранцев с запада. Когда Шелковый путь будет полностью открыт, с этим достижением имя Ифу навсегда войдет в историю, даже стабилизация сотни восстаний не сравнится с ним."

"С деньгами это будет подобно тому, как дом имеет свою балку, а люди - свою опору. Когда придет время, мы сможем использовать маленькое пламя для кипения, постепенно регулируя внутренние дела. Проблемы все равно останутся, но ситуация уже не будет представлять серьезной опасности, мы сможем сохранить мир и стабильность для народа на сто лет. После одного или двух поколений, возможно, появится выход".

Чан Гэн вздохнул.

"К сожалению, в течение двух лет оба случая восстаний связаны с черным рынком. Неудивительно, что реакция императора была немного чрезмерной - поэтому я всегда подозревал, что два случая в Восточном море и на Южном рубеже были совсем не случайными. Я расследую это, используя силу павильона Линь Юань. Мне удалось лишь смутно обнаружить одну их линию, но люди за ней оказались очень хитры. Ифу должен быть осторожен".

Гу Юнь долго молчал, услышав его слова, и по его лицу нельзя было понять его эмоций. Чан Гэн не стал его беспокоить и медленно вышел из храма Ху Го. В храме звучали барабаны, отдаваясь эхом в горах, вокруг не было никаких других звуков, тихо падал снег.

Старый генерал Чжун Сянь обладал способностью стабилизировать страну, но он не мог научить кого-то быть талантливым магистратом, способным управлять страной и нести мир во всем мире. Впервые в жизни Гу Юнь почувствовал такое глубокое сожаление, он подумал:

"Почему он должен носить фамилию Ли?"

Если бы он не носил фамилию Ли, то ему было бы легко войти в ранг чиновников по императорскому экзамену. Возможно, он мог бы получить сильный старт, чтобы в будущем стать известным судьей. Ему не пришлось бы произносить в этом обветшалом храме всего несколько фраз, утверждая, что он хочет быть лишь праздным Цзюнь Ваном - как цветы в вазе.

... Все предначертано судьбой.

Чан Гэн:

"Погода не очень хорошая, Ифу надел тонкую одежду, не возвращайся на лошади, садись в мою карету".

Гу Юнь отвлекся, повернул голову, как только услышал голос, и неожиданно встретил взгляд Чан Гэна. Сердце Гу Юня внезапно сжалось - он никогда не замечал, что у Чан Гэна такие глаза.

Его глаза были очень внимательными, словно бы смотрели в самую душу. Кружащиеся в воздухе снежинки порой отражались в этих темных зрачках.

Чан Гэн сначала был застигнут врасплох, а затем быстро перевел взгляд. Пытаясь скрыть волнение, он посмотрел и отряхнул рукав, который уже намок и прилип к руке.

Гу Юнь обнаружил, что плечо Чан Гэна покрылось слоем холодного льда. Но он не только не говорил об этом, но и медленно сопровождал его. Гу Юнь протянул руку, чтобы дотронуться до его одежды, она была ледяной:

"Ты..."

Как только он поднял руку, Чан Гэн сразу же слегка напрягся, хотя это было всего лишь мгновение, это не могло укрыться от глаз Гу Юня.

Гу Юнь мог быть довольно неформальным наедине - немного невнимательным, редко обращающим внимание на мелкие детали, но смущение после выпитого в тот день все еще мучило его, заставляя его быть невольно чувствительным. "Неужели это была иллюзия?" с удивлением и подозрением подумал Гу Юнь и сел в карету.

Внутри уже горела теплая печь. Гу Юнь облокотился на одну сторону, закрыв глаза, чтобы отдохнуть. В состоянии полусна и полубодрствования он вдруг почувствовал, что кто-то приближается.

Он не стал открывать глаза. В следующее мгновение он почувствовал, как Чан Гэн накинул на него тонкое одеяло, его движение было легким, как перышко, словно он боялся, что это его разбудит.

Шэнь И всегда набрасывал его прямо на него, даже у самого внимательного и осторожного солдата никогда не было такого нежного жеста, который казался почти родительским, как этот.

Гу Юнь больше не чувствовал сонливости, он продолжал держать глаза закрытыми и с трудом притворялся, что заснул. Он не осмеливался пошевелиться, его шея затекла, он постоянно чувствовал, что на него смотрит пара глаз.

В этом мире, наверное, не было ничего, что можно было бы спрятать бесследно и навсегда - нужно было лишь немного понаблюдать.

Струна в сердце Гу Юня тихо натянулась, в течение следующих нескольких дней он не мог не наблюдать за Чан Гэном, но это не только не помогло развеять его необъяснимые подозрения, но и пугало все больше и больше.

Помимо Чан Гэна, который не давал ему покоя, ему приходилось думать о законе Жунцзинь и действиях императора против черного рынка Цзылюцзиня, а также использовать обходной путь, чтобы спасти мастера Фэн Ханя - самого упрямого человека в институте Лин Шу.

Его душевные и физические силы были истощены, он был совершенно несчастен. 23-го числа первого месяца Гу Юнь из столицы отправил Шэнь И на юго-запад, чтобы тот вступил в должность.

На 25-й день первого месяца император посетил императорский сад. Императорская карета почему-то сломалась на полпути. Слуга нечаянно сказал несколько слов, напомнив императору о том, как мастер Фэн Хань опустился на колени на землю, ремонтируя для него императорскую карету с паровым двигателем, и пламя в его сердце охладилось наполовину.

После расспросов выяснилось, что старик был совершенно один. Во время его заключения в эти несколько дней, кроме нескольких студентов из Института Лин Шу, которые приходили навестить его, у него не было ни одного слуги, который бы доставлял ему еду.

Император был в хорошем настроении. Услышав это, он не мог не пожалеть старика, вздохнул, приказал освободить его, только урезал его жалованье на полгода в качестве легкого наказания, и это дело считалось помилованием.

Когда эти два вопроса были решены, Гу Юнь почувствовал, что не может оставаться в этой столице больше ни дня, и сразу же написал прошение о возвращении в Лулань. Он действительно уже должен был отправиться в путь, император не возражал и одобрил его прошение в тот же день.

За день до отъезда, уже глубокой ночью, Гу Юнь лег спать после того, как выпил лекарство. Хотя Чан Гэн и проводил для него иглоукалывание, оно могло только облегчить, но не могло полностью вылечить первопричину головной боли.

Пока он пытался заснуть, кто-то из дворца неожиданно пришел и вызвал его на встречу с императором прямо ночью.

Неизвестно, было ли это действие лекарства или что-то другое, но у Гу Юня внезапно начал дергаться глаз.

Глава 49 - Ссора

Гу Юнь резко вскочил, чтобы переодеться, и, выйдя из комнаты, с удивлением обнаружил, что Чан Гэн находится во внешней комнате. Он не спал, казалось, что он только что надел свой верхний халат, держа в руке маленькую паровую лампу, а на коленях лежала полураскрытая книга.

Во внешней комнате слуги обычно отдыхали ночью. Гу Юнь уже привык к суровому образу жизни, поэтому здесь никто не оставался на ночь. Только старый дворецкий иногда приходил посреди ночи, чтобы добавить немного угля в мангал.

"Чан Гэн?" удивился Гу Юнь, - "Как получилось, что ты здесь? Я думал, это дядя Ван...".

Чан Гэн: "Я ждал, пока ты уснешь, прежде чем уйти".

"Ты - Цзюнь Ван", - нахмурился Гу Юнь: "Опускаться до того, чтобы оставаться в месте для слуг, как здесь, слишком неуместно.

"Это не более чем ложный титул, быть слугой Ифу было бы гораздо лучше", - слабо сказал Чан Гэн, убирая маленький чайник на раскаленную плиту и наливая Гу Юню чашку травяного чая: "Ифу собирается во дворец? Если ты не хочешь надевать шубу, то хотя бы сначала выпей что-нибудь, чтобы согреться".

Гу Юнь: "..."

Он взволновался - даже если бы он женился на какой-то благородной барышне, она, вероятно, не была бы такой заботливой, как Чан Гэн. Осознав эти мысли в самом зачатке, он тут же дал себе пощечину: "бесстыдник, ты умом тронулся?"

Гу Юнь взял чашку с травяным чаем и залпом выпил ее. Когда он возвращал чашку, их пальцы случайно соприкоснулись. Чан Гэн быстро отдернул руку, словно его только что укололи острой иглой, затем с внешне нормальным выражением лица повернулся и переставил чайник с места на место.

Гу Юнь наблюдал за его фигурой со спины, его взгляд слегка потемнел. Он подумал:

"Так больше не может продолжаться. После возвращения из дворца я должен во что бы то ни стало поговорить с ним".

Снаружи спешили дворцовые слуги, Гу Юнь не мог больше медлить, он мог только поспешно следовать за ними.

Ночной воздух февраля был колким и студеным, голова Гу Юня, обдуваемая холодным ветром, мгновенно прояснилась, как будто он только что прошел курс иглоукалывания.

Слуга, шедший впереди, не смел поднять голову и жался поближе к дворцовой стеной. На трех ступенях стояли стражники-марионетки, вооруженные луками. У всех были звериные головы в виде цилиней, клыки испускали белый пар, шестеренки на шее медленно вращались, издавая общий скрежещущий звук, отчего красные стены впереди казались еще более внушительными, поэтому никто не смел праздно шататься рядом.

Качающийся в воздухе огромный дворцовый фонарь, в окружении густого пала, не излучал божественной ауры, а казался мрачным и призрачным.

Приближенный слуга императора Лун Аня вывел нескольких человек из Теплого павильона, они оказались прямо напротив Гу Юня. Это были люди с Запада, мужчина с белыми волосами, высокий и худой, черты его лица были похожи на соколиные. Его глаза были устрашающими, нос - высоким и крючковатым, а губы были почти незаметны, только узкая щель, которая, казалось, была создана лезвием.

Чжу-Коротконожка быстро сделал шаг вперед и почтительно поклонился Гу Юню:

«Аньдинхоу - это гонцы, посланные Понтификом с Запада".

Белокурый мужчина внимательно посмотрел на Гу Юня и спросил:

"Это маркиз Гу?"

На ресницы Гу Юня упал тонкий слой снега, все его существо окутала аура леденящего мороза, он холодно сложил руки.

Беловолосый мужчина положил руку на грудь: "Я не ожидал, что маркиз Гу окажется таким молодым и красивым мужчиной. Рад познакомиться с вами".

Гу Юнь: "Вы мне льстите".

Две группы людей прошли мимо друг друга, после того как иностранцы отошли подальше, Гу Юнь взглянул на Чжу-Коротконожку.

Чжу подмигнул ему, а затем тихо сказал:

"Мне неизвестно, что эти иностранцы сказали Его Величеству, только на этот раз Его Величество выглядел очень воодушевленным, даже постоянно напоминал, чтобы мы попросили Аньдинхоу прийти скорее. Маркиз может быть уверен, что это не плохие новости".

Этого старого евнуха люди высмеивали за злоупотребление властью и приукрашивание, но его отношения с Гу Юнем были неплохими, его можно было считать тем, кто наблюдал за взрослением Аньдинхоу.

В одном случае он как-то разгневал бывшего императора. Гу Юнь, случайно наткнувшись на него, сказал несколько хороших слов вместо него перед бывшим императором, чем спас его маленькую жизнь.

Хотя характер у Чжу был скверный, но неожиданно он оказался очень понятливым, когда дело дошло до отплаты за услугу, и всегда помнил этот маленький акт доброй воли. Спасение мастера Фэн Ханя несколько дней назад, также произошло благодаря его помощи.

Однако, услышав эти слова, Гу Юнь не смел принимать их всерьез.

Повышенное внимание к Аньдинхоу могло иметь двоякий смысл… Вряд ли можно сказать, что император добродушен по своей природе. У него всегда крутились в голове какие-то подозрения. Вполне могло случиться, что кто-то из низов пожаловался на Гу Юня и обвинил его в покупке пурпурного топлива на черном рынке.

Они могли обвинять его сколько угодно, в любом случае, Гу Юнь тщательно зачистил свои следы, доказательств не было, в худшем случае оставалось сражаться словами... Но что это могло значить, если Его Величество был "очень воодушевленным"?

Веко Гу Юня задёргалось ещё сильнее.

Когда он вошел, Ли Фэн смотрел на доклад. Император Лунань при свете лампы выглядел весьма скромно. Он выглядел более болезненным, чем Гу Юнь, которого только что мучила головная боль. Не дожидаясь его приветствия, Ли Фэн уже махнул рукой, его отношение было невероятно спокойным:

"Здесь больше никого нет, дядя не обязан быть со мной слишком любезным".

Ли Фэн повернулся в сторону евнуха Чжу:

"Пойди спроси, остался ли еще женьшеневый суп после ужина, принеси дяде миску, чтобы он согрел руки".

"Неожиданно заботливый", - вздохнул Гу Юнь в своем сердце. "Подобная доброта явно таит злой умысел".

Ли Фэн не знал, как Гу Юнь высмеивает его внутри, он спросил с довольно веселым выражением лица: "Я помню, дядя в прошлый раз сказал, что часть Цзылюцзиня Фу Чжичэна была из Южного моря?"

Гу Юнь: "Да, прошу простить некомпетентность вашего подданного, я не смог выяснить источник этого цзылюцзиня".

Ли Фэн не рассердился: "Ничего страшного, эти предатели очень коварны. Дядя незнаком с их местностью, но сумел прорваться через тайный ход, захватив их одним быстрым движением - это уже считается большим достижением. Если вы утверждаете, что некомпетентны, то не следует ли нам уволить всех советников и придворных?"

Гу Юнь не мог понять его намерений и быстро ответил: "Я не смею".

"Черный рынок Цзылюцзиня на территории Великой Лян крайне неуправляем", - сказал Ли Фэн, быстро отвлекаясь от темы. "В этот раз я послал людей провести частное расследование под прикрытием и обнаружил, что большая часть поставок на самом деле пришла из-за пределов страны".

Гу Юнь сразу понял, услышав это, что те чиновники, которые слили товар на территории, уже получили новости через различные связи. Все они притихли и оценивали направление ветра. То, что обнаружили Цзян Чун и его люди, было всего лишь крохами, которых тайно добывали из шахт, поэтому он молчал и слушал.

Ли Фэн продолжил свои слова: "Дядя часто обитает на границе, вы, должно быть, гораздо более осведомлены, чем те из нас, кто целыми днями находится в столице, подобно лягушкам, сидящим на дне колодца, знаете ли вы, куда обычно отправляются эти частные добытчики?"

Гу Юнь: "Отвечая на вопрос Его Величества, они как правило связаны с варварами на Севере."

"Верно", - засмеялся Ли Фэн. "Хотя это еще не все - дядя, взгляните-ка на это".

Гу Юнь нерешительно взял конфиденциальный отчет, брошенный ему Ли Фэном, но когда он пробежался по нему глазами, его голова закружилась.

В отчете подробно перечислялись все торговые пути, по которым частные добытчики продавали свой цзылюцзинь, Гу Юнь знал большинство из них наизусть, кроме последнего, который гласил - "Королевство Лоулань".

Как получилось, что Лоулань тоже здесь?

Ли Фэн: "Что думает дядя?"

Бесчисленные мысли пронеслись в сердце Гу Юня, холодный пот быстро выступил:

"Ваше Величество, Железный Батальон и Королевство Лоулань были соседями в течение многих лет. У меня нет причин считать, что в Лоулань есть шахта Цзылюцзиня, прошу простить мою грубость, но осмелюсь спросить, кто сделал этот доклад? Каковы их доказательства?"

"Ах, дядя, не берите в голову", - сказал Ли Фэн с улыбкой. "Я никогда не говорил, что у вас есть связи с теми ворами, которые занимались частной добычей, нет ничего странного в том, что вы не знаете об этом деле".

Гу Юнь глубоко вздохнул, показывая, что он внимательно слушает.

Ли Фэн: "Это долгая история. Дядя с сентября прошлого года отправился с войсками на Южную границу. Когда вас здесь не было, королевство Лоулань попросило помощи у солдат Железного Батальона, которые были расквартированы поблизости, так как требовалось окружить и уничтожить группу бандитов".

"В то время генерал Цю Вэньшань отправил войска, которые позже вернулись с полной победой, убив сотни пустынных бандитов, и спасли группу тяньчжуйских купцов, которых они захватили. Поскольку у этих купцов был пограничный пропуск Великой Лян, генерал Цю сопроводил их до Западного рубежа. Неожиданно на границе они обнаружили, что пропуск у купцов был поддельным".

Ли Фэн был в очень хорошем настроении, он намеренно остановился, когда дошел до этого места, как бы для того, чтобы усилить любопытство.

Неожиданно он увидел, что Гу Юнь слушает с необычно серьезным выражением лица, не поддаваясь на провокацию, и не собирается расспрашивать его о том, что произошло дальше. Император не мог не чувствовать себя несколько раздраженным.

Ему ничего не оставалось, как недовольно продолжить:

"Согласно закону, те, кто подделывает пограничные пропуска, должны быть переданы в руки ответственных лиц для дознания и расследования. После проверки северо-западный губернатор обнаружил, что эти люди не торговцы, а группа "золотоборцев" с черного рынка Цзылюцзиня!"

"Золотоборцы" были теми, кто рискуя жизнью, занимался контрабандой Цзылюцзиня.

"По совпадению, в то время мои тайные посланники только что прибыли в Западный регион, их ноги еще не коснулись земли, а эти борцы за золото уже угодили в сети. Согласно признанию контрабандистов, первоначально они действовали на частной шахте за Южными воротами. Недавно им в руки попала "карта сокровищ", на которой было указано большое количество рудников Цзылюцзиня в королевстве Лоулань, поэтому они пришли попытать счастья".

"Вы считаете, это не удивительно? Я на самом деле понял, что находится под их землей, еще до того, как это осознали лоуланьцы".

Гу Юнь вспомнил группу пустынных бандитов, которых он поймал четыре года назад, и его волосы встали дыбом.

Он и Шэнь И заставили тех бандитов замолчать навсегда. После этого Гу Юнь не раз посылал людей на разведку, но так и не нашел так называемую "шахту Цзылюцзиня", и уже забыл об этом.

Неожиданно, спустя несколько лет, когда этот вопрос постепенно отходил на задворки его сознания, он всплыл при таких обстоятельствах!

И... почему человек, отдавший приказ об отходе войск, был Цю Вэньшань?

В Железном Батальоне Сюань за оборону отвечал Цю Вэньшань, который никогда раньше не занимался делами, связанными с торговыми путями. В противном случае, будь на его месте опытный человек, он бы точно не стал сопровождать этих людей, сначала не проверив подлинность документов.

Северо-западная стража подчинялась непосредственно центральному правительству. После перевода, Железный Батальон больше не имеет права вмешиваться в текущие дела.

Гу Юнь забрал с собой Шэнь И, но лидеры трех основных фракций все еще были там. Куда они все исчезли?

Гу Юнь: "Простите за грубость, осмелюсь спросить Ваше Величество, в какое время произошло вторжение разбойников?"

Ли Фэн: "В конце прошлого года, а в чем дело?"

Гу Юнь принужденно улыбнулся: "Ничего, просто ваш подданный почувствовал, что это немного странно, бандиты из Западных регионов уже давно уничтожены, но вдруг появились?"

Его голова болела все сильнее и сильнее. Казалось, что побочный эффект лекарства, который Чан Гэн подавил иглоукалыванием, снова проявился.

…Верно, в конце прошлого года на Шелковом пути была крупная ярмарка, собравшая бесчисленное множество народов, и Железному Батальону пришлось увеличить количество задействованного состава для контроля порядка.

Ежегодная перевозка дани с северного рубежа обратно в столицу также проходила через северо-западный район, как правило требуя также часть Черной Кавалерии... вот почему все разъехались.

Почему они выбрали именно это время?

Почему, когда Северо-Западная стража только что обнаружила "золотоборца", тайный посланник Императора прибыл в то же мгновение, не оставляя места для маневра?

Более того, почему он никогда не получал никаких новостей по этому поводу, ни до, ни после?

Струна в голове Гу Юня напряглась, мысли путались, ему стало трудно дышать в этом теплом павильоне, где круглый год была весна.

Ли Фэн:

"Бандиты Западного региона обычно кружат вокруг Великой Лян, и без дозволения сверху дяде невозможно мобилизовать войска, вам действительно было нелегко справиться с ними. Но сегодня я специально попросил дядю прийти, не для того, чтобы спросить, сколько там бандитов, а чтобы дать дяде важное задание."

Гу Юнь поднял на него глаза.

Взгляд Ли Фэна был подобен пламени:

"Замаскированный тайный посланник проник на внутреннюю территорию Лоуланя. Я уверен на восемьдесят-девяносто процентов, под землей действительно находится редкая шахта Цзылюцзиня... дядя понимает, что я имею в виду?"

Сердце Гу Юня медленно опустилось, он с трудом выдавил из себя каждое слово:

"Простите мое невежество, Ваше Величество, пожалуйста, объясните яснее".

Ли Фэн похлопал его по плечу, тело Гу Юня, казалось, вечно не могло согреться. Где бы он ни находился, он всегда напоминал кусок камня, который три дня пролежал в ледяной воде.

"По правде говоря, дядя, наверное, уже знает, что в нашей Великой Лян царит хаос как внутри, так и снаружи, - вздохнул Ли Фэн, - я очень расстроен, мне некуда и не к кому обратиться, чтобы облегчить эту ношу. Когда просыпаюсь в полночь, то ощущаю, что на моих плечах все земли, реки и горы Великой Лян и тащить это одному - непосильная задача".

Гу Юнь осторожно подбирал нужные слова, затем быстро ответил:

"Ваше Величество занято сотнями и тысячами обязанностей, вы - надежда народа, вы должны заботиться о своем теле".

"Я не очень сведущ в государственных делах, но за последние несколько лет я видел, как Шелковый путь понемногу обустраивается. Каждый год он становится более оживленным, более процветающим, чем предыдущий. Крупные купцы северо-запада начали выезжать за пределы страны. Люди Центральной равнины всегда были прилежными и трудолюбивыми, ваш подданный считает, что всего через три-пять лет это процветание может распространиться на всю территорию Великой Лян, когда придет время..."

Хотя он был гибким в своем ответе, Ли Фэн не был глуп, он, конечно, был в состоянии понять отказ.

Для очень воодушевленного императора Лунаня его вихляющая речь была подобна ведру холодной воды.

"Подданый Гу".

Ли Фэн внезапно сменил тон, самовольно прервав его:

"Вы действительно ничего не смыслите в государственных делах. Деловые люди действительно смогли заработать деньги за последние несколько лет, но можете ли вы гарантировать, что так будет продолжаться и дальше? А дела этих торговцев, вы их хорошо знаете? Я не подозревал, что Аньдинхоу не только умеет убивать врагов, но и разбирается в бизнесе и торговле".

Император сейчас был действительно раздражен.

Гу Юнь знал, что, услышав два слова "подданный Гу", он должен немедленно замолчать и делать то, что ему говорят.

Он замолчал на мгновение, а паровая лампа позади императора неизвестно почему вдруг стала нестабильной, и ее огонь заморгал, выбрасывая искры с шипением.

Гу Юнь подумал, что несколько дней назад он поклялся господину Цзяну, что "не посмеет пренебрегать этим телом…"

Ли Фэн поднял руку и потер висок, подавляя свой гнев, чтобы найти выход для них обоих. Он напряженное сказал:

"Забудьте об этом, сначала дяде нужно отдохнуть. Я оставляю этот вопрос на ваше усмотрение. Возвращайтесь к себе и поразмыслите об этом. Весна еще не наступила, на северо-западе холодно, вам не нужно спешить туда..."

"Ваше Величество."

Гу Юнь сузил глаза, внезапно поднял свою мантию и опустился на колени. Однажды он сказал, что не будет сражаться за бессмысленное упрямство и уверенность в правоте, но это был не просто вопрос упрямства и правоты.

"Ваше Величество простите меня", - медленно сказал Гу Юнь.

"Цзылюцзинь, конечно, важен, но, простите за невежество вашего подданного, я не смог постичь глубокий смысл действий вашего величества. Шелковому Пути было нелегко стать таким процветающим и мирным, как сейчас, Ваше Величество действительно отказалось бы от него, несмотря ни на что, только ради небольшого количества Цзылюцзиня?"

"Шелковый путь смог стать таким, какой он есть сегодня, вклад подданного Гу нельзя отрицать, я понимаю, что после долгих лет тяжелой работы, вы не можете вынести... вы думаете, я не чувствую досады?"

Ли Фэн сдержал свой пыл и терпеливо объяснил:

"Но большая страна похожа на большой ветхий дом, ветер дует с четырех сторон, как только идут дожди, приходится снести восточную стену, чтобы возвести западную. Есть ли хоть одно место, которое осталось неповрежденным?"

Гу Юнь внутренне усмехнулся, на это не отразилось на его лице, остающемся бесстрастным и строгим.

"Здесь холодный пол, а здоровье дяди не очень крепкое. Я все еще слышу лекарственный запах на вашем теле, не стоит вам стоять на коленях".

Ли Фэн, кажется, остыл и попытался быть благоразумным с Гу Юнем:

"Я помню, как в детстве наставник Линь сказал: сила страны заключается в двух руках - "Богом посланной" и "рукотворной". Дядя еще помнит это?"

Гу Юнь:

"Помню. Богом посланные - это горы, трава, зерно, почва и рыба, подземный Цзылюцзинь; рукотворные - это учения, переданные от прежних мудрецов, промышленность и торговля, ремесла, машины и доспехи. Эти две силы, напоминающие опорные балки, могут стоять, если одна из них останется, но обе не могут быть сломаны одновременно, правитель должен помнить это."

"Дядя действительно запомнил все, что он прочитал", - Ли Фэн опустил глаза и посмотрел на него. "Теперь эти две балки обе изъедены вредителями, что нам остается делать?"

Гу Юнь действительно хотел ответить: Если бы ты не настаивал на введении этого нелепого закона Жунцзинь, возможно, не было бы столько вредителей, но говорить это было бесполезно, достаточно посмотреть на мастера Фэн Ханя, который сейчас в обнимку с со своими щенками размышляет о своем поведении за закрытыми дверями.

Один спрашивал, а другой отвечал, это напомнило Ли Фэну о том, как они вместе учились в юном возрасте. Когда Гу Юнь был ребенком, его тело было слабое, он постоянно болел, целыми днями принимал лекарства.

Его характер тоже был не лучше, он никогда ни о ком не заботился. Однако по отношению к братьям он прекрасно осознавал свою роль "дяди". Хотя он был даже младше Вэй Вана, когда бы ни появилось что-нибудь вкусное или веселое, он всегда приберегал это для них.

никогда не боролся за это и не держал это при себе.

Когда его спрашивали, он отвечал; когда просили, он давал. Когда-то он очень нравился Ли Фэну.

"Вставайте", - последняя капля гнева Ли Фэна угасла. "Дядя - острый клинок этой страны, мне все еще нужно полагаться на вас, чтобы стабилизировать все четыре границы".

Гу Юнь услышал его слова, медленно наклонился, его лоб слегка коснулся кончиков пальцев у земли.

Ли Фэн вздохнул с облегчением, полагая, что ему удалось убедить этого человека - Гу Юнь стал мудрее в своих действиях за последние несколько лет, очень хорошо понимал текущие дела, не так легко выходил из себя по малейшему поводу, как раньше. Его неожиданный отказ, возможно, был лишь чрезмерной реакцией на упоминание Лоуланя...

Лоулань... Гу Юнь прожил там более пяти лет, его чувства должны быть глубоки, это было не так трудно понять.

При этой мысли сердце Ли Фэна смягчилось, он хотел протянуть руку и помочь Гу Юню подняться.

Неожиданно, его рука еще не протянулась, но Гу Юнь уже выпрямился и спокойно сказал:

"Ваше Величество, Лоулань - маленькая страна, но она всегда оставалась в дружеских отношениях с Поднебесной. В тот год, когда бесчисленные страны Западного региона восстали, наша армия была осаждена в золотых песчаных дюнах более двадцати дней, единственной стороной, которая тайно посылала информацию и снабжала нас провизией и лекарствами, была Лоулань.

Позже многие страны, такие как Западный регион и Тянь Чжу... подписали договор о Шелковом пути с Великой Лян, Лоулань также послужила в качестве..."

Рука Ли Фэна повисла в воздухе. Он был ошеломлен словами Гу Юня, он тут же пришел в ярость и громко крикнул:

"Хватит!"

"Нацеливаться на природные ресурсы других стран, вторгаться и брать в осаду - это бесчеловечно, как и забывать оказанные услуги, предавать свои обещания, это низко!"

Гу Юнь, казалось, ничуть не успокоился - каждое упавшее слово, как лезвие, впивалось в пол.

Ли Фэн трясся от ярости: "Заткнись!"

Он перевернул стол, смахнул бумаги на пол, тут же поднял чернильницу и с силой швырнул ее в Гу Юня. Гу Юнь не стал уклоняться, и емкость сильно ударилась о плечо его легкого доспеха, звук удара отдался эхом. Еще влажные чернила стекали по груди Аньдинхоу.

Ли Фэн: "Гу Юнь, что ты хочешь сделать?"

Гу Юнь медленно выдавливал каждое слово:

"Бесчеловечная и несправедливая армия несет лишь несчастья. 50 000 солдат Железного Батальона, хотя и не боятся смерти, но мы не смеем принять этот приказ. Его Величество, пожалуйста, отзовите свой приказ".

Глава 50 - Коварный замысел

Мангал у западного теплого павильона автоматически добавлял уголь через равный промежуток времени. Большие шестеренки размером с чашу были сцеплены между собой. Будь то замена угля или выпуск дыма, все это происходило в упорядоченном режиме.

Постепенно из чаши выходила струйка белого дыма, изредка раздавались звуки, напоминающие вздох.

Внутри павильона правитель и подданный - один коленопреклоненный, другой стоящий - сцепились в напряженном споре. Рука Ли Фэна сжимала край деревянного стола, вырезанного в виде дракона, и от силы на ней проступали ряды синих вен, пока он с вызовом произнес:

"Повтори еще раз".

Гу Юнь закончил говорить обо всем, что ему было нужно, он также понял, что не стоит чрезмерно возражать императору. Он сделал один шаг назад:

"Ваш подданный заслуживает смерти".

Лицо Ли Фэна стало пепельным, он как безумный крутил между пальцами кольцо из белого нефрита, его душевное состояние было крайне неустойчивым.

Гу Юнь прошептал:

"Просто в вопросе, касающемся Шелкового пути, вырывание одной пряди волос повлияет на все тело, Ваше Величество, пожалуйста, рассмотрите это дело внимательно".

Ли Фэн торжественно спросил:

"Неужели маркиз Гу думает, что кроме вас, в моих руках нет других свободных генералов?"

Дело уже дошло до этого, продолжение разговора приведет только к ссоре. Гу Юнь просто молчал, делая вид, что он уже умер.

В это время в Теплый Павильон неожиданно вошел Чжу-коротконожка, доложив тоненьким голосом:

"Ваше Величество, брат императрицы прибыл, он сейчас ожидает вашего приказа снаружи…"

В тех случаях, когда император был в ярости, если к нему приходили подданные, дворцовые слуги обычно уговаривали их немного подождать снаружи.

Этот поступок Чжу имел намерение попытаться найти для них выход. Гу Юнь посмотрел на него и моргнул, выражая свою признательность.

Веки Ли Фэна дрогнули, на его лице появилось несколько резких изгибов. Он посмотрел на Гу Юня и холодно сказал:

"Маркизу лучше пойти охладиться на улицу, пока голова окончательно не помутилась от дыма, и он еще понимает, что нужно говорить, а что нет!"

Гу Юнь: "Ваше Величество, позаботьтесь о себе".

Закончив, он быстро поклонился и встал на колени посреди снега за пределами Теплого Павильона, действительно собираясь "остыть".

Ли Фэн смотрел на его удаляющуюся спину серьезным и свирепым взглядом, брат императрицы, вошедший следом, не смел выдохнуть, молча стоял в стороне и ждал.

Забывчивый молодой слуга шагнул вперед, намереваясь убрать пятна из чернильницы, которая только что полетела в Аньдинхоу, но внезапно был пригвожден к месту взглядом Чжу. Его тело напряглось, и после минутного молчания он смог, наконец, пробежать вдоль стен и исчезнуть.

Ванго Цзю оценил выражение лица императора, понизив голос, посоветовал:

"Ваше Величество, этот Аньдинхоу молод и жаждет побед, к тому же он жил среди грубых солдат на границе. Иногда выход за черту неизбежен, нет необходимости Вашему Величеству гневаться из-за него".

Ли Фэн долго молчал.

В тот год император Юань Хэ выбрал своего старшего сына наследным принцем, потому что тот был прилежным, но не лишенным ума. У него был потенциал мудрого правителя, более чем достаточный для того, чтобы стать императором, который сможет сохранить то, что было создано предыдущими поколениями.

Когда Ли Фэн впервые вступил на престол, он действительно оправдал ожидания бывшего императора. Однако одно было неоспоримо - император Юань Хэ оставил своему сыну очень запутанное положение дел.

Императорский двор Великой Лян сейчас нуждался в правителе, обладающем решимостью и дальновидностью. Таланта к сохранению было недостаточно.

С момента восхождения императора Лунаня на престол можно сказать, что ничего из того, что он делал, не шло по плану. Просыпаясь по ночам, он часто спрашивал себя:

"Смогу ли я мудро направлять эту нацию?"

Но человек, особенно человек высокого положения, если он постоянно задавал себе этот вопрос, как правило, не мог вынести, когда другие задавали ему тот же вопрос.

Лицо Ванго Цзю стало жестким от улыбки: "Ваше Величество..."

Ли Фэн внезапно прервал его:

"Ванго Цзю, недавно в моем сердце появилась одна проблема - эмблема Черного Тигра была подарена мне императором У, почему Гу Юнь взял на себя инициативу и так легко вернул ее мне?"

Ванго Цзю был ошеломлен, смело глядя на императора Лунаня. Он чувствовал, что этот вопрос был действительно лишним - император с нетерпением ждал и желал, чтобы Гу Юнь взбудоражил Небо, или просто взбунтовался?

"Это...", - быстро думал Ванго Цзю, не зная, какие слова можно подобрать, и ему ничего не оставалось, как выбрать лесть, чтобы уберечься от непредсказуемого сердца монарха.

"Император - мудрый правитель, задача подданных верно служить вам. Это лишь мизерная эмблема, даже если Ваше Величество захочет забрать наши жизни, кто будет жаловаться?"

Ли Фэн облегченно рассмеялся:

"Боюсь, что это не так, Ванго Цзю. Я только сегодня понял это. На самом деле, вернул ли Гу Юнь эмблему или нет, не имеет значения, главные командиры всех четырех сторон, сколько из них принадлежали к партии семьи Гу? Сейчас в военных делах слова Аньдинхоу даже более весомы, чем мои собственные, эмблема была лишь символическим предметом, не приносящим ему никакой пользы".

Когда Ли Фэн говорил, его тон голоса был мягким, как в обычном послеобеденном разговоре. Но Ван Го невольно вздрогнул, услышав эти слова, он только почувствовал, что убийственное намерение в этом предложении почти переполняло его.

"Я изначально вызвал императорского дядю сегодня во дворец, чтобы обсудить дела Лоуланя, но забудьте об этом".

Ли Фэн устало махнул рукой. "Ты можешь идти, я тоже очень устал".

Никто не знал, что случилось в этом году, было ясно, что они уже прошли сезон Дождевой воды*, но снег в столице продолжал падать один за другим, долго и бесконечно.

Гу Юнь простоял на коленях всего полчаса, а на его официальном одеянии уже образовался слой тонкого льда, наплечники из брони на плечах, покрытые мелким снегом, заставляли чувствовать его сильнейший холод.

["Дождевая вода", второй из двадцати четырех солнечных сроков, примерно 18, 19 или 20 февраля.]

Ванго Цзю поспешно прошел мимо, мельком взглянув на красивый и бескровный профиль прославленного маркиза Гу, и втайне вздохнул. Он жалел его - но это было не более чем просто жалость.

Брат императрицы был умным человеком, он прекрасно понимал свое нынешнее положение - он был подчинён одному человеку, и тот, кто даровал ему тысячи людей. Он также понимал, что ему следует делать.

Так ночь в столице становилась все тяжелее и тяжелее.

Дождавшись, когда Ли Фэн уснет, Чжу-коротконожка набрался храбрости, раскрыл зонтик и, шатаясь, пришел к Гу Юню.

Когда Гу Юнь уже был готов зарыться в снег с головой, Чжу обругал слуг, ожидавших в коридоре:

"Бесполезные слуги, под таким большим снегом не знаете, где найти зонт для маркиза! Неужели ваши глаза используются только для украшения?"

В глазах молодых слуг Чжу, над которым насмехались тысячи людей, был высшим чиновником, они вдруг испугались до смерти и сильно задрожали.

Гу Юнь смахнул снег с ресниц и небрежно сказал:

"Евнух, не пугай детей. Его Величество велел мне выйти сюда, чтобы охладиться, а как я могу это сделать с зонтиком?"

Чжу поспешно бегал перед Гу Юнем, намереваясь помочь смахнуть снег с его тела. Неожиданно он издал поразительный звук, когда протянул руку - холодное черное железо на плечах Гу Юня почти содрало слой кожи с его мягкой и пухлой руки. Старый евнух задрожал, жалуясь:

"Мой маркиз, зачем вам ссориться с Его Величеством? Стоя здесь на коленях всю ночь, будет просто чудо, если ваши ноги не пострадают. В конце концов, это означает только подвергать себя страданиям, зачем вам это нужно?"

Гу Юнь улыбнулся: "Ничего страшного, у нас, людей, практикующих боевые искусства, толстая кожа и крепкая плоть - я был немного вспыльчив тогда, наговорил лишнего, побеспокоив евнуха".

Чжу задумался, потом понизил голос:

"Может, мне послать кого-нибудь позвать Янбэй-вана, пусть он завтра утром войдет во дворец и скажет несколько слов Его Величеству?"

Гу Юнь снова покачал головой: "Не надо его впутывать, со мной все в порядке".

Чжу-коротконожка на мгновение задумался, но в итоге ничего нельзя было поделать. Он также боялся, что император Лунань отдаст приказ, когда проснется. Не решаясь надолго покидать императора, он опустил зонт для Гу Юня.

"Евнух Чжу", - внезапно остановил его Гу Юнь и прошептал: "Спасибо, но ты должен забрать этот зонт".

Чжу-коротконожка был ошеломлен.

Гу Юнь сказал: "Я постою здесь на коленях некоторое время, пока гнев Его Величества не остынет, ты - тот, кто служит рядом с ним, не позволяй ему увидеть тебя в неподобающем свете".

Он туманно намекнул, но Чжу, конечно, понял. Старый евнух вздохнул:

"При встречах с Его Величеством, маркиз бывает неосмотрительным, ссорясь с ним. Если бы вы не забывали быть осторожным, вам не пришлось бы ловить этот северо-западный ветер".

Когда Чжу ушел, Гу Юнь выдохнул белый дым. В состоянии скуки он тщательно обдумывал то, что Чан Гэн сказал ему в храме Ху Го: катастрофа в Восточном море и бунт на юго-западе, возможно, не были случайными.

Постепенно Гу Юню удалось сформировать слабую идею.

Вэй Ван разместил свои войска в Восточном море и намеревался использовать морскую войну в качестве прорыва.

Гу Юнь в это время захватил повстанческую армию Восточного моря, не потеряв ни одного солдата. По сравнению с волной, которая была запущена впоследствии, это дело можно было сравнить с "маленькой головой, но тяжелыми ногами".

Из-за этого вскипел весь двор, Цзяннаньский флот был тщательно вычищен сверху донизу. Император однажды исчерпал ресурсы института Лин Шу, намереваясь построить одну ветвь Драконов, из-за чего военные расходы сил всех четырех сторон сократились еще больше.

Еще большее влияние оказало то, что катастрофа в Восточном море породила "Закон Чжанлин", ограничивающий доступ к механике простым людям, и "Цзигулин", призванный собрать национальную военную мощь - последний был направлен непосредственно против самого Гу Юня.

Подумав об этом сейчас, можно сказать, что император Лунань не создавал ему проблем без причины; возможно, его действия в Цзяннани в тот раз не остались незамеченными императором.

Введение Цзигулина сразу же усилило противоречия между гарнизонами и двором, и это послужило причиной дела Фу Чжичэна.

Гу Юнь присутствовал на юго-западе, прямо в этой ловушке, поэтому он лучше чувствовал руку, взбаламутившую эту мутную воду - кто-то намеренно спровоцировал противоречия между горными бандитами и Фу Чжичэном, затем использовал этого болвана Куай Ланьту, чтобы усилить их, выбрал подходящий момент, чтобы зажечь детонатор и взорвать его на глазах у Гу Юня.

Связав горных бандитов и Фу Чжичэна вместе, как подарок, через руки Железного Батальона, упакованный и переданный императору в столице.

Что бы император подумал об этом?

Он бы ужаснулся, узнав, что, хотя он и ограничил оборот Цзылюцзиня внутри страны, все еще существовали источники из-за рубежа.

Гу Юнь вдруг вспомнил, что он и Шэнь И провели много времени в Лоулане, от расследования до сбора информации, они сделали все это, но так и не смогли найти легендарное "Сокровище Лоулань".

И все же, когда император послал группу секретных агентов, которые были совершенно незнакомы с территорией, только через несколько дней они осмелились сообщить, что уверен на восемьдесят-девяносто процентов?

Были ли эти секретные агенты исключительно опытными? Или кто-то намеренно направлял их действия?

Снег падал все сильнее и сильнее, Гу Юнь дрожал. Позади него ветка цветущей сливы под тяжестью снега сломалась и упала на землю, разбившись вдребезги.

Чан Гэн от звука срывающегося с веток снега

Гу Юнь не возвращался всю ночь, он также ждал его всю ночь, прислонившись к кровати, все его сны были странными кошмарами. В это время небо светлело, ночь еще не прошла, но подоконник, отражающий свет снега, стал ярким. Чан Гэн внезапно встал и открыл дверь, как раз вовремя, чтобы увидеть подбегающего дядю Вана.

"Дядя Ван, притормози", - остановил его Чан Гэн. - "В чем дело?"

Даже на холодном ветру старый дворецкий обливался горячим потом:

"Ваше Высочество, из дворца пришли новости, что вчера неизвестно из-за чего маркиз поссорился с императором, император был в ярости..."

Сердце Чан Гэна сжалось.

Через некоторое время со двора усадьбы маркиза выехала лошадь и по снегу поскакала в сторону храма Ху Го.

На следующий день не было важного заседания суда, императору Лунаню не нужно было вставать слишком рано, но пламя внутри было слишком горячим, он не смог хорошо выспаться, проснувшись с головной болью и головокружением.

Чжу подошел и помог ему массируя виски, говоря при этом:

"Ваше Величество, благовония Тяньчжу, присланные мастером Ляо Чи некоторое время назад, могут помочь очистить сердце и успокоить нервы, когда вы использовали их в прошлый раз, вы также высоко оценили их эффективность, может быть, я сожгу еще немного для вас?"

Ли Фэн издал звук в ответ, затем после некоторого раздумья спросил:

"Наставник все еще во дворце?"

В течение первого месяца главный монах храма Ху Го - мастер Ляо Чи - жил во дворце, молясь о благословении Великой Лян и читая лекции сильно верующему в Будду императору Лунаню.

Чжу быстро ответил:

"Да, я слышал, что господин уже встал рано утром для утренней медитации, независимо от ветра или дождя. Ваш слуга видит, что веки вашего величества покраснели, возможно, это из-за огня в вашем сердце, должен ли я сказать господину, чтобы он пришел прочитать несколько писаний, чтобы помочь вам успокоиться?"

Ли Фэн улыбнулся и сказал:

"Как неуважительно, монах Ляо Чи - высокообразованный наставник нашей эпохи, неужели ты видишь в нем дешевого уличного артиста?"

Чжу виновато улыбнулся и ударил себя по лицу:

"Что за глупый рот этого старого слуги, мало я учился, снова стал шутом - хотя я мало что понимаю, но каждый раз, когда я слушаю звук деревянного стука* мастера, я также чувствую, как все проблемы в моем сердце исчезают."

[Во время молитв используется стук деревянного блока]

Услышав его слова, Ли Фэн передумал и, подумав, согласился:

"Тогда попроси наставника о приходе сюда".

Чжу откликнулся, быстро попросил людей передать сообщение, затем молча помог императору умыться и переодеться.

Ли Фэн вдруг спросил:

"А где Гу Юнь?"

Чжу очень хотел сказать об этом, но не решался спросить, услышав вопрос, он тут же ответил:

"Ваше Величество, маркиз все еще стоит на коленях возле павильона".

Ли Фэн, казалось, фыркнул, его выражение лица было безразличным, Чжу не осмеливался упоминать этот вопрос слишком часто, он мог только втайне надеяться, что старый монах хоть и ненадежный спасатель, но может быть немного полезен.

Мастер Ляо сразу прибыл в Теплый Павильон. Он бросил лишь один взгляд, небрежно прошел мимо, как будто и не видел снеговика снаружи.

Однако никто не знал, какое заклинание наложил на императора старый монах из храма Ху Го. Он вошел на мгновение, а Чжу уже стремительно выбежал. Сначала он с воодушевлением прочитал указ:

"Приказ императора; маркиз неуважительно вел себя перед Сыном Неба, не уважая монарха - временно конфисковать маршальскую печать, приказано вернуться в поместье для обдумывания своих действий, лишить трехмесячного жалованья".

Гу Юнь был поражен.

Чжу подал ему знак глазами.

Гу Юнь: "...Ваш подданный прислушивается к указу..."

Чжу хлопнул себя по ляжке, повысил голос, чтобы позвать слуг с другой стороны:

"Посмотрите на этих неблагодарных крыс!!! Что вы там стоите? Скорее помогите маркизу подняться!"

Он даже не успел закончить команду, а Гу Юнь уже встал, в его конечности словно воткнулись тысячи игл, пронзая его форму и стальные доспехи, талая вода пропитала все тело, а невыразимый холод пробирал до костей.

Гу Юнь сложил руки вместе, чтобы поприветствовать Чжу-коротконожку, а затем с сердцем, полным беспокойства, вышел из дворца. В то же время он задался вопросом:

"Неужели лысый осел был одержим? Почему он спас меня?"

Он думал так до тех пор… пока он не увидел Чан Гэна, который беспокойно ждал его у дворцовых ворот.

Гу Юнь:

"Оказывается, храм Ху Го притащил сюда ты, а я все думал, как этот лысый осел мог быть таким добрым".

С того момента, как Чан Гэн впервые услышал о том, как Гу Юнь всю ночь простоял на коленях в глубоком снегу, Кость Нечистоты в его теле начала действовать независимо от того, правильно это или нет.

Однако его сердце не могло позволить себе впасть в хаос, он снова и снова повторял успокаивающую мантру, ходил взад и вперед под дворцовыми воротами, как зверь в клетке.

Несмотря на то, что он подготовился, Гу Юнь выглядел еще более жалким, чем он себе представлял. Мозг Чан Гэна взорвался, он почувствовал, что дурная кровь вот-вот достигнет его горла.

Без всяких объяснений он сначала укутал Гу Юня густым лисьим мехом, а затем протянул руку, чтобы коснуться его бледно-голубого лица. Гу Юнь жестоко мерз в течение ночи, даже если его кожа была толстой, его скорость реакции не могла не стать медленнее, он был тронут им.

Но этот его жест был действительно неловким, не в силах скрыться от него, Гу Юнь пошутил:

"Ну что, пощупав, ты узнал, сколько весят мои кости?"

Неизвестно, было ли сердце этого человека способно вместить горы, или у него действительно нет сердца, он уже оказался в такой ситуации, но все еще шутит!

Чан Гэн без слов затащил Гу Юня в карету, его глаза покраснели от боли, которую он чувствовал внутри.

Как только он вошел, на лицо Гу Юня повеяло теплом, он потер руки и повернулся, чтобы спросить Чан Гэна:

"Есть ли вино, дай мне чашу".

Чан Гэн промолчал.

Гу Юнь наклонил голову, чтобы посмотреть на него, и увидел, что его глаза были красными, как кровь, он не мог не улыбнуться:

"Боги мои, я никогда не видел, чтобы ты плакал с самого детства, сегодня ты действительно открыл мне глаза. Давай поспешим и позовем дядю Вана, чтобы он принес тазик. Как раз вовремя, император оштрафовал меня на три месяца зарплаты, мы можем рассчитывать на твои золотые бобы, чтобы поесть."

[О плаксивых детях говорят, что они роняют золотые бобы.]

Конечно, Чан Гэн не плакал. Он подавлял в себе убийственное намерение и различные иллюзии, все его тело, казалось, хотело взорваться.

Гу Юнь наконец заметил, что его глаза были ненормальными: "Чан Гэн?"

Чан Гэн заставил себя вернуться к реальности и напряженно сказал:

"Ифу, сначала переоденься".

Его голос был хриплым, как будто два старых ржавых меча скрестили вместе. Гу Юнь нахмурился, быстро распустил мокрые волосы, взял сухую одежду из повозки и начал переодеваться.

Чан Гэн не осмеливался смотреть на него. Он сидел на боку, опустив глаза, и вдыхал и выдыхал по методу, которому научила его госпожа Чэнь.

Но звук шуршащей одежды, который был так тих и так легко подавлялся грохотом кареты, в это время, казалось, мутировал, непрерывно сверля его уши. Чем больше он пытался дышать, тем более неустойчивым он становился.

Гу Юнь положил свою корону для волос на маленький столик в карете, звук разбудил Чан Гэна:

"Я приготовил небольшое лекарство, чтобы разогнать простуду, Ифу сначала..."

Его голос затих, ледяные пальцы Гу Юня схватили его за запястье.

Чан Гэн на мгновение заволновался, хотел отдернуть руку, но Гу Юнь крепко держал его, он смог только позвать тоненьким голосом: "Ифу...".

"Я не очень хорошо разбираюсь в измерении пульса", - выражение лица Гу Юня было невероятно серьезным. - "Но я знаю, что дыхательная практика сошедшая с пути может вызвать безумие".

Чан Гэн в панике увернулся от его взгляда.

"Чан Гэн, скажи мне правду, ты..."

Когда Гу Юнь дошел до этого момента, он сделал паузу от чувства стеснения. Даже если его сердце было огромным, как море, его кожа была толстой, как дворцовая стена, он также чувствовал, что следующие слова не подходят для произнесения вслух.

Чан Гэн, казалось, что-то почувствовал и медленно поднял свои красные глаза.

Гу Юнь некоторое время молчал, набираясь еще большей храбрости, чем когда он противостоял императору:

"Есть ли у тебя дело, о котором ты не можешь рассказать?"

После нескольких глотков воздуха Чан Гэн прошептал:

"Какое дело имеет в виду Ифу?"

Гу Юнь: "...отношения мужчины и женщины".

Будь то мантра для очищения сердца или для очищения легких, вся их сила была разрушена всего несколькими словами, превратив усилия Чан Гэна в пыль.

Глава 51 - Ветер и луна

Когда Гу Юнь закончил, он сразу почувствовал, как пульс Чан Гэна стал биться немного быстрее. Считать было уже почти невозможно. Запястье, которое он сжимал в ладони, пылало жаром, казалось, что под веной скрывался вулкан, готовый взорваться даже от одного прикосновения, желая разрезать вены Чан Гэна на мелкие кусочки.

Гу Юнь не ожидал, что, хотя он был гибким в этом вопросе, Чан Гэн действительно отреагирует так сильно. Беспокоясь, что что-то пошло не так, он протянул руку к груди Чан Гэна:

"Успокойся, не принимай близко к сердцу!"

Чан Гэн потянул его руку вниз, вцепившись своей, суставы его костей хрустнули. Гу Юнь сузил глаза.

Лицо Чан Гэна было бледным, а глаза словно налились кровью, перед глазами мелькали бесконечные фантомы. Тысячи солдат били в свои барабаны, демон и призраки колыхались, Кость Нечистоты пила кровь из его сердца, становясь сильнее, а бесчисленные терновые ветви разрастались, застревая в его горле, и разрывая его внутренности...

Но в самом конце Кости Нечистот был один Гу Юнь.

...Их разделяли тысячи миль.

Гу Юнь был до крайности напуган, его губы слегка шевелились, но он не знал, как поступить.

В этот момент Чан Гэн схватил руку Гу Юня и прижал ее к своей груди. Он, казалось, издал слабый задыхающийся звук, затем закрыл глаза и прижался дрожащими губами к тыльной стороне ледяной руки Гу Иня, ставшей шероховатой от мороза.

Хотя у Гу Иня уже было несколько тревожных предположений, он не ожидал этой сцены заранее. Жгучее дыхание Чан Гэна проникало в его рукав, казалось, что его скальп вот-вот взорвется. Слова "Ты с ума сошел?" вот-вот могли сорваться из его уст.

Чан Гэн внезапно оттолкнул его, а затем отступил на полшага. Согнувшись всем телом, он выблевал полный рот потемневшей крови.

Гу Юнь: "…"

Эта цепь событий произошла так же быстро, как вспышка молнии. Гу Юнь еще не успел почувствовать злость, но паника уже полностью овладела им.

Помимо того, что он был потрясен, все слова застряли у него в горле от боли, он мог только оцепенело стоять на одном месте.

Лицо Чан Гэна стыло серым, как пепел. После того, как он выплюнул кровь, его сердце стало чище, чувства постепенно возвращались в норму. Он отвернулся от протянутой руки Гу Юня и прошептал:

"Я оскорбил Ифу, хотите ли вы побить меня или отругать... (он закашлялся), я не буду сопротивляться".

Гу Юнь шумно втянул холодный воздух. Внутри него бурлило множество нравоучений, которые складывались в длинные лекции, сравнимые с цитированием слов Шэнь Цзи Пина, но он не осмеливался произнести ни одну из них. Удушье было невыносимым, когда он подумал в душе:

"Я еще не пытался допросить его о его проступках, а его уже вырвало кровью. Черт побери, неужели я еще осмелюсь открыть рот?"

Он нагнулся, поднял Чан Гэна и положил его на сиденье внутри экипажа. Совладав с сердцем, полным мыслей, он выругался низким голосом:

"Заткнись, сначала исцели свои внутренние повреждения".

Чан Гэн послушно закрыл глаза.

Гу Юнь остался рядом с ним и некоторое время наблюдал за ним. Порывшись в карете, он не смог найти ни капли вина. Не имея выбора, он взял лекарство, стоявшее на плите, и выпил его: от аромата свежего имбиря у него разболелась голова.

Раньше он думал, что Чан Гэн, возможно, немного запутался. Возможно, на него повлияли действия, которые он совершил после выпивки, породив несколько неуместных идей.

Вскоре он решил, что этот ребенок очень умный и зрелый, и что он поймет все с помощью нескольких подсказок. Кто бы мог подумать, он лишь слегка прикоснулся к нему, но не успел он даже поднять тему, как Чан Гэн взорвался первым!

Как такое может быть?

Гу Юнь мрачно посмотрел на Чан Гэна, который закрыл глаза и выравнивал дыхание, его голова была в полном замешательстве и он грустно сидел в стороне.

Существовало древнее изречение: "Воспитание морального облика и ведение домашнего хозяйства принесет мир на землю под небесами".

Гу Юнь не знал, было ли это потому, что он не культивировал себя должным образом, или из-за чего, но и семья, и страна были в полном беспорядке, изматывая его до смерти.

От дворца до усадьбы было всего несколько шагов, даже если бы карету тянула черепаха, все равно доехали бы в одно мгновение.

Когда Гу Юнь вышел, к нему подлетела деревянная птица, села ему на плечо, наклонила голову и уставилась на него.

Вдруг Гу Юнь почувствовал позади себя протянутую руку, он не знал, когда Чан Гэн тихо вышел из кареты, забрав птицу.

Его лицо выглядело таким же ужасным, как и раньше, но его обычное спокойствие было восстановлено.

Чан Гэн держал деревянную птицу, не спеша открывать, чтобы посмотреть, от кого письмо. Пока старый дворецкий отгонял карету, он подошел к Гу Юню и прошептал:

"Если Ифу чувствует себя неловко, я могу удалиться, я не буду маячить у вас на глазах, и впредь никогда не буду вести себя неподобающе".

Кровавый оттенок в его глазах исчез, веки опустились, выражение лица стало холодным, что говорило о задумчивости и что его горячее сердце превратилось в холодный пепел.

Гу Юнь на мгновение оцепенел, понял, что ничего не может сказать или сделать, повернулся и ушел, не сказав ни слова.

Только рано утром Гэ Чэнь и Цао Чуньхуа поняли, что накануне вечером что-то пошло не так. Вскоре они уже ждали у двери, и сейчас, когда они спешили навстречу, Гу Юнь совершенно молчал, проходя мимо них с серьезным выражением лица.

Чан Гэн смотрел ему вслед, на уголках его губ все еще оставались следы крови, он выглядел еще более измученным, чем Гу Юнь, который всю ночь простоял на коленях.

Гэ Чэнь: "Старший брат, что случилось?"

Чан Гэн покачал головой. Только когда фигура Гу Юня полностью исчезла, он отвел взгляд и потянулся к нижней части живота деревянной птицы, доставая изнутри лист бумаги.

Записка гласила: "В начале воцарения нового императора, когда маршал Гу сопровождал принца северных варваров, тот тяжело заболел. Второй брат отправился из Тайюаня на лечение и вернулся только через месяц".

Подписано одним словом "Чэнь".

Неизвестно, как долго летела деревянная птица, ее два крыла имели признаки износа.

Слова Чэнь Цинсюй не имели правильного начала и конца, другой человек, возможно, не смог бы их понять. В качестве меры предосторожности Чан Гэн коснулся спины деревянной птицы, ее вершина раскрылась, выпустив небольшое пламя. В мгновение ока бумага полностью сгорела.

Цао Чуньхуа осторожно спросил:

"Старший брат, недавно я видел много деревянных птиц, которые часто влетали и вылетали из поместья. Ты что-то расследуешь?"

"Расследую старое дело".

Чан Гэн сказал: "Я всегда думал, что хотя характер Ифу был таким же, как и до его прибытия на северо-запад, но его взгляды на многие вещи, казалось, сильно изменились. Изначально я полагал, что это результат тонкого влияния во время пребывания на Шелковом пути, но, похоже, это совсем не так".

Гэ Чэнь и Цао Чуньхуа посмотрели друг на друга.

Чан Гэн ненадолго оправился от чувства потери и пробормотал про себя:

"Что же произошло на пути к Северному рубежу?"

Что могло случиться такого, что человек, для которого падающее небо было бы одеялом, как Гу Юнь, заболел и оказался прикованным к постели во время похода, да еще и напугал всю семью Чэнь в Тайюане?

Чан Гэн вдруг сказал:

"Сяо Цао, А Чэнь, не могли бы вы оба помочь организовать поездку для меня?"

После того, как Цао Чуньхуа тайно уехал, Чан Гэн стал жить днями таинственного дракона - появлялся в один момент, исчезал в другой.

С этой стороны Гу Юню не давало покоя беспокойство. Когда он принимал решение, чтобы поговорить с Чан Гэном, то обнаруживал, что просто не может найти его! Чан Гэн избегал его.

От нечего делать со дня до ночи в его голове роились разные мысли. Он даже отказался от лекарств: слепые глаза и глухие уши могли стать оправданием для его бездействия.

Но в то же время двор был погружен в бушующие волны и ветер.

Во-первых, император Лунань пожелал вернуть "Закон Жунцзинь". Это было только что объявлено, Министерство доходов и Министерство работ объединились, чтобы немедленно выступить против, даже Военное министерство, которое император основательно реформировал, превратив в свой собственный ватник, выразило несогласие.

Ли Фэн замолчал, упрямо настаивая на своем. Вскоре после этого он дал свой ответ.

Второго марта глава Министерства доходов был сначала обвинен императорским цензором в "получении взяток от других стран в личных целях". Позже, в ходе тщательного расследования, ряд взяток между различными чиновниками быстро перерос в крупнейшее дело о коррупции и мошенничестве при регентстве Лунаня.

Глава Министерства работ был очень похож на императорского шурина Ванго - хотя у него было сердце, болеющее за страну и народ, но он не имел мужества и сразу же убегал при виде дыма.

Увидев отношение императора, он мгновенно понял ситуацию, закрыл рот и спрятался. После этого он больше не осмеливался упоминать о деликатном вопросе закона Жунцзинь.

10 марта, когда Гу Юнь уже полмесяца находился под домашним арестом в поместье, из Северного лагеря в столицу бесшумно прибыл Черный Орел, сменивший доспехи на одежду простолюдина, и ночью, смешавшись с толпой, таинственно пробрался в поместье.

Гу Юнь наконец-то получил возможность увидеть Чан Гэна, который избегал его, словно змею.

Чан Гэн приготовил лекарственный отвар для Гу Юня, чтобы вернуть его в норму, атмосфера между ними была холодной до неловкости:

"К нам идет Черный Орел".

Гу Юнь кивнул, затем поднял чашу с лекарством, чтобы выпить. Чан Гэн уже приготовил серебряные иглы. Увидев, что он опустил чашу, он поднял иглы и посигналил глазами: Все в порядке?

Он был так вежлив, так отстранен, что Гу Юнь даже не знал, что делать.

Чан Гэн больше не позволял Гу Юню лежать у него на коленях. Он походил на незнакомого врача, общаясь с ним только жестами или легким прикосновением, и продолжал старательно избегать Гу Юня.

Гу Юнь закрыл глаза, чтобы действие лекарства начало действовать, его слух постепенно восстанавливался, и все вокруг сразу стало агрессивным; звуки слуг снаружи, разговаривающих во время уборки снега, звуки столкновения оружия и доспехов охранников дома, даже шорох одежды, когда Чан Гэн двигался, все это сверлило его уши. Гу Юнь оглох более чем на десять дней, и ему было трудно приспособиться к вернувшимся ощущениям звуков.

Гу Юнь поборол раздражение и воспользовался шансом, чтобы спросить:

"Чан Гэн, ты можешь сказать мне… почему?"

Чан Гэн, конечно же, знал, о чем идет речь, но промолчал.

Гу Юнь спросил:

"Это потому что... Я слишком много выпил в тот день, я что-то сделал с тобой... эм...".

Рука Чан Гэна дрогнула, и игла, которую он собирался воткнуть, на мгновение остановилась в воздухе.

Он постоянно молчал, не было необходимости говорить, как неуютно Гу Юнь чувствовал себя внутри - даже если бы он испытал еще больше императорского гнева от Ли Фэна, он все равно мог бы с чистой совестью смотреть прямо на небо и землю и смотреть в лицо себе, но с Чан Гэном, хотя Гу Юнь не мог ничего понять, он всегда чувствовал, что это вина обеих сторон.

Если у него не было никакого неподобающего поведения, то как Чан Гэн может быть...

"Нет."

Чан Гэн внезапно ответил, его тон был невероятно спокойным:

"На самом деле, это я первым проявил неуважение к Ифу".

Гу Юнь: ….

"Нет никакой причины", - Чан Гэн мягко надавил на его голову, не позволяя ему двигаться, и тон был необычайно посредственным.

"Какая причина может быть для таких вещей? Если подумать, то, возможно, потому, что меня никогда не любили ни отец, ни мать, кроме Ифу, никто никогда не дарил мне ласки. С годами это породило во мне мысли, которые я не должен был иметь. Вы никогда не замечали этого, и я тоже не собирался никому об этом говорить, но в тот день я был слишком взбудоражен случившимся и неосторожно выдал себя".

Гу Юнь чувствовал себя так, словно с неба упал большой камень, который раздавил ему грудь, отчего он не мог дышать. Он предполагал, что Чан Гэн лишь на мгновение сбился с пути, но кто бы мог подумать, что на самом деле это была давняя болезнь!

"Ифу не нужно принимать это близко к сердцу, просто сделай вид, что этого вопроса никогда не существовало", - Чан Гэн добавил с безразличием в голосе, словно его сердце выгорело изнутри.

Иглы в его руках не дрогнули. Если бы он сам не признался в этом, Гу Юнь, возможно, продолжал бы считать, что он взрослый, но невоспитанный, переоценивает себя и имеет такие дерзкие мысли.

Но как бы он смог сделать вид, что этого не было?

Гу Юнь почувствовал, что вот-вот сойдет с ума, появилось ощущение преждевременного старения, впервые он обнаружил, что "Северо-западный цветок" больше не был молодым - он больше не мог понять, о чем думают молодые люди!

"Император позвал меня на утреннее заседание, чтобы послушать, как проходят последние два дня, - Чан Гэн резко сменил тему, - Они ссорятся весь день, открыли большое дело о коррупции и мошенничестве, я также получил общее представление о том, как думает император. Что Ифу планирует делать?"

Гу Юнь посмотрел на него пустым взглядом, явно не в настроении обсуждать с ним политические дела.

Чан Гэн слегка вздохнул, протянул руку, снял с Гу Юня монокль и положил его в стороне. Этим действием он изолировал себя от прямой видимости Гу Юня, его выражение лица твердо говорило:

"Я ничего тебе не скажу".

"Я готов сделать для вас все, что угодно. Если вам неудобно со мной, я могу исчезнуть из вашего поля зрения. Если вам нужен только сыновнее послушание и понимание, я обещаю, что никогда не перейду эту черту".

Чан Гэн сказал: "Ифу, мне было очень неловко из-за этого вопроса - пожалуйста, перестань спрашивать, что у меня на сердце, хорошо?".

На лицо Гу Юня было написано большое "нет".

Чан Гэн начал извлекать серебряные иглы из его тела и спокойно спросил:

"Тогда что Ифу хочет, чтобы я сделал?"

Не дожидаясь, пока он заговорит, он снова вклинился: "Все, что угодно".

Если бы Чан Гэн действительно вел себя непочтительно, цепляясь к нему, то, возможно, Гу Юнь уже вызвал три сотни домашних охранников, чтобы выгнать его в уже законченное поместье Яньбэй-вана.

Затем, используя острое лезвие, чтобы разрезать запутанные нити, - заставил бы себя холодно относиться к нему в течение полутора лет, и все было бы кончено.

Но Чан Гэн дал ему понять: "Даже если ты отправишь меня на край земли, я все равно с радостью подчинюсь".

Голова Гу Юня сильно болела, он был похож на собаку, вгрызающуюся в панцирь черепахи, но ему некуда было вонзить зубы.

Через некоторое время Гу Юнь спросил: "Тебе лучше?"

Чан Гэн кивнул, издав в ответ звук "хм", экономя слова, как золото.

Гу Юнь спросил: "Как это произошло?"

Чан Гэн спокойно ответил: "После многих лет заблуждений, на мгновение поддался безумию".

Гу Юнь: "..."

Тем тревожнее.

Чан Гэн аккуратно убрал серебряную иглу, повернулся в угол комнаты и достал небольшое количество успокаивающих благовоний, чтобы сжечь:

"Я позову брата Черного Орла, хорошо?"

"Ваше Королевское Высочество," - внезапно произнес Гу Юнь, его выражение лица было невероятно серьезным. "Вы потомок престижного королевского рода, неизвестно, насколько более ценным может стать ваш титул в будущем. Все остальные относятся к вам как к сокровищу, как к драгоценному камню, ваш подданный также надеется, что когда бы и где бы вы ни были, ваше высочество всегда будет дорожить собой, не недооценивать себя и свой статус."

Половина лица Чан Гэна была скрыта в тени, непоколебимый даже перед лицом веяния восьми ветров, он спокойно ответил:

"Да, маркиз, будьте уверены".

Гу Юнь: "…"

Чан Гэн стоял некоторое время, словно ожидая каких-либо других указаний, но через мгновение он увидел только, что Гу Юнь застыл на этих словах, потеряв дар речи, и только потом отвернулся, чтобы тихо уйти.

Гу Юнь откинулся назад и глубоко вздохнул.

Он бы предпочел, чтобы Чан Гэн сильно спорил с ним, как в подростковом возрасте, возможно, с этим было бы легче справиться, потому что Гу Юнь только сейчас понял - из-за того что этот мерзавец ничего не желает, он, казалось, стал непобедимым.

Гу Юнь, потерпевший полное поражение, пройдя несколько кругов взад-вперед по комнате, решил, что больше никогда не будет мечтать о "нежном аромате*", "красных рукавах**" и тому подобном, с него хватит.

[**относится к хорошо одетой женщине]

В это время Черный Орел, который долго ждал, постучал в дверь и вошел.

Черный Орел, вероятно, спешно прилетел прямо сюда, хотя он принял ванну и причесался, его усталость все еще оставалась, даже борода не была сбрита.

Он опустился на колени на пол: "Великий маршал".

"Прекрати ненужные любезности", - Гу Юнь восстановил свою энергию. "Что случилось? Хэ Жун Хуэй послал тебя сюда?"

Черный Орел: "Да!"

Гу Юнь: "Дай мне посмотреть письмо".

Он развернул письмо, переданное солдатом, и быстро прочитал его. Почерк командира фракции Орла Хэ Жун Хуэя был невероятно отвратительным, он передавал все в краткой и лаконичной манере.

В конце месяца между двумя небольшими странами Западного региона - Гуйцзы* и Цемо - возник спор по поводу пограничной торговли, но дела между странами Западного региона должны были решаться междоусобно, офицерам Великой Лян не позволено вмешиваться, поэтому они сначала не придали этому значения.

[*Гуйзцы и Цемо - древние государства в Синьцзян-Уйгурском авт. р-не, КНР]

Так получилось, что Лоулань и эти две страны образовали треугольник. Король Лоулань отправил своего брата в качестве посланника, служащего связующим звеном, чтобы помочь двум сторонам примириться, но их группа погибла на границе Гуйцзы, весь отряд был уничтожен.

Сначала предполагалось, что это были пустынные бандиты. Но потом, когда король Лоулань провел тщательное расследование, они обнаружили среди руин эмблему на рукояти меча императорской гвардии королевства Гуйцзы, поэтому они сразу же отправились спросить ответ с этой страны.

Королевство Гуйцзы отрицало все до конца, утверждая, что Лоулань проявляет благосклонность к Цемо, и даже унизили посланников Лоулань. Король Лоуланя отправил своего принца во главе трех тысяч всадников в Гуйцзы, требуя, чтобы они пролили свет на это дело.

Вначале Гуйцзы держали свои двери закрытыми и отказывались отвечать, а затем внезапно открыли ворота, и сотни "песчаных тигров" оказались внутри.

Так называемый "Песчаный тигр" был боевой колесницей, которая передвигалась по пустыне, была очень тяжелой и потребляла большое количество цзылюцзиня. Их рабочий механизм также был очень сложным.

Гу Юнь столкнулся с ними во время восстания в Западном регионе десять лет назад. В то время на стороне противника было всего три больших песчаных тигра, но им почти удалось заманить в ловушку половину его еще неопытной Черной Кавалерии, но, насколько он знал, эти три песчаных тигра были результатом того, что все страны Западного региона объединили свои ресурсы для их создания.

Гу Юнь резко встал, нахмурив брови, его пальцы бессознательно крутили деревянные четки в руках - это было слишком похоже на случай восстания на Юго-Западе. Он понизил голос и спросил:

"Действительно ли это песчаный тигр, а не просто пустая оболочка?"

Черный Орел быстро ответил:

"Маршал, это действительно был настоящий песчаный тигр. За очень короткий промежуток времени всадники Лоуланя потерпели полное поражение. Их принц едва не погиб на поле боя, его воины рисковали жизнью, чтобы спасти его".

"В тот же день Лоулань послал людей в наш гарнизон с просьбой о помощи, но печать с письма даже не была снята, многие солдаты других стран на Шелковом пути уже получили эту новость, всех мгновенно охватил страх. Другие страны Западного региона, Тяньчжу и иностранцы все собрали свои войска в соответствующих местах. Северо-западный губернатор господин Мэн лично отправился в лагерь, сказав нам ждать приказа о Цзигулине".

Гу Юнь хлопнул по столу: "Нелепость!"

Солдат подумал, что он имеет в виду приказ о Цзигулине, и ответил:

"Командир нашей фракции Черного Орла тоже так говорит. Лагерь Черного Железа не должен был следовать приказу Цзигулин, но губернатор Мэн сказал, что маршал находится под домашним арестом и должен обдумать свои действия за закрытыми дверями, таким образом он приказал нам ждать императорского указа…".

лава 52 - Не имеющий границ

Сердце Гу Юня сжалось, все произошло быстрее, чем он себе представлял, даже в бесчисленное количество раз хаотичнее, чем он себе представлял.

Западный регион был похож на неглубокий колодец со множеством лягушек. Маленькие страны, напоминающие массу козьих какашек, одна куча на востоке, другая на западе - ссорились каждые несколько дней, желая доминировать друг над другом.

Однако в последние несколько лет, когда Лагерь Черного Железа стоял на страже у входа в Шелковый путь, долгое время никто не осмеливался устраивать беспорядки.

Королевство Гуйцзы было размером с комариный глаз, и даже если бы они продали все, что имеют, они никогда не смогли бы купить более сотни "Песчаных Тигров".

За этим необычным действием, конечно же, стояли хищные волки, это было ясно как день. Вопрос был в том, каковы намерения сил, стоящих за королевством Гуйцзы?

Гу Юнь не верил, что это дело рук того человека во дворце. У Ли Фэна было сильное желание контролировать, он очень любил устраивать свои дела безопасным и определенным образом.

Он никогда бы не совершил столь необдуманных действий за такой короткий промежуток времени, в ситуации, когда даже он сам не все тщательно спланировал.

Он боялся, что и Ли Фэн в этот раз был застигнут врасплох. С одной стороны, он не знал, какова точная ситуация на северо-западе. С другой стороны, он боялся, что Лагерь Черного Железа будет действовать без команды, нарушая порядок в суде.

"Печать маршала в настоящее время конфискована, приказ о барабанном бою не будет объявлен" - стало его оправданием, чтобы задержать армию от резких действий.

Гу Юнь спросил:

"Сколько солдат в каждом оборонительном гарнизоне других стран?"

Черный Орел:

"В западном регионе около трех тысяч. Тяньчжу находится дальше, там только одна тысяча солдат, остальные принадлежали другим странам Западного региона."

"Невозможно."

Гу Юнь слегка прикусил язык и проглотил слова "нужно в этом убедиться наверняка", только вспомнив, что в это время он не был в армии. Он был заперт в этом городе размером с колодец, совершенно лишен силы.

"Раз появились сотни Песчаных Тигров, значит, другая сторона хочет битвы. Если у них нет нескольких десятков тысяч элитных солдат, стоящих сзади, то весь цзылюцзинь, вливающийся в эти машины, будет напрасен, даже если их мало при свете дня, это не значит, что в темноте нет войск".

Гу Юнь сузил глаза, его пальцы слегка постукивали по столу:

"Чтобы справиться с кавалерией нищей Лоулань, отряда тяжелых доспехов будет более чем достаточно. Они же стащили большое количество Песчаных Тигров и десятки тысяч солдат к нашей границе - это не может быть пустяковым спором между маленькими странами Западного региона."

Солдат был озадачен:

"Тогда... тогда ваш подчиненный немедленно бросится назад..."

Гу Юнь перебил его: "В этом нет необходимости, и уже слишком поздно".

Черный Орел мчался в столицу с пограничного пункта на Шелковом Пути, потратив в лучшем случае два дня, это уже была богоподобная скорость. В столице запрещены воздушные перелеты, он мог приземлиться только в Северном лагере.

Даже если бы он прибыл в столицу в ту же ночь, то, когда он оказался перед Гу Юнем, был уже третий день. Если бы он вернулся, чтобы отправить сообщение, то, считая время отъезда и возвращения, даже если бы он бежал до смерти, это заняло бы до пяти или шести дней. Поле боя быстро менялось, и пяти-шести дней было достаточно, чтобы потерять свою страну.

Гу Юнь стиснул зубы, почему он должен быть задержан в столице именно в этот момент!

"Ты сначала отдохни".

Гу Юнь добавил шепотом: "Дай мне подумать".

Солдат Черного Орла не осмелился болтать лишнее и послушно удалился.

Гу Юнь пошел подогреть для себя бутылку вина, расхаживая взад и вперед по своей комнате. В этом небольшом пространстве его голова полностью остыла, постепенно ища разгадку, он подумал: "Возможно, худшее еще не случилось".

Его посадили под домашний арест, Шэнь И здесь не было. В этот момент северо-западный лагерь Черного Железа возглавлял Хэ Жун Хуэй - командир фракции Черного Орла.

Характер Хэ Жун Хуэя, Гу Юнь прекрасно понимал - этот человек был печально известен тем, что с ним было очень сложно иметь дело. Помимо Гу Юня, даже Шэнь И не смог бы противостоять ему, он определенно не поставит Северо-Западного губернатора в известность.

Если этот Мэн Пэн Фэй осмелится обнажить свою мощь в их лагере под эгидой приказа Цзигулин, Хэ Жун Хуэй, вероятно, возьмет на себя инициативу противостояния, если не будет осторожен... возможно, он даже позаботится о том, чтобы сместить губернатора Мэн. Что же будет следующим шагом?

Внезапно в дверь постучали снаружи, Гу Юнь пошел открывать и увидел, что там стоит Чан Гэн.

Рука Гу Юня держалась за дверь. Как только он увидел Чан Гэна, сердце, которое только что успокоилось, снова бешено застучало, а желудок скрутило в узел:

"Как получилось, что ты снова здесь?"

Чан Гэн: "Я думаю, что могу быть полезен Ифу".

Гу Юнь: ...

Чан Гэн встал у двери и спросил: "Могу я войти?"

Попросив разрешения, он повернулся на бок и стал в позу "полностью готов к уходу", и если Гу Юнь скажет ему "уходи", он тут же подчинится и растворится в воздухе.

Гу Юнь подумал: "Должно быть, в прошлой жизни я задолжал много денег этому паршивцу".

После этого он ничего не мог поделать, кроме как освободить место, чтобы этот маленький паршивец вошел в комнату.

Гу Юнь был погружен в свои мысли и случайно оставил бутылку вина кипеть на плите. В комнате распространился запах спиртного. Гу Юнь попытался завязать разговор, поднял бутылку и спросил Чан Гэна:

"Хочешь выпить?"

Чан Гэн не обратил на него внимания, достал для себя бутылку уже остывшей кипяченой воды, уселся поудобнее рядом с доской для настольной игры. Если бы он побрился, то его образ очень напоминал бы таинственного монаха, находящегося за гранью земного царства.

Чан Гэн спросил:

"Черный Орел не станет мчаться ночью из Северо-Западного лагеря без всякой причины. Есть ли какие-то изменения на границе?"

Гу Юнь не хотел, чтобы он знал, туманно сказав:

"Просто небольшие неприятности, ничего страшного".

Его личный престиж в армии был чрезвычайно высок. Его преимущество заключалось в том, что он не говорил дважды, а его способности к управлению и эффективность были превосходны.

Тем не менее, все, что было слишком экстремальным, имело тенденцию становиться контрпродуктивным, это также имело свою обратную сторону.

Так, например, Гу Юнь невольно поддерживал свой имидж, а когда сталкивался с какими-то вещами, в которых даже сам не мог разобраться, не брал на себя инициативу советоваться об этом с другими. Со временем он становился упрямым.

Чан Гэн поднял глаза и посмотрел на него, но быстро отвел взгляд, снова уклоняясь от его глаз, так как боялся, что утонет в них, если будет смотреть слишком долго. Он подхватил из коробки рядом с собой маленький камушек, поигрывая им кончиками пальцев. Камушек был черно-зеленого цвета, и при свете паровой лампы на нем вспыхивал свет.

Видя, что Гу Юнь не желает уточнять, Чан Гэн продолжил свой вопрос:

"Генералы трех основных фракций могут прекрасно справиться сами, если на границе возникнут трения, они не придут беспокоить вас - я предполагаю, что там собраны по крайней мере десятки тысяч необычных войск или есть другая проблема, не менее серьезная, иначе брату из Черного Орла не пришлось бы совершать это путешествие".

Гу Юнь несколько раз повертел в руках горячий кубок с вином, слегка сузив глаза в аромате спиртного:

"Старый генерал Чжун многому тебя научил".

"Есть вещи, которым генерал Чжун меня так и не научил", - сказал Чан Гэн. - "О чем думает ифу?"

"Лагерь Черного Железа непоколебимо считает защиту родины своим наивысшим призванием и этого не изменить".

Гу Юнь объяснил. "В случае внезапных инцидентов с непонятными обстоятельствами, Лао Хэ автоматически будет рассматривать границу как линию фронта и закроет вход на Шелковый путь. Все дороги будут отрезаны, а те, кто намеренно проникнет внутрь, будут казнены. Если дружественная соседняя страна пришла просить помощи, когда маршала нет на месте, лагерь Черного Железа обеспечит только защиту, максимум, они никогда не оставят свой пост ради мобилизации войск."

"Там находится пять тысяч солдат Лагеря Черного Железа, и если только это не сами боги, которые прибыли с неба, кто бы ни пришел, они никогда не смогут легко прорваться через барьер нашей Северо-Западной границы - я пока не беспокоюсь об этом, просто размышляю о том, какие действия они предпримут дальше."

Его голос был низким и мягким, и, казалось, был даже глубже, чем аромат вина, витавший в комнате. В ушах Чан Гэна зазвенело, он опустил голову, стараясь отогнать от себя отвлекающие мысли:

"Если бы это был я, я бы не выбрал этот момент, чтобы действовать против Великой Лян".

Взгляд Гу Юня остановился на сверкающем черном-зеленом камушке которым игрался Чан Гэн в своих бледных руках:

"Почему?"

Чан Гэн положил камушек на доску, раздался чистый звук.

"Потому что этого все еще недостаточно, - сказал он, - противоречия между Ифу и Его Величеством не достигли точки, напоминающей столкновения противоборствующих стихий, как огня и воды. Хотя он временно посадил вас под домашний арест в столице, Лагерь Черного Железа все еще не ослабел, оставаясь прочным, словно закаленный металл. В случае вторжения иностранных врагов император в любой момент вернет вас в строй. Конфликт между политическим режимом и военной силой, усилившийся в последние несколько лет, будет разрешен в одночасье, сети, что враги плели годами, будут разрушены."

После инцидента в экипаже в тот день, Чан Гэн внезапно стал более решительным перед Гу Юнем. Будь то семейные дела или политика, все его слова попадали прямо в яблочко без всякой пощады.

Гу Юня укололи слова "противоречие между политическим режимом и военной силой", пальцы, покрасневшие от кубка с горячим вином, замерли в воздухе. Это была рана, спрятанная глубоко под мирным фасадом Великой Лян.

У императора У-ди не было сына, и не было другого выхода, кроме как усыновить ребенка из своей родословной и передать ему титул наследного принца. Сколько бы люди ни хвалили его за ум, в конце концов, он был всего лишь человеком.

В последний момент жизни старик исполнил свое эгоистичное желание, передал военную власть, способную угрожать императору и командовать магистратами, своей самой любимой дочери, тем самым отделив военную власть от придворного режима.

Возможно, это стало самой большой неудачей императора У-ди за всю его жизнь. Если маршал был понятлив и доволен своим положением, а император имел большое сердце, то правитель и подданный могли жить в гармонии в течение одного поколения, но как насчет двух поколений? А трех поколений?

Внутри Гу Юнь полностью осознавал проблематику сложившейся ситуации…

Однажды противоречия между Эмблемой Черного Тигра и Печатью Императора уже не смогут быть согласованы. В конце концов, могло быть только два исхода: "некомпетентный правитель отрекся от престола" или "отложил лук, так как птиц больше нет".

"Я думаю, это попытка пронзить две цели за раз".

Чан Гэн поставил несколько камушков на доску.

"Если эти чужеземцы выведают, что отсутствие Ифу в лагере Черного Железа превратят войска в соломенное чучело, которым будет командовать Цзигулин, то нас ждут массивная атака, напоминающая кровожадных тигров".

"Так посчитает не только Западный регион, но и варвары на Севере и в Восточном море, которые бездействовали много лет. Но эта возможность очень мала, наиболее вероятным исходом было то, что северо-запад останется непроницаемым, генерал Хэ посадит в тюрьму губернатора Мэна, который сейчас держит Цзигулин..."

Взгляд Гу Юня наконец-то окрасился оттенком шока.

Чан Гэн встретил его взгляд полугорькой, полупечальной улыбкой:

"Ифу, не удивляйся, во всей Великой Лян не сыщется столь же тщательный и осведомленный человек в отношении тебя, чем я".

Гу Юнь: "..."

С таким молодым человеком, невосприимчивым ни к жесткой, ни к мягкой тактике было действительно трудно иметь дело; его нельзя было ругать, нельзя было бить, нельзя было убеждать или уговаривать, но через мгновение после того, как он ошалел, у Гу Юня внезапно появилась идея, он решительно разыграл свой "абсолютно бездумный, невероятно толстокожий" ход, наклонил голову и спросил с серьезным видом:

"Что? Ты сейчас флиртуешь со своим Ифу?"

Чан Гэн был застигнут врасплох, как и ожидалось, получив удар одним этим вопросом. Его большой белый рукав опрокинул чашу с водой на столе. Познавший множество побед маршал Гу не обратил внимания на эту маленький триумф. Он изящно взмахнул рукой:

"Продолжай".

Чан Гэн вскоре пришел в себя, хотя Гу Юнь только что напугал его до смерти, в то же время он почувствовал облегчение - даже если Небеса падут на землю, этот человек не утратит способности к сарказму.

"...Если бы я был на их месте, я бы использовал тяжелые войска, чтобы продолжать давить на границу Шелкового пути, особенно тяжелые доспехи и колесницы".

Чан Гэн добавил: "Постоянно угрожать лагерю Черного Железа, создавая впечатление, что они нападут в любой момент".

"Ифу не в армии, генерал будет максимум подвесным мостом, который будет висеть высоко, он определенно не будет брать на себя инициативу по мобилизации войск. С одной стороны, он отправит вам письмо, в то же время, он будет искать помощи в близлежащих районах. Это может быть Армия Обороны, а может быть гарнизон Центральных Равнин".

Гу Юнь поднял брови.

"Когда Лагерь Черного Железа обратился за помощью, это должно быть чрезвычайное происшествие, никто не будет рассматривать это как обычное дело, хотя Цзигулин был передан из Южной Границы, но всего за несколько месяцев, его престижа недостаточно, чтобы командовать всей страной, поэтому генерал, отвечающий за него, скорее всего, перепрыгнет через военное министерство и пошлет подкрепление."

Чан Гэн уставился на пеструю игральную доску.

"Но если я правильно помню, когда северные варвары напали на город Яньхуэй тогда, армия обороны северного пограничного города также была лично очищена ифу. Ты можешь сказать, что не специально разместил своих людей внутри, но боюсь, что те, кто использует сердце злодея для оценки поступка героя, не поверят в это".

"Но командующий решающими войсками Центральных равнин, генерал Цай по совпадению раньше был подчиненным Старого Маркиза. Таким образом, в пяти основных военных регионах Великой Лян, не говоря уже о юго-западном, где командует генерал Шэнь - везде стоят люди Ифу. В западном регионе был лагерь Черного Железа, совершенно беззаконный, даже посмевший посадить в тюрьму губернатора северо-запада; северная граница и гарнизон центральной равнины игнорировали приказ военного министерства о Цзигулине, как только лагерь Черного Железа просил помощи, они немедленно посылали войска по своему усмотрению."

Чан Гэн схватил горсть игральных камней и швырнул их на доску, раздался характерный глухой стук падающих фигур.

Остальное было понятно: император Ли Фэн, вероятно, все больше и больше понимал, что поступок Гу Юня по передаче Цзигулина был полностью "аферой". Тогда он будет использовать себя, чтобы оценить поступок Ифу, предполагая, что половина его нации уже находится в руках Аньдинхоу.

Это определенно заставит Императора задыхаться от ярости.

Взгляд Чан Гэна был бесконечно глубоким:

"Может быть, Ифу прислушается к моим идеям?"

Гу Юнь: "Говори".

Чан Гэн:

"Во-первых, немедленно пошлите Черного Орла передать письмо генералу Цай. Сообщите ему, что он не должен действовать самовольно без приказа. Даже если генерал Цай решил мобилизовать войска, он должен сначала отрегулировать строй, подготовить медикаменты и рационы. Если мы отправим сообщение прямо сейчас, возможно, оно еще успеет".

Гу Юнь сразу же задал вопрос: "Почему бы не отправить письмо в Северную Армию Обороны Пограничья?"

Чан Гэн ответил, выражение его лица не изменилось:

"Поскольку у Ифу есть только один Черный Орел, мы можем сделать только одну ставку в этой азартной игре".

"Учитывая тот факт, что даже такой человек, как я, может понять, что Северный Варвар, скорее всего, использует эту хаотичную возможность в своих интересах, я уверен, что генерал Хэ также поймет это, поэтому есть большая вероятность, что он не станет просить помощи у близлежащих подразделений, и обратиться к тому, которое находится дальше, и попросит помощи у гарнизона Центральных Равнин".

"После возвращения на северо-запад, Черный Орел должен посоветовать генералу Хэ не проявлять нетерпения, нет необходимости слушать приказ Цзигулин, но он определенно не должен сильно обижать губернатора северо-запада".

Гу Юнь: "В-третьих?"

"В-третьих", - медленно сказал Чан Гэн. "Я хочу попросить Ифу использовать этот момент, пока новости со стороны Шелкового Пути еще не достигли столицы, чтобы найти причину для правильной передачи Маршальской Печати императору. Четко выразите, что больше не будете вмешиваться в военные дела, в то же время тесно общайтесь с императором, вам достаточно сказать, что безопасность северо-запада имеет огромное значение, перед уходом вы уже все объяснили своим подчиненным - без маршальской печати командующие трех фракций не имеют права действовать необдуманно в любой ситуации. Северо-Западные войска не могут лишиться своего лидера даже на один день, и попросят Императора найти кого-нибудь, кто сможет занять это место

как можно скорее".

Сделав шаг назад, избегая острой грани, он удержал Хэ Жун Хуэя от совершения правонарушения.

На самом деле Чан Гэн все еще хотел сказать: "Это не лучший план, он может быть использован только для спасения побегов, но не для исцеления корня".

Однако инстинкт подсказывал ему, что Гу Юнь не захочет услышать эти слова, поэтому он проглотил их обратно.

Гу Юнь долго молчал, услышав это.

Вдруг его мысли унеслись далеко-далеко, и он не мог не вспомнить о ребенке, которого он подобрал из волчьей пасти в метель, белого, как снег, в том году.

Тогда Шэнь И соврал Чан Гэну, что это было просто совпадение. Но на самом деле это было не так.

В то время у них уже были свои люди на Северной границе. После того, как Гу Юнь принял королевский указ, он сначала нашел Сю Нян. Обнаружив ее связь с варварами, он решил не действовать, чтобы не влиять на общую картину событий.

Гу Юнь тогда был еще молод, и его методы решения проблем были более или менее незрелыми. Только бросив взгляд на варвара, он забыл о приказе бывшего императора быстро вернуться в столицу после поиска маленького принца, по неосторожности позволив Чан Гэну выбежать за городские ворота. Только после этого он поспешил за ним, а Шэнь И в панике погнался за ним.

Даже когда Гу Юнь закрывал глаза, он все еще мог ясно видеть образ Чан Гэна в то время - маленький, покрытый ранами, тощий и нагой, посреди снега и волков, он каким-то чудом продержался до их прихода.

Гу Юнь завернул его в свою верхнюю одежду, он был достаточно легким, чтобы нести его одной рукой. Он чувствовал себя так, словно держал маленькую умирающую птичку, боясь задушить ее даже при малейшем усилии.

Время текло неумолимо, как вода, стоило ему на мгновение отвести взгляд, как мальчик уже вырос.

Чан Гэн увидел, что тот долго молчит, не отвечая, и не мог не спросить:

"Ифу?"

Гу Юнь слегка наклонил голову, его выражение лица под светом лампы на мгновение показалось нежным. Сердце Чан Гэна учащенно забилось.

Возможно, это была кровь, которую Чан Гэн вырвал, когда его гнев вышел из-под контроля, или из-за беспорядка, который произошел в следующие несколько дней, короче говоря, хотя Гу Юнь чувствовал, что дело было смешным, беспомощным и хлопотным одновременно, но вопреки его представлениям, он был не настолько зол, как он ожидал.

Гу Юнь сказал: "Я понял, ты должен пойти отдохнуть, уже позно".

Чан Гэн, услышав его приказ, сразу же встал, чтобы уйти.

Гу Юнь: "...Однако."

Он опустил глаза и, казалось, немного колебался:

"В тот раз ты сказал мне, что можешь сделать все, что я захочу. Это правда?"

Пальцы Чан Гэна, которые первоначально собирались открыть дверь, повисли в воздухе, слегка сжавшись.

Гу Юнь:

"Я не хочу, чтобы ты уходил далеко, я также не хочу, чтобы ты заставлял себя. Ифу только хочет, чтобы ты был счастлив и благополучен".

Чан Гэн на мгновение замер, а затем, не говоря ни слова, убежал.

Гу Юнь небрежно взял оставшуюся половину бутылки вина, проверил температуру и сделал глоток:

"Чертяка, неужели ты думаешь, что я не могу справиться с тобой?"

Глава 53

Когда Чан Гэн пришел к Гу Юню, его шаги были уверенными, все было в порядке, казалось, что весь мир находится в его руках.

Уходя, он превратился в бобовую пасту в форме человека, не зная с какой ноги сделать шаг, убегая сквозь открытую дверь.

В темной ночи, где тепло сменялось холодом, дыхание, вырывавшееся из его груди, напоминало бушующее пламя.

Чан Гэн в панике бежал обратно в свой двор, перевел дух и прислонился лбом к марионетке для тренировки во дворе.

По прошествии многих лет эта железная марионетка уже вышла из строя и не могла больше использоваться. Просто Чан Гэн не хотел выбрасывать ее, поэтому он позволил ей остаться во дворе в качестве украшения для развешивания фонарей.

Ее холодная железная поверхность вскоре остудила горящую плоть Чан Гэна. Он смотрел на этого здоровяка, перебирая старые воспоминания о своей юности.

Он помнил, как каждый день он давал марионетке корзину с завтраком, а потом один мальчик и одна марионетка с нетерпением бежали во двор Гу Юня, слушая его бесконечные речи, текущие беспорядочно с севера на юг.

А когда они готовились ко дню рождения Гу Юня, то обматывали всю марионетку нелепыми лентами и шелками, а потом давали ей миску с лапшой, которая совсем не выглядела аппетитной, чтобы поздравить того человека с днем рождения...

Подумав об этом, Чан Гэн не мог не улыбнуться: все его радостные и теплые воспоминания были связаны с Гу Юнем.

Чан Гэн повесил лампу на руку марионетки, а затем ласково похлопал по ее спине.

Вспомнив две фразы Гу Юня, он вздохнул, его глаза потемнели.

Он предполагал, что Гу Юнь будет в ярости, или, возможно, он будет неоднократно пытаться переубедить его. Но он никак не ожидал, что Гу Юнь поведет себя именно так.

Гу Юнь четко изложил свое мнение в спокойной манере: "Я все еще твой Ифу, я все еще люблю тебя больше всех, независимо от того, что ты думаешь внутри, для меня все будет как прежде. Я прощу любую твою обиду, все твои слова, я не приму их близко к сердцу. Я не могу учесть твои желания, которые идут вразрез с обычным порядком, но я также верю, что однажды ты вернешься на правильный путь".

Чан Гэн начертал на своем теле "отринь желания"*, а Гу Юнь в ответ встал в позицию "тверд как камень, совершенно неподвижен".

.

"Лекарство содержит три части яда, когда нет большой нужды, Ифу не следует принимать его."

Гу Юнь дал ему совершенно неуместный ответ:

"Мм, хорошо, хорошо, что ты принес его. Вода здесь очень хорошая, иди же, отмокнем, чтобы расслабиться".

Чан Гэн: "..."

Он больше не хотел рассуждать с ним.

"Император уже получил донесение с Северо-Западной границы. Все в безопасности, можете не сомневаться".

Гу Юнь медленно кивнул:

"Мм - ты уже пришел сюда, ты не собираешься понежиться некоторое время со мной?"

"...Нет", - сказал Чан Гэн с ледяным выражением лица. "Пусть Ифу наслаждается один".

Гу Юнь разочарованно прищелкнул языком, затем, не стесняясь Чан Гэна, почувствовав, что стесняться нечего, спокойно разделся и зашел в воду.

Чан Гэн был застигнут врасплох и быстро отвел взгляд. Не найдя места, куда можно было бы устремить взгляд, он схватил кубок с вином и сделал тайный глоток.

Только после того, как он коснулся его губами, он вспомнил - это был кубок Гу Юня!

Он неловко оступился и чуть не опрокинул маленький столик. Он сухо сказал:

"Я пришел только чтобы сообщить новости, и теперь, когда Ифу знает, я… Мне нужно позаботиться о некоторых вещах, поэтому я уйду".

"Сяо Чан Гэн."

Гу Юнь позвал его, отложив в сторону монокль, который уже запотевал от горячего пара, его линия зрения была немного расфокусирована, но он все еще был похож на короля дракона, повелевающего водой, опираясь на край купальни, он небрежно сказал:

"Мы оба мужчины, у меня есть то, что есть у тебя, то, чего нет у тебя, нет и у меня, в этом нет ничего нового".

Чан Гэн затаил дыхание и наконец поднял взгляд. Фигура Гу Юня была немного нечеткой, но шрамы поражали воображение. Один из них пересекал его грудь под шеей, из-за чего верхняя часть его тела выглядела так, будто его разделили на две части, а затем снова сшили.

Гу Юнь прекрасно понимал: когда речь идет об определенных вещах, чем больше избегания проблемы, чем больше табу, тем сильнее это пьянит и манит.

Поэтому он откровенно и великодушно позволил Чан Гэну хорошо рассмотреть его тело - ведь на самом деле там не было ничего хорошего.

"Все испытывают глубокие чувства к своим родителям, не только ты, но и я", - сказал Гу Юнь.

"Мой отец был словно дикое животное. Он только и умел, что травить меня группой железных марионеток, ради своего развлечения. Первым, кто взял меня за руку и научил писать, был бывший император. Первым, кто уговорил меня принять лекарство и дал мне после этого засахаренные фрукты, тоже был бывший император".

"Когда я был молод, мне казалось, что он единственный, кто когда-либо любил меня. Иногда, когда подобное чувство становилось слишком глубоким, оно могло породить некоторые иллюзии. Но после того, как этот период пройдет, все будет в порядке. Но чем больше ты позволишь этому чувству отягощать твое сердце, тем больше ты будешь чувствовать себя переполненным, и тем больше оно будет опутывать тебя".

Чан Гэн открыл было рот, но Гу Юнь, прикрываясь глухотой, проигнорировал все, что он мог сказать, и продолжил:

"Ифу знает, что ты хороший мальчик, но слишком легко обременяешь себя. Отпусти все это, поживи со мной здесь два дня. Жить целыми днями как старый монах, что толку? Здесь столько красивых пейзажей, бесчисленное множество интересных вещей, которые нужно пережить, не будь таким упрямым."

Глава 54 - Неожиданная перемена

Однако прошло так много дней и ночей, так много кошмаров и грязи, которые можно было выдержать, только произнося имя Гу Юня. Ему неоднократно приходилось "пить яд, чтобы утолить жажду" - теперь уже слишком поздно молиться.

_____

Чан Гэн долго стоял неподвижно, потом шагнул вперед к краю горячего источника и медленно опустился на колени, внимательно рассматривая массу шрамов и ран на теле Гу Юня.

С годами он привык к тому, что Кость Нечистоты будила его посреди ночи, и каждый раз он думал о Гу Юне.

Чан Гэн с детства предпочитал спокойствие. В то время ему часто казалось, что с этим слишком живым Ифу невозможно договориться. Позже, когда он размышлял все больше и больше, у него вдруг возник странный вопрос: Гу Юнь... как он мог стать таким человеком?

Если подумать, он был единственным сыном старого маркиза и первой принцессы, он должен был быть самым высокомерным дворянином из всех, настолько ценным и престижным мог быть его статус.

Он внезапно потерял зрение и слух, когда был маленьким ребенком, и кнут отца заставил его бежать вперед. Не успевшие полностью вырасти крылья были изорваны травмами, и ему даже пришлось пережить потерю матери и отца.

Былая слава Лагеря Черного Железа теперь обернулась невероятным мраком, оказавшись запертым глубоко внутри запретного дворца... если человек в юном возрасте получает слишком много повреждений, то даже если он не становится холодным и негативным, то, по крайней мере, не становится таким фривольным.

Чан Гэн лично испытал это на себе.

Иногда ему было трудно представить, сколько слоев ран должно быть наложено, чтобы отточить такого человека?

Чан Гэн вдруг почувствовал невероятную злость - почему ему довелось родиться лишь на десять лет позже, не имея возможности крепко держать маленькую детскую руку Гу Юня среди терний со всех сторон?

По одной этой причине ему казалось, что он будет завидовать Шэнь И всю свою жизнь.

Словно дьявол ослепил его глаза, он двинулся вперед, откинул длинные мокрые волосы Гу Юня, разбросанные во все стороны, осторожно и нерешительно коснулся шрама, рассекающего его грудь.

"Эй..."

Гу Юнь почувствовал, что его кожу покалывает от прикосновения, и быстро отодвинулся, чтобы укрыться:

"Я пытаюсь рассуждать с тобой здраво, как получилось, что ты начал распускать руки?"

Чан Гэн заговорил, его голос был хриплым: "Откуда это у Ифу?"

Этот глухой человек не мог его услышать. Чан Гэн поймал его руку и снова написал это на его ладони.

Гу Юнь был ошеломлен и не мог вспомнить.

Чан Гэн вытер туман с монокля и поднес его к носу Гу Юня. Он пристально посмотрел ему в глаза и сказал на языке жестов:

"Ифу, может ли каждый из нас честно признаться друг другу в одной вещи?"

Гу Юнь нахмурился.

Чан Гэн:

"Ты сказал, что испытываешь глубокие чувства к бывшему императору, но хотел бы ты поцеловать его, обнять его и провести в близости с ним всю жизнь?"

Гу Юнь был шокирован:

"Что?"

Он не мог не вспомнить старое иссохшее лицо бывшего императора, всегда покрытое слоями невзгод, и почувствовал, как по всему телу побежали мурашки.

"Хорошо, ты уже ответил, моя очередь".

Чан Гэн с чистым сердцем сказал: "А я хочу".

Гу Юнь: "..."

Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять смысл слов Чан Гэна "я хочу". Первая волна мурашек еще не успела утихнуть, как уже возникла следующая, а волосы встали дыбом, как у ежа.

"Не было ни одной минуты, когда бы я не хотел этого, даже во сне, и особенно сейчас... есть еще несколько вещей, которые я хочу, но я боюсь, что они только замарают уши Ифу, я не буду их упоминать".

Чан Гэн закрыл глаза, больше не глядя на Гу Юня, продолжая говорить:

"Если бы я не погрузился в это так глубоко, как бы я мог быть достоин слов "поддался безумию?"

Гу Юнь надолго замолчал и только через некоторое время смог ответить, его голос был сухим:

"...ты должен пойти и почитать больше Священных Писаний с монахами".

Чан Гэн:

"Было бы здорово, если бы ты сказал мне эти слова пять лет назад, возможно, я смог бы отпустить ситуацию, и то, что произошло сегодня, не случилось бы".

Однако прошло так много дней и ночей, так много кошмаров и грязи, которые можно было выдержать, только произнося имя Гу Юня. Ему неоднократно приходилось "пить яд, чтобы утолить жажду" - теперь уже слишком поздно молиться.

Маркиз Гу, который был медлительным и всегда отставал на полшага. Он все еще не пришел в себя, шокированно думая в душе:

"А я-то полагал, что ты всего лишь маленький сопляк, у которого пена от молока на губах не обсохла!"

"Тогда мой следующий вопрос", - Чан Гэн плотно закрыл глаза. "Ифу считает меня отвратительным?"

Гу Юнь снова долго молчал. Ресницы Чан Гэна яростно затрепетали, обе его руки непроизвольно сжались вместе в рукавах - физическая реакция Гу Юня была безошибочной, очевидный дискомфорт ясно проявился в мурашках на его коже.

Гу Юнь мог понять его сердце, но, возможно, он никогда не поймет его желаний.

Чан Гэн услышал шум воды. Гу Юнь подошел к краю источника и оделся.

Он вздохнул, протянул руку и похлопал Чан Гэна по плечу, спокойно выдав уклончивый ответ:

"Ты же знаешь, что это невозможно".

Губы Чан Гэна слегка скривились, возможно, он хотел изобразить легкомысленную улыбку, но у него ничего не получилось, он смог ответить только шепотом:

"Я знаю, я не буду усложнять жизнь Ифу".

Гу Юнь сел рядом с ним, и некоторое время он чувствовал, что стал немного медленнее и собирался заговорить.

Вдруг он почувствовал, что необычайно резкий ветер рванулся вперед, целясь ему в спину. В чашке, которую Чан Гэн поставил сбоку, сверкнула острая бритва. Гу Юнь не успел среагировать, как Чан Гэн уже бросился к нему.

Чан Гэн схватил его и перекатился в сторону, его руки сжались. В то же время острый нос Гу Юня уловил слабый запах крови.

Стрела с белым паром, который еще не успел распространиться по хвосту, пролетела мимо Чан Гэна и разорвала его длинные рукава, обнажив израненную плоть. Чан Гэн посмотрел вверх. За пределами тихого горячего источника промелькнул резкий металлический цвет: это был 'Легкий Доспех'!

До горячих источников и Северного лагеря было всего пять миль, даже не нужно было торопить лошадь, они бы добрались за мгновение. Откуда взялся этот убийца?

Убийца не преуспел в своем первом шаге, но все же он не сдавался. Тяжелый закат опустился на запад, убийца, только что выпустивший стрелу, перепрыгнул через стену двора.

Из-под его ног вырвался белый пар, и, словно молния, он в мгновение ока появился перед ними. Гу Юнь оттолкнул Чан Гэна в сторону, протянул руку и вытащил стальной меч из-под маленького столика, где стояло вино, и мгновенно сделал два движения в сторону убийцы.

Навыки Гу Юня были отточены в схватках с железными марионетками. Несмотря на то, что легкие доспехи жгли Цзылюцзинь, он не обращал на них внимания. Однако после двух движений Гу Юнь внезапно отступил назад - он был шокирован тем, что его рука дрожала, перегруженная тяжестью стального меча.

Чан Гэн с первого взгляда понял, что что-то не так. Он потянулся к нему и схватил его за запястье, одолжив меч в руке, яростно и точно ударил убийцу в челюсть. Кончик меча прямо пробил железную маску убийцы, хлынула кровь.

Чан Гэн не смотрел на него. Его пальцы сразу же нащупали пульс Гу Юня, и он произнес низким тоном:

"Кто-то отравил тебя".

Грудь Гу Юня онемела, сердце бешено колотилось внутри. Он издал стон, на мгновение потеряв способность дышать. Ощущение онемения быстро распространилось на все его конечности, заставив даже такого человека, как он, который не мог видеть и слышать, сильно напрячься.

"Ничего страшного", - задыхался Гу Юнь. "Боюсь, что это еще не конец, ты..."

Его уста едва замолчали, когда дюжина легких доспехов появилась на верху стены. В то же время солдаты, охраняющие снаружи, тоже насторожились и бросились вперед.

Невозможно было сказать, что творилось в головах этих убийц. Они не сбежали даже после неудачной попытки, продолжая вступать в схватку со стражниками.

Охранники поместья маркиза были солдатами, прошедшими поле боя, их нельзя было сравнить с обычной домашней охраной, они наступали и отступали с точностью, были чрезвычайно храбры. Чан Гэн взглянул на поле боя, которое полностью накренилось на одну сторону, и помог Гу Юню отойти в сторону:

"Ифу..."

Гу Юнь поднес палец к губам и похлопал его по плечу, он осторожно взял его раненую руку и сказал, чтобы он сначала позаботился о себе.

Чан Гэн не обратил на это внимания, опустился на колени с одной стороны и схватил Гу Юня за запястье. В этот момент его пульс вернулся в норму. Чан Гэн попытался успокоить свой разум, вспомнив, что Гу Юнь сам походил на банку с ядом, а его сопротивляемость лекарствам была намного сильнее, чем у обычного человека.

Не так-то просто будет полностью сбить его с ног. Возможно, именно сейчас, когда он провел время в горячей воде, действие яда возобладало над его телом.

В это время во дворе раздался громкий шум. Вся горная деревня содрогнулась. Даже полумертвый Гу Юнь смог его услышать.

Прошло всего мгновение, а убийцы уже были побеждены хорошо обученными семейными охранниками. Когда командир приказал арестовать их, все убийцы одновременно проткнули золотую коробку на своих легких доспехах и взорвались!

Гу Юнь сузил свои не очень полезные глаза, понизив голос:

"Солдаты-самоубийцы..."

Командир приказал людям потушить огонь, подбежав к Гу Юню:

"Ваш подчиненный некомпетентен, маркиз и Его Высочество, пожалуйста, скорее покиньте это место".

Гу Юнь ничего не ответил, казалось, что его мысли все еще были где-то далеко.

На какое-то время его старые воспоминания, давно потускневшие с годами, были жестоко вырваны, его кровь бежала, как вода, обнажая клыки, злобно всплескивая перед ним - чем глубже во времени что-то было, тем яснее оно становилось.

…В тот год свирепый ветер был охвачен убийственными намерениями, черные кандалы закрывали глаза, вблизи и вдали виднелись увядшие и унылые пастбища, стаи стервятников вились на лошадях среди высокой травы, стоило сделать несколько шагов, чтобы приземлиться на белые кости, все еще отмеченные отпечатками зубов зверей.

Маленький Гу Юнь, еще не достигший роста стола, был наказан старым маркизом за ничтожную ошибку. Он должен был стоять внутри лагеря, и ему не разрешалось завтракать. Любой проходящий мимо солдат не мог удержаться от смеха, когда видел его, что вызывало слезы мальчика, чья гордость была огромной с самого раннего возраста, и он скорее умрет, чем позволит ей упасть.

В то время война утихла, дань Цзилюцзиня от 18 племен уже поступила в государственную казну, Богине был присвоен статус Королевской Супруги. Все должно было быть мирно...

Вдруг сбоку от маленького Гу Юня без предупреждения упал патрульный стражник. Он был одет в тяжелые доспехи, на его теле не было никаких повреждений. Затем стражники в его лагере стали падать один за другим, снаружи доносились звуки драки и крики. Маленький Гу Юнь никогда раньше не сталкивался с такой ужасающей сценой.

Мгновенно оцепенев от страха, он инстинктивно захотел найти оружие. Но он был слишком мал, даже двумя руками он не мог поднять самый легкий меч.

Люди, нападавшие в тот день, были группой воинов-самоубийц, одетых в легкие доспехи. Они действовали стремительно, как ветер, налетая, как демоны. Один из воинов, который только что насмехался над ним, с трудом поднялся, как умирающая птица, и защитил маленького Гу Юня своим телом.

Он и сейчас отчетливо помнил эту картину: широко раскрыв глаза, он смотрел на солдат, похожих на скот, ожидающий убоя, и все они один за другим падали в кучу плоти и крови. Он почувствовал, как что-то ударило его в спину, боль заставила его сердце сжаться.

Однако вскоре боль утихла. Постепенно ему стало казаться, что все его конечности отрезаны от тела, все звуки и цвета в окружающем мире исчезли, все померкло. Сознание, которое вскоре должно было рассеяться, и колотящееся сердце, которое, казалось, разрывало его грудь, сплелись вместе, он не мог дышать...

Он вспомнил, что и в полубессознательном состоянии слышал тот самый сотрясающий землю шум - прибыла принцесса, и те люди взорвали себя своими доспехами.

Чан Гэн схватил его за плечо:

"Ифу!"

Взгляд Гу Юня, совершенно не сосредоточенный, наконец, немного сконцентрировался, он пробормотал:

"Есть ли татуировка в виде головы волка на телах, которые еще не были сожжены?"

Чан Гэн: "Что?"

Командир был поражен и внезапно поднял голову. Что касается этого вопроса, охранники семьи Гу имели гораздо более глубокое впечатление по сравнению с Гу Юнем, который в то время был еще ребенком:

"Маркиз хочет сказать..."

"Когда пожар будет потушен, пойди и проверь", - сказал Гу Юнь с пустым выражением лица.

"Также человек, который использовал яд..."

Чувствуя, что действие наркотика в его теле постепенно ослабевает, он, опираясь на руку Чан Гэна, встал.

Чан Гэн был шокирован тем, что его рука была холодной, как у трупа, но Гу Юнь мгновенно отпустил его руку, казалось, что он не хотел вступать в контакт с каким-либо человеком.

Гу Юнь бездушно шагнул вперед. Его монокль разбился за мгновение до этого, его глаза слабо различали что-то вокруг, в результате чего он чуть не упал в воду горячего источника.

Чан Гэн редко когда становился таким неуравновешенным, он мгновенно вскочил, обхватил Гу Юня сзади и проводил его до самой комнаты. Дух Гу Юня улетучился, он не избежал его хватки.

Чан Гэн помог ему войти в комнату, натянув на него тонкое одеяло. Он хотел еще раз проверить его пульс, как вдруг Гу Юнь сказал:

"Дай мне лекарство".

Чан Гэн нахмурился:

"Нет, внутри твоего тела все еще есть..."

Цвет лица Гу Юня стал отбеливающим, он повысил тон голоса:

"Я сказал, принеси мне лекарство".

Чан Гэн был поражен, инстинктивно понимая, что Гу Юнь сейчас действительно зол.

Тихий вздох убийственного намерения просочился наружу, тирания тысяч железных доспехов вплелась в пару слепых глаз Гу Юня. На какое-то время этот красавец стал похож на пробудившуюся статую демона, но лишь на мгновение.

Гу Юнь быстро пришел в себя, выражение его лица смягчилось. Он осмотрелся и похлопал Чан Гэна по руке:

"Сначала займись своей раной, а потом помоги мне принять лекарство - или ты больше меня не слушаешь, а?"

Чан Гэн на мгновение замолчал, а затем, повернувшись, чтобы уйти, ударил кулаком по столбу у двери. В это время на ярко освещенную столицу без предупреждения надвигалась гораздо более сильная буря.

Ночью, в узком переулке, худощавый пожилой человек наконец взглянул на свое предсмертное письмо на столе, а затем повесился на балке дома, завершив свою уже увядшую жизнь в утреннем свете.

Поскольку его сердце было в смятении, Гу Юнь забыл приказать командиру стражи остановить слухи. Горячие источники и Северный лагерь можно было считать почти соседями, слова быстро разлетелись, как на крыльях.

Тан Хунфэй - командир Северного лагеря, расположенного в пригороде столицы, - раньше принадлежал к старой фракции Железного Батальона.

Услышав, что на его маршала было совершено покушение прямо на этой важнейшей территории, прямо под его наблюдением, он пришел в ярость и лично возглавил одно из отделений лагеря для проведения тщательного расследования.

Никто не смог бы скрыть столь крупное происшествие. В мгновение ока новости о Гу Юне разлетелись по всему миру, и это было только начало.

На следующий день Гу Юнь вновь обрел зрение и слух. Когда он вспомнил о своей ошибке, было уже поздно - Тан Хунфэй со своими людьми ворвался в столицу.

Находящийся в глубоком замешательстве мэр был вынужден по приказу генерала Тана сдать столицу и провести расследование в отношении всех подозрительных лиц, прибывших извне.

Гонец, посланный Гу Юнем, чтобы оттащить Тан Хунфэя, только что сошел с коня, а неожиданный человек уже принес предсмертное письмо и забил в барабан.

Гонец не осмелился войти в усадьбу мэра, он мог только послать кого-нибудь сообщить об этом. Кто бы мог ожидать, что в этом месте уже царит невероятный хаос, и только после долгого ожидания кто-то наконец привел его внутрь.

Но прежде чем он успел заговорить, командир Северного лагеря Тан Хунфэй резко встал, его глаза, казалось, хотели взорваться, от одного удара его руки треснул стол, отчего шляпа мэра Чжу, сидевшего на его стороне, чуть не упала от страха. Тан Хунфэй:

"Кто ты? Повтори!"

Мужчина средних лет, держа обеими руками предсмертное письмо, четко выговаривал каждое слово:

"Этот крестьянин - владелец кондитерской в восточном пригороде. В нашей семье есть старый приемный отец, который изначально служил при императоре Юань Хэ - евнух У Хэ."

"Много лет назад, чтобы избежать несчастья, он нашел кого-то, кто должен был умереть вместо него. К счастью, ему удалось бежать из дворца. С тех пор он скрывался среди простых людей. Но даже спустя более десяти лет его все равно обнаружили люди с дурными намерениями, и, чтобы не привлекать семью, он покончил с собой прошлой ночью".

"Этот крестьянин ничтожен, как насекомое, хрупок, как травинка, моя ничтожная жизнь не стоит упоминания. Но даже несмотря на это, мой покойный отец оставил после себя наставления, чтобы я вывел эту ужасающую несправедливость на свет, чтобы весь мир увидел!"

Мэр Чжу Хэн инстинктивно понял, что это будет невероятно важный вопрос, он поспешно крикнул:

"Как вы смеете говорить глупости! В том году евнух У Хэ вскоре был заперт в тюрьме за преступление - причинение вреда Третьему Принцу, а затем был казнен. Вы обвиняете Уголовную Палату в том, что они выдвинули против него ложное обвинение?"

Мужчина склонил голову к земле и ответил:

"У этого крестьянина хранится предсмертное письмо, написанное лично моим отцом перед смертью. Сейчас, когда я пришел сюда, чтобы увидеть вас, в моих словах нет ни малейшего намека на нечестность!"

В те времена евнух У Хэ брал взятки, словно сошел с ума, вступив в союз с нелюбимой супругой, чтобы подстроить смерть Третьего принца. Этот вопрос в свое время стал животрепещущей темой, а поскольку в нем был замешан Гу Юнь, который в то время еще находился во дворце, подчиненные из старой фракции Лагеря Черного Железа желали только одного - разрезать старого безмозглого евнуха на куски.

Выражение лица Тан Хунфэя потемнело:

"Господин Чжу, давайте послушаем, что он скажет".

Посланник Гу Юня инстинктивно почувствовал, что что-то вот-вот разразится, вспомнив наставление "не позволять Тан Хунфэю создавать проблемы" перед его отъездом, он тут же принял решение:

"Генерал Тан, маркиз просил вас немедленно вернуться в лагерь".

Чжу Хэн мгновенно последовал его примеру:

"Да, генерал Тань, пожалуйста, возвращайтесь первым. Если есть какая-либо информация о тех преступниках, я немедленно пошлю кого-нибудь сообщить генералу..."

В этот момент мужчина средних лет, стоявший на коленях, вдруг заговорил:

"Этот крестьянин хочет обвинить бывшего императора Юань Хэ, поскольку он был околдован злобной супругой из северных варваров, использовавшей коварную тактику, чтобы навредить верным подданным…"

Глава 55 - Великое бедствие

Все были ошеломлены.

Спустя долгое время гонец наконец вспомнил о своей миссии в этой поездке, он резко сказал:

"Генерал Тан, Аньдинхоу..."

"Заткнись!"

Тан Хунфэй внезапно громко закричал, сверкнув своей парой бычьих глаз, больших, как колокол, затем повернулся к человеку, стоявшему на коленях в зале. На какое-то время его горло сжалось, и каждый волосок на его теле разом встал дыбом:

"Что ты сказал? Говори конкретнее - о каких верных подданых идет речь ?"

Мужчина средних лет выпрямился, его лицо было бледным и болезненным, выглядело довольно жалким, но в нем чувствовалась неописуемая решимость:

"Двадцать лет назад Северные племена были опустошены стихийным бедствием. Честолюбие Короля Волков было задето, и он мобилизовал войска, чтобы вторгнуться к нам. С помощью сил Лагеря Черного Железа старый маркиз стабилизировал Северную границу, заставив волков склонить головы в поражении, отправив своих в качестве дани и сестер-богинь ко двору Великой Лян. Бывший император Юань Хэ взял старшую сестру в супруги, даровав младшей титул Цзюнь Чжу*, вошедшей во дворец, чтобы служить и ждать свадьбы с членом королевской родословной."

[*Тот же титул, что и Цзюнь Ван, но для женщин.]

"Но эти две демонические женщины вынашивали злые намерения. Сначала они подделали фальшивые письма о том, что старый маркиз поддерживал связь с Королем Волков туда и обратно, обвиняя его в угрозе восемнадцати племенам после окончания войны, втихую забирая и храня Цзылюцзинь для себя. Затем они использовали темные искусства, чтобы проникнуть к бывшему императору, день и ночь создавая разлад в дружбе между правителем и подданным..."

Услышав эти несколько предложений, мэр Чжу, казалось, хотел взорваться от гнева, он мгновенно закричал:

"Люди! Немедленно схватите этого невежественного крестьянина, посмевшего унизить бывшего императора!"

Глаза Тан Хунфэя чуть не треснули: "Посмотрим, кто посмеет это сделать!"

Как только он зарычал, ряды воинов Северного Лагеря, стоящие рядом с ним, в унисон выхватили свое оружие, их мечи блестели как снег, узоры свирепых зверей на рукоятках, казалось, хотели ожить и сожрать все вокруг.

Лицо Чжу Хэна стало бледно-зеленым, и, собрав последние капли мужества, присущие ученому, его голос задрожал:

"Тан Хунфэй, ты хочешь восстать?"

Тан Хунфэй фыркнул, повернулся и сошел с каменных ступеней, пройдя прямо перед мужчиной средних лет. Он уперся своим большим мечом в землю, возвышаясь, как железная башня, и продолжил:

"Продолжай, что случилось потом?"

Мужчина сказал:

"Генерал все еще помнит, что в тот год, когда юный маркиз был еще ребенком, и дома не было никого, кто бы мог о нем позаботиться, после того, как была улажена ситуация на границе, старый маркиз обсудил с принцессой, чтобы она взяла его в гарнизон".

Глаза Тан Хунфэя вспыхнули. В нескольких словах ушедшие воспоминания были вызваны из затухающего потока времени. Он все еще ясно помнил, что ныне известный маршал Гу был беспокойным ребенком, не больше и не меньше, не было такого хаоса, который он не мог бы устроить, никого не боялся.

У старого маркиза и первой принцессы не было других старших, которые могли бы воспитать его вместо них, и, видя, что он вот-вот станет совсем бесконтрольным, им ничего не оставалось, как взять его с собой.

Тан Хунфэй: "Да, это правда".

Мужчина средних лет сказал:

"Злая женщина воспользовалась случаем, чтобы очернить старого маркиза, сказав, что раз уж он взял с собой единственного сына, то непременно замышляет что-то грандиозное, что, возможно, он собирается разделить страну на Восток и Запад и править наряду с императором".

"Император Юань Хэ был околдован ее чарами, невероятно ненавидя старого маркиза Гу, но в то же время опасаясь лагеря Черного Железа, который мог довести Северного Варвара до разорения всего с тридцатью железными кавалеристами. Он был в растерянности, что делать".

Тан Хунфэй: "Абсурд!"

Выражение лица мужчины средних лет не изменилось, он продолжал говорить:

"В то время демоническая женщина и еще один предатель вместе разработали гнусный план, приказав моему покойному приемному отцу - евнуху У - использовать предлог награждения армии, доставить тридцать солдат-смертников и двух человек, хорошо владеющих темными искусствами, на Северную границу, смешаться внутри гарнизона и совершить убийство."

"Чтобы их план не был раскрыт в будущем, они специально приказали солдатам-смертникам вытатуировать на груди волчью голову, выдавая себя за варваров".

Дыхание Тан Хунфэя становилось все тяжелее и тяжелее.

В тот год тридцать солдат-смертников влились в гарнизон без предупреждения, казалось, что они свалились с неба. Сначала они использовали подпольную тактику, подмешивая в еду и питье порошкообразный препарат, от которого немели конечности, затем переоделись в легкие доспехи и совершили внезапное нападение.

Поскольку их солдаты привыкли к тому, что каждый день мимо проносится кавалерия в легких доспехах, они на мгновение оказались не готовы...

Тан Хунфэй пробормотал:

"Верно, все, что ты сказал, верно. В те времена я был всего лишь маленьким генералом, а солдат-смертников в легких доспехах было всего тридцать человек".

Старый маркиз использовал тридцать тяжелых доспехов, чтобы уничтожить восемнадцать племен, демоническая женщина вернула ему тридцать легких доспехов, заставив непобедимый лагерь Черного Железа пошатнуться, даже ранив единственного наследника маркиза Гу.

Тан Хунфэй внезапно рассмеялся:

"Это самый позорный поступок для лагеря Черного Железа. Я до сих пор помню, как в то время старый маркиз ушел из лагеря на патрулирование, Ее Высочество принцесса чувствовала себя нехорошо, поэтому не принимала пищу. Если бы не это, то, возможно, в тот день маленький маркиз был бы не единственным пострадавшим, не так ли?"

Командир Северного лагеря яростно ударил своим длинным мечом по земле, толстый каменный пол треснул от удара:

"В порыве гнева принцесса заявила, что в нашем лагере есть шпионы, более десяти наших братьев, отвечающих за оборону гарнизона Северной границы, не смогли избежать этого преступления, они были невиновны, но логика говорила об обратном, не имея возможности объясниться, они могли только снять свои доспехи, один за другим возвращаясь в столицу для наказания...".

"Спустя столько лет я все еще молча ненавидел ее, ибо думал, что она потеряла рассудок от любви к сыну... Оказалось, что это действительно так..."

Когда Тан Хунфэй все узнал, его слезы пролились без предупреждения. Он не вытирал их и не захлебывался. Он оставался неподвижным, стоял, как железная башня, и хрипел, как будто ему было очень больно.

Чжу Хэн был ошеломлен слезами темнолицего адского короля. На какое-то время даже его сердце, переполненное гневом, словно что-то кольнуло, и раздражение медленно улетучилось.

Мэр Чжу не мог не смягчить свой тон голоса и сказал:

"Этот вопрос имеет большое значение, в нем участвуют многие стороны. Было бы несправедливо выслушивать только одну сторону истории от этого человека, генерал Тан должен быть осторожен".

Тан Хунфэй пришел в себя. По правде говоря, он уже верил в это на семьдесят-восемьдесят процентов, никто не знал больше о непробиваемой обороне лагеря Черного Железа, чем Тан Хунфэй, которому в том году поручили охрану гарнизона Северного рубежа.

Хотя Гу Юнь никогда не обращался с ними, старыми членами Лагеря Черного Железа, и даже рекомендовал его на должность командира Северного Лагеря, Тан Хунфэй никогда не мог забыть обиды на свою некомпетентность, которые он вынужден был носить в себе, не имея никого, кому мог бы их высказать.

Тан Хунфэй взглянул на Чжу Хэна и стиснул зубы. Он склонил голову и спросил мужчину средних лет:

"Правильно, какие у тебя есть доказательства?"

Мужчина достал письмо, склонив голову:

"Это письмо написал мой отец лично, его тело лежит у входа, после того, как генерал прочитает его, вы узнаете, был ли он У Хэ или нет, вы также узнаете, были ли мои слова правдой или ложью".

Чжу Хэн нахмурился, но Тан Хунфэй уже приказал людям поднять тело.

Через мгновение тело мужчины, похожее на высохшее дерево, внесли внутрь. Смерть через повешение, конечно, не была мирной, его щеки распухли, язык был обнажен, а горло окрасилось в сине-фиолетовый цвет. Тан Хунфэй только взглянул на него и тут же отвернулся, как будто не мог вынести этого бремени:

"Я помню, что под уголком глаза старого евнуха есть шрам в форме треугольника...".

Стоящий на коленях на земле мужчина средних лет медленно потащился к телу, сметая сухие белые волосы.

На уголке глаза, покрытом морщинами и отметинами, действительно был старый шрам в форме треугольника.

Вокруг воцарилась мертвая тишина, лицо Чжу Хэна было совершенно бескровным. Он вдруг глубоко вздохнул, затем поднял руку, чтобы поправить официальную шляпу, которая наклонилась в сторону из-за пощечины генерала Тана. Руки ученого все еще дрожали, он спросил:

"Что случилось потом?"

Человек, стоявший на коленях в зале, сказал:

"К счастью, маленький маркиз был благословлен небесами и не погиб перед лицом несчастья. Позже, когда бывший император пробудился от магии демонической женщины, он сильно пожалел об этом, тайно избавился от сестер-варварок и одарил маленького маркиза бесконечной милостью, даже взял его во дворец, чтобы лично заботиться о нем."

"Хотя демоническая женщина поплатилась за свое преступление, но злодей, который когда-то подал эту идею императору, все еще оставался. Сильно опасаясь, что семья Гу продолжит получать монаршую милость, как и раньше, он объединился с евнухом У, чтобы снова принять меры против маленького маркиза".

Чжу Хэн: "Это секрет дворца, нужно хорошо подумать, прежде чем говорить".

Мужчина средних лет громко рассмеялся:

"Спасибо. Когда я был молод, я был фермером, выросшим на Северной границе. Моя семья на протяжении многих поколений подвергалась тирании варваров. Мои родители, братья и сестры были убиты ими, и только старый маркиз спас нас и отомстил за нас. Этот крестьянин имеет низкий статус и несет это бремя уже много лет, служа этому старому евнуху не ради богатства или выгоды своей семьи, а чтобы дождаться этого дня!"

У Тан Хунфэя больше не было сил удивляться, его эмоции, казалось, почти онемели:

"Но я помню, что тот, кто умер в тот год, был Его Высочеством Третьим Принцем."

"Да", - сказал мужчина. "У Хэ нанес яд, который может рассеиваться в воздухе, на паровую лампу, которой ежедневно пользовался маленький маркиз. У Хэ сказал, что в молодости маленький маркиз любил включать лампу на самый яркий свет и часто оставлял ее включенной на всю ночь, не выключая даже на сон. После такого длительного периода времени обратная сторона лампы всегда становилась достаточно горячей, чтобы сварить яйцо. Естественно, яд расплавится и смешается в воздухе, и будет вдыхаться в легкие."

"У пострадавшего начнется постоянная лихорадка и безостановочный кашель. Поскольку эти симптомы обычно наблюдаются у детей, они не будут заметны, но со временем организм ослабнет, и после того, как яд попадет во внутренние органы, все лекарства станут неэффективными".

Глаза Тан Хунфэя, казалось, хотели налиться кровью.

"В то время во дворце маленького маркиза использовалась паровая лампа с абажуром из разноцветного стекла, специально присланная с запада. Она была очень дорогой, ею пользовались только молодые принцы и маленький маркиз, даже у императрицы не было такой лампы."

"Неожиданно Третий принц случайно разбил свою западную паровую лампу. Он испугался, что ему сделают замечание, но не осмелился обратиться к кому-либо за помощью. Тогда маленький маркиз подменил свою собственную лампу на лампу Третьего принца, тайно склеил сломанные части вместе, положил сверху книгу и притворился, что пользуется ею, как и прежде."

"Что произошло дальше, вы все уже знаете: Третий принц умер в юном возрасте. Бывший император был в ярости и приказал провести тщательное расследование во внутреннем дворце. У Хэ был заключен в тюрьму за преступление - убийство принца, став козлом отпущения для предателя."

Как только мужчина закончил это, он вскинул рукава и поклонился до земли, повысив голос:

"Этот крестьянин рассказал все от начала до конца, спасибо всем вам, генералам и офицерам. Мерзкий человек из того года, который до сих пор ходит вне закона, сейчас императорский дядя - Ванго!"

Чжу Хэн был ошеломлен: "Какая дерзость... ты, как ты смеешь!"

Мужчина средних лет ответил:

"Храбрость огромна, как небо, и готова оставить это ничтожное смертное тело!"

Чжу Хэн продолжил: "Каковы ваши доказательства!?"

Мужчина средних лет достал письмо, которое было достаточно старым, чтобы сгнить:

"Чтобы ответить господину, вот письмо, которым императорский дядя Ванго и евнух У тайно обменялись в том году, вы все поймете, правда ли это, когда посмотрите".

После этого мужчина положил конверт на землю и слегка откинулся назад, казалось, он издал слабый вздох.

"Все обиды и недовольства прошлого сегодня закончатся здесь".

Когда Тан Хунфэй заметил, что здесь что-то не так, было уже слишком поздно. Мужчина встал. Прежде чем все успели отреагировать, он повернулся и ударил прямо в столб рядом с собой.

Кровь и мозги разлетелись во все стороны. Он умер на месте.

Это можно считать еще одним типом солдата-самоубийцы.

В это время в горячих источниках веки Гу Юня не переставали подергиваться.

Командир стражников поместья Хуо Тун внезапно ворвался внутрь, совершенно запыхавшись от паники: "Аньдин... Андьдинхоу..."

Гу Юнь обернулся: "Что случилось?"

Узнав о ситуации в столице, сердце Хуо Туна бешено заколотилось в груди, но он еще не успел открыть рот, как вдруг дверь с лязгом распахнулась.

Чан Гэн крепко сжимал в руке деревянную птицу. У птички был открыт клюв, крылья хлопали, а голова была отделена от туловища. Твердый деревянный материал раздавливался им, неровные шестеренки внутри обнажились, впиваясь в ладонь, создавая месиво из плоти и крови.

Но в этот момент он, казалось, не знал боли. Как рыба, покинувшая воду, он резко задышал, но его грудь не могла вместить ни капли воздуха.

В руке у него был кусок покрытой кровью бумаги. В конце концов, деревянная птица все равно была быстрее лошади.

Кто-то уже передал ему головокружительный случай из столицы.

В грудь Чан Гэна словно вонзили острый нож, он чувствовал, как кровь приливает с каждым вдохом. Дрожащими шагами он подошел к Гу Юню и обнял его.

Хуо Тун, стоявший сбоку, был ошеломлен: "Аньдинхоу..."

Гу Юнь сделал жест в его сторону: "Старина Хуо, лучше выйди".

Горло Хуо Туна дернулось. Казалось, он хотел что-то сказать, но в итоге молча удалился.

Сила этого несчастного парня была совсем не маленькой, Гу Юнь чувствовал, что его старая талия вот-вот сломается под его рукой.

Когда Хуо Тун уже ушел, он протянул руку и похлопал его по спине:

"Что случилось?"

Чан Гэн опустил голову и уткнулся лицом в его плечо, вокруг него витал целебный аромат лекарства Гу Юня. В прошлом этот аромат мог принести ему облегчение.

Даже если ему снились кошмары, он все равно мог пробиться сквозь дымку, но сейчас он хотел никогда больше не чувствовать этот сильный лекарственный запах.

Чан Гэн закрыл глаза, в его ушах раздавались взрывы. В его сердце была лишь одна мысль: Я должен убить всю семью Ли.

Гу Юнь взял у него из рук скомканный лист бумаги и прошелся по нему глазами. Он мгновенно почувствовал холод. Сильно оттолкнув Чан Гэна, он крикнул:

"Хуо Тун!"

В дверях послышался звук, и Хуо Тун тут же толкнул дверь.

Гу Юнь был готов сойти с ума. Он встал слишком резко, отчего мир перед ним на мгновение потемнел. Он схватился за край стола, его рука не переставала дрожать.

"Готовь лошадь, я должен вернуться в столицу", - Гу Юнь глубоко вздохнул, - "Ты веди... кха-кха…".

Его голос надорвался, когда он заговорил, ни один звук не мог выйти. Он прочистил горло:

"Возьми несколько легких доспехов и сделай шаг вперед, мы должны остановить Тан Хунфэя".

Хуо Тун бросил на него глубокий взгляд: "Да!"

Гу Юнь повернулся, чтобы достать свой собственный наряд и легкие доспехи, но Чан Гэн схватил его за запястье.

Чан Гэн: "Это правда?"

Гу Юнь посмотрел на него сверху вниз. В его глазах клубилось облако и бушевал ветер, выглядевший очень сложным.

После паузы Гу Юнь прошептал:

"Конечно, это не так, магия - всего лишь чепуха без доказательств, а императорский дядя - всего лишь..."

Всего лишь слуга при троне, действующий так, как ему приказали. Сестры из северных варваров были всего лишь двумя жалкими людьми, которые потеряли свой дом и страну, забредя далеко в дальние края.

Все знали правду, но никто не осмеливался произнести ее вслух.

Гу Юнь отдернул руку:

"Скоро начнется хаос, тебе не стоит возвращаться в столицу, останься здесь на несколько дней...".

Чан Гэн отказался отпустить его:

"Тогда значит ли это, что кроме частей, касающихся магии и Ванго, все остальное было правдой? Ты знал, ты всегда знал?"

У Гу Юня заканчивалось терпение:

"Который час? Ты все еще стоишь здесь и создаешь новые проблемы, отойди в сторону!"

Чан Гэн почти открыл рот одновременно с ним, его голос был низким:

"Почему ты все еще хочешь излить все свое сердце и силы, чтобы охранять эту разрушенную страну для него? Почему ты до сих пор терпишь бесчисленные компромиссы, снова и снова снисходя к их требованиям? Почему ты взял меня к себе? Воспитывал и заботился обо мне столько лет?"

По сравнению с гневным криком Гу Юня, его шепот был легким, как падающий снег, но в тот момент, когда фразы покидали его рот, человек, который должен был их услышать, безошибочно улавливал каждое слово.

Сердце Гу Юня сжалось.

Губы Чан Гэна были совершенно бледными, его взгляд пронзал его насквозь:

"Ифу, почему?"

У Гу Юня перехватило горло, он был в растерянности, с чего начать и как начать.

По правде говоря, он и сам не понимал, что происходит внутри его сердца. Он всегда считал, что его травма - всего лишь несчастный случай. Он всегда думал, что сам не смог защитить А-Яня достаточно тщательно и мог только наблюдать, как мальчик умирает в битве во внутреннем дворце.

Пока... ему не приказали сопровождать Цзялай Инхо. Из уст этого человека, не имевшего никаких добрых намерений, он узнал, что яд Богини нельзя передавать посторонним. На протяжении многих поколений они были известны только ей, о них не сообщали даже членам племени.

Случай с тридцатью легкими кавалеристами, нанесшими большие потери лагерю Черного Железа двадцать лет назад, не имеет абсолютно никакого отношения к народу Короля Волков.

Дом и страна, ненависть и обида - на этой дороге, разделенной надвое, независимо от того, какой путь он выберет, он никогда больше не сможет оглянуться назад.

Бесчисленные скрытые внутри детали невозможно было произнести вслух посторонним. В итоге Гу Юнь ничего не ответил, с силой отдернул руку Чан Гэна, завязал ему волосы и надел доспехи.

У генерала было сердце, но, к сожалению, оно было отлито из железа.

Реакцию Гу Юня нельзя было назвать медленной. Сотни солдат поместья нельзя было назвать неэффективными, и все же было уже слишком поздно.

[Конец II тома]

Глава 56 - Приглушенный гром

Даже выскочив на улицу Чан Гэн все еще преследовал его с криком:

"Ифу, постой!"

Гу Юнь сел на своего коня, бросив на него взгляд сверху вниз. Лошадь была такой же беспокойной, как и ее хозяин. Даже когда поводья были натянуты, она продолжала метаться взад и вперед по одному и тому же месту.

Кровь на лице Чан Гэна, казалось, вся отлила вниз, к ране, пропитавшей кровью рукав и ладонь. Он напоминал нарисованный на бумаге портрет человека в стиле Баймяо*.

[*стиль рисования, в котором используются только линейные рисунки без раскраски].

Он старался быть бесстрастным, но под слоем маски было скрыто, казалось, невероятно болезненное выражение лица:

"Если господин Хо не сможет укротить генерала Тана, то появление Ифу в столице будет равносильно толкнуть самого себя в огонь".

Гу Юнь изогнул свои длинные брови, он уже собирался ответить, когда Чан Гэн прервал его:

"Я знаю, даже если ты окажешься в огне, ты не можешь позволить себе не отправиться в столицу, так как имперская гвардия не сможет остановить Северный лагерь. В настоящее время, кроме Ифу, никто не может контролировать генерала Тана. Когда столицу потрясут эти хаотичные перемены, последствия будут невообразимыми".

Чан Гэн глубоко вздохнул, затем протянул к нему покрытую кровью руку.

"Если император заключит Ифу в тюрьму, генералы со всех сторон неизбежно будут ввергнуты в смятение, разразится катастрофа. Мне нужно, чтобы Ифу оставил мне какой-нибудь знак, который сможет временно успокоить сердца людей".

На лице Гу Юня промелькнуло удивление. Ребенок, который многие годы вызывал в его сердце только тревогу, теперь стал словно другим, незнакомым ему человеком.

У всех людей было множество лиц. Некоторые люди на виду у всех способны на храбрые поступки, чтобы впечатлить публику. Но возвращаясь домой, они становятся несмышленым ребенком, нуждающимся в помощи и защите.

Хотя Чан Гэн все больше и больше терял черты ребенка, который не знал манер, всегда называл его "Шилю", всегда полагался на своего маленького Ифу - но, в конце концов, он все еще хранил восхищение Гу Юнем в глубине своего сердца. Даже посреди ночи, когда в нем зарождались любовь и желание, именно эта привязанность, похожая на привязанность отца и брата, вызывала в нем неописуемое чувство табу.

До этого момента, когда восточный ветер унес последние чувства его отроческих лет.

Чан Гэн внезапно осознал, что останется один на этом пути, без единого понимающего человека и без сопровождения.

Отныне он больше не был ни чьим-то сыном или младшим поколением.

Гу Юнь достал из одежды свою личную печать и бросил ее Чан Гэну:

"Эта вещь не может сравниться с эмблемой Тигра, но старшие люди, которые раньше следовали за мной, все узнают ее. Возможно, это тебе пригодится... ты можешь подумать, как привлечь на свою сторону генерала Чжуна".

Чан Гэн вообще не смотрел на личную печать, сразу же положив ее в рукав, безразлично ответив:

"Я знаю, Ифу может не беспокоится".

Как только он закончил, Гу Юнь уже пришпорил своего коня и ускакал.

Чан Гэн продолжал смотреть ему в спину, пока его фигура не скрылась из виду. Он вдруг закрыл глаза и прошептал тихим голосом:

"Цзы Си..."

Охранник поместья неподалеку не смог расслышать, он спросил:

"Ваше Высочество что-то сказал?"

Чан Гэн обернулся: "Приготовь кисть и бумагу".

Охранник быстро повернулся, чтобы исполнить приказ, но вдруг воскликнул:

"Ваше Королевское Высочество, ваша рука..."

Чан Гэн остановился, услышав это, и схватил бутылку вина, которую оставил Гу Юнь. Он без каких либо эмоций вылил весь крепкий алкоголь на свою раненую руку.

Засохшая рана снова начала кровоточить. Он достал платок и обмотал им рану.

В это время в столице никто не ожидал, что смерть старого евнуха может вызвать такие огромные волны.

Тан Хунфэй выпустил на волю всю жажду справедливости, которую он чувствовал и подавлял все эти двадцать лет, возможно, к этому моменту он уже потерял рассудок.

Сначала он послал войска окружить резиденцию Ванго. Но когда он выяснил, что старый ублюдок оставил жену и детей, чтобы спрятаться во дворце, он тут же развернулся и смело пошел против императорской гвардии, прибывшей на место для спасения Ванго.

С самого начала и до сих пор императорская гвардия и Северный лагерь были в приятельских отношениях. Как последняя линия обороны самой важной территории, они всегда пересекались друг с другом.

Имперская гвардия в основном состояла из двух частей: молодых господ, которые попадали в ряды гвардейцев через связи и жирели на имперском иждивении, и элитных солдат, отобранных из Северного лагеря.

Первые уже давно обмочились от страха, и на них нельзя было положиться. Вторые, хоть и были способными, но, внезапно столкнувшись со своей "родной семьей", на некоторое время оказались перед дилеммой.

Как и ожидал Чан Гэн, армия вскоре была рассеяна.

Звук веселья и музыки на башне Ци Юань все еще отдавался эхом, теплое цветочное вино и белый туман еще не исчезли, город кипел жизнью.

Тан Хунфэй во главе своих людей протиснулся за пределы запретного дворца и снял шлем, словно держал в руках собственную голову.

Сначала он опустился на колени и исполнил формальную вежливость в виде трех глубоких поклонов в направлении главного зала. Затем он крикнул ряду стражников, блокировавших его:

"Грешник Тан Хунфэй, приветствует Ваше Величество. Я прошу Ваше Величество выдать предателя, который сейчас скрывается во дворце, восстановить справедливость в отношении моих невинно погибших братьев и товарищей, защищавших нашу страну, и дать миру объяснение! Ваш подданный готов заплатить смертью за преступление неуважения к монарху!"

Внутри дворца император Ли Фэн смог услышать это, но прежде чем он смог позволить себе сделать выговор Ванго, тот уже привел его в великую ярость.

Храбрость Сына Неба не шла ни в какое сравнение с храбростью императорского дядюшки, который бежал, поджав хвост. Ли Фэн почти даже разбил нефритовую печать.

Не обращая внимания на то, что люди пытались остановить его, он переоделся и вышел в переднюю часть зала, столкнувшись лицом к лицу с Тан Хунфэем.

Солдат в тяжелой броне и дворцовых стражников разделяло около полуметра белых мраморных ступеней. Напряжение было такое, что даже птицы на стене вспотели.

Когда ситуация зашла в этот опаснейший тупик, наконец-то подоспел Гу Юнь.

Аньдинхоу взял с собой всего двадцать человек, силой пробил коридор через Северный лагерь, окружавший дворец, и прошел прямо внутрь.

Обозрев текущую ситуацию на подступе к дворцу императора, Аньдинхоу едва не стошнило кровью от злости. Он шагнул вперед, выхватил свой хлыст, затем ударил прямо по лицу Тан Хунфэя с силой, достаточной, чтобы разрезать кожу, и закричал:

"Ты смерти ищешь?"

Глаза Тан Хунфэя покраснели, как только он увидел Гу Юня: "Аньдин..."

"Заткнись! Что ты собрался делать? Заставить императора отречься от престола?"

Гу Юнь ударил его по плечу, Тан Хунфэй чуть не упал на землю от удара.

"Ты все еще понимаешь, что такое правильный порядок? Ты все еще понимаешь, что такое верность? Северный лагерь не имеет права входить в столицу без приказа Цзигулин, как ты так легко забыл об этом? Откуда в тебе дерзость проявить неуважение к правителю!"

Тан Хунфэй сидел на земле, его слезы, казалось, вот-вот прольются:

"Маршал, прошло уже двадцать лет, братья погибли напрасно, и никто не мог потребовать для них справедливости..."

Гу Юнь опустил взгляд на него, его зрачки были ледяными, совершенно неподвижными:

"Прикажи всему Северному лагерю в течение получаса отступить от всех девяти ворот, если будет хоть одна задержка, я лично лишу вас жизни, идите!"

Тан Хунфэй: "Аньдинхоу!"

"Уходи сейчас же!"

Уголок глаза Гу Юня интенсивно бился и непрерывно дергался. Он отпихнул Тан Хунфэя с дороги, а затем рухнул на колени у мраморных ступеней перед главным залом.

"Ваше Величество, пожалуйста, уймите свой гнев. Генерал Тан в прошлом получил травму, вскоре у него появились признаки безумия, к тому же его подстрекали недостойные люди, возможно, он был на мгновение ослеплен демонами, и его старая болезнь снова обострилась. Я прошу Его Величество вспомнить о его многочисленных заслугах и усердии на протяжении многих лет, отпустить его на поправку, пощадив жизнь этого безумца."

Чжу Коротконожка воспользовался этой возможностью и прошептал на ухо Ли Фэну:

"Ваше величество, вы видите, маршал уже прибыл. Ваша безопасность имеет первостепенное значение и вы не можете подвергаться риску, давайте избежим этого и скроемся во дворце".

Ли Фэн низко рассмеялся от гнева. Повернув голову, он посмотрел на евнуха Чжу и холодно сказал:

"Что, даже ты называешь его маршалом?"

Лицо Чжу побледнело, и он мгновенно опустился на колени.

Ли Фэн скрестил руки, встал на беломраморные ступени и с высоты посмотрел на маркиза Гу в легких доспехах. Впервые он понял одну вещь, которую раньше не понимал.

Перед своей кончиной бывший император схватил его за руку и снова и снова повторял, что он должен остерегаться одного человека. Это был не амбициозный Вэй Ван, не чужеземцы, похожие на голодных тигров, нет, речь шла о самом опасном для него человеке, его правой руке - Гу Юне.

Через полчаса Северный лагерь вышел из всех девяти ворот. Вместе с Тан Хунфэем были задержаны более десятка офицеров, участвовавших в операции, а маркиз Гу был заключен в тюрьму.

В то же время, бесчисленные деревянные птицы взлетели с горячих источников в северном пригороде, несколько других легких кавалерий разделились в двух направлениях, быстрые на своих конях, неся письма с личной печатью Гу Юня, одетые в наряды простолюдинов, бежали к важнейшим территориям Северо-Запада и Восточного моря.

Если бы в распоряжении Чан Гэна в это время были Черные Орлы, даже если бы их было всего один или два, возможно, у него был бы шанс.

Однако, когда император Лунань взял маршальскую печать Гу Юня, он уже приказал всем офицерам лагеря Черного Железа, окружавшим его, вернуться на Северо-Западный пункт.

И снова... было слишком поздно.

… Апрель, у входа на Шелковый путь.

Шумный и процветающий пейзаж, который был здесь несколько месяцев назад, уже давно перестал существовать, все посты охраны были закрыты, Лагерь Черного Железа готовил свое формирование.

Черные орлы с убийственной аурой витали повсюду. Хэ Жун Хуэй получил приказ временно исполнять обязанности командующего тремя фракциями. Столичный приказ о Цзигулине все еще лежал на его столе, покрытый пылью.

В этот день небо было мрачным, над городом висели густые и темные тучи, гарнизоны разных стран плотно закрыли свои ворота, в воздухе повисла мертвая тишина. Повсюду пролетал золотой песок. Казалось, что-то ждет взрыва.

Неизвестно, была ли это иллюзия, но генерал Хэ чувствовал, что что-то должно произойти.

В этот момент с неба внезапно упал Черный Орел.

Приземлившись, Черный Орел пошатнулся и упал в песок Западного региона. По случайному совпадению, патруль в легких доспехах заметил это и немедленно отправился проверить.

Только чтобы обнаружить, что убийца с неба, казалось, был раздавлен весом доспехов Черного Орла. Не в силах встать, он опустился на колени, схватившись за руки товарища. Молодое лицо под маской было страшно изможденным.

Командир патруля быстро подошел и спросил:

"Генерал Хэ посылал тебя в столицу, чтобы узнать, когда маршал сможет вернуть свою печать? Как все прошло? Что случилось?"

Черный Орел крепко сжал челюсти, щель между зубами была полна крови, его красивое лицо было искажено. Снимая доспехи, он сказал хриплым голосом:

"Я хочу видеть генерала Хэ...".

Северный лагерь был в беде. Тан Хунфэй был посажен в тюрьму. Командиры у девяти врат боялись, что новость о заключении маркиза Гу в тюрьму приведет к еще большим беспорядкам. После взятия лагеря под контроль, первым делом они отправили людей, чтобы усиленно охранять входы и выходы в пригородах столицы.

Черный Орел еще не успел приземлиться, но его уже встретила волна стрел Байхун. Ему удалось вырваться и с трудом приземлиться. Затем он замаскировался и скрылся. Всю историю от начала до конца он узнал из кипящих разговоров жителей столицы.

Черный Орел в порыве ярости понесся обратно на северо-запад и случайно проскочил мимо конницы, посланной в том же направлении Чан Гэном. Орел был в бесчисленное количество раз быстрее лошади. Он прибыл в гарнизон лагеря Черного Железа раньше других на несколько дней.

Хэ Жун Хуэй, бочка с порохом, была взорвана на месте, и люди устремились в усадьбу северо-западного губернатора. Но именно в этот решающий момент Песчаные Тигры, выстроившиеся со стороны королевства Гуйцзы, медленно покинули стоянку и подняли свои темные дула, целясь в направлении востока.

Различные вовлеченные силы сделали все, что было в их силах, остальное зависело только от судьбы, предначертанной Небесами.

Но на этот раз Небеса, казалось, полностью покинули династию семьи Ли, чья судьба подходила к концу.

… На все еще прохладной пустыне Сайбэй...

Хребет изгибался пологой дугой, дикие цветы один за другим стремились распустить свои бутоны.

Серые волки стояли высоко, соколы кружили в небе со свистом, знамена, покрытые маслом и пылью, и шкуры животных развевались вместе с ветром. Синел необъятный небосвод, а земля казалась темно-золотой. В глубоко в траве лежали тысячи войск и лошадей.

Среди грохота холодных железных механизмов вдруг зазвучала хриплая песня:

Восемнадцать племен прославляют богиню свою!

Ты есть чистый, нетронутый дух, что живет на земле,

Целовать твой подол только ветер равнинный дерзнул.

Все творенья склонятся, хвалу воздавая тебе!

Сладкий голос ее, танец дивных божественных стоп,

Привлечет процветание, множество стад по весне,

Травы буйные, лес полный жизни, богатый улов.

И следы ее ног расцветут чудным цветом при полной луне.

Прошло пять или шесть лет с тех пор, как Цзялай Инхо - варварский принц, который в порыве ярости прямо-таки набросился на город Яньхуэй - унаследовал восемнадцать племен и официально стал настоящим Волчьим Королем.

Северо-западный ветер пограничья оставил на его чертах глубокие, как порезы ножа, отметины, многократно вырезанные на его лице в течение тысяч дней и ночей, а ненависть и обида пропитали его кости.

Сейчас его волосы уже окрасились в оттенки седины, свирепость в его взгляде была замкнута в себе, и совершенно не заметна. Его огромный и далеко разносящийся голос уже покрылся пылью. Он мог лишь напевать несколько строк.

Тексты былых времен остались, но его голос вскоре стал невероятно хриплым.

Он поднял кувшин с вином, висевший у него на поясе, сделал глоток напитка, смешанного со ржавым привкусом железа, выражение его лица было напряженным, глаза сфокусировались на фигуре, пролетавшей вдалеке.

Тень бок о бок с соколом приблизилась. Это был доспех ястреба, больше, чем у Черного Орла, и шлем был более свирепым. С резким, пронзительным для ушей звуком он приземлился перед Королем, подняв обеими руками золотую стрелу из неизвестного материала.

Цзялай протянул руку, чтобы взять маленькую золотую стрелу, и налил на нее вина. На гладком древке стрелы медленно проступила строка слов, написанных на языке Восемнадцати племен, мелкий и волнистый почерк вытянулся под струей обжигающего спиртного. Он гласил:

"Волчий Король, пожалуйста, сделай первый ход."

Цзялай глубоко вздохнул. Он думал, что как только наступит этот момент, он будет полон экстаза.

Но нет, он обнаружил, что после стольких лет ненависть опустошила его. Даже если ему предстояло переломить ход событий, он забыл, как смеяться или улыбаться. Нынешний Волчий Король посмотрел на небо над головой. Солнечный свет слегка завораживал его, как будто за ним наблюдали глаза бесчисленных умерших.

"Пришло время", — тихо прошептал он, подняв руку посреди тысяч солдат, погруженных в мертвую тишину.

Затем он резко дал отмашку.

Серые волки подняли шеи и завыли, бросившись вперед, направляясь в сторону Юга.

На островах Южного моря, где круглый год зеленела пышная трава, шелестел теплый ветер.

В ночи большой черный корабль медленно вошел в обычный и тихий док, но еще не остановился. Группа вооруженных людей в доспехах открыла люк и выскочила наружу. Необитаемый остров внезапно озарился ярким светом.

Вдоль больших скал выстроились ряды боевых доспехов, отражаясь в тусклом свете костра, они напоминали армию зловещих и грозных солдат.

Среди тяжелых доспехов лежала огромная карта походного маршрута, охватывающая все подземные ходы глубоко под Южной Границей. То, что когда-то смогли разведать люди Аньдинхоу было лишь верхушкой айсберга.

Наконец, в изначально мирном и спокойном Восточном море…

Воины Дунъина с длинными мечами и змееподобные ниндзя, одетые как прибрежные восточные люди, осторожно гребли на маленьких лодках по морю и тайно проплывали мимо, переговариваясь друг с другом странными жестами.

Они медленно собирались со всех сторон как муравьи. Обычно шумные грузовые корабли, один за другим выводимые из гавани Великой Лян, тихо поворачивали в сторону островов Дунъин.

В безбрежном океане раздался длинный свист, способный пронестись по воздуху.

Торговые суда постепенно собирались в ряд, выстраиваясь в формацию, все по порядку. Когда они постепенно покинули зону патрулирования Южного флота, традиционное знамя торговых кораблей было внезапно спущено, и его заменил тяжелый боевой флаг Западного Понтифика, развевающийся на синем море, отбрасывая большую тень внизу.

Смена флага казалась ужасающим сигналом. Огромный "торговый корабль" начал распадаться, его мирная маскировка осыпалась в темные воды моря, обнажив зловещие морды под ним.

Это был невиданный ранее вид "морских драконов". Они были маленькими и странными, могли прятаться внутри обычных торговых судов, их скорость напоминала молнию, а когда они скользили по морю, то ничем не отличались от монстра, рвущегося на волю.

По сигналу флага семь монстров рассеялись, и огромная тень медленно поднялась из-под воды.

Изначально спокойная морская поверхность вздыбилась как холм. Это было несравненное огромное чудовище, пробившееся сквозь поверхность и показавшее свою странную "голову".

Тысячи морских драконов и боевых кораблей были прикованы к его многочисленным "присоскам" над головой, готовые к действию.

Столбы, уходящие в облака, были заполнены Цзылюцзынем. Под действием силы многочисленных механизмов тяжелые железные пластины и панцири свернулись и открыли большие и малые пушки, похожие на бесчисленные зловещие глаза. При вращении не было и следа застоя.

На палубе этого гигантского морского чудовища могло поместиться не менее десяти Драконов Великой Лян.

Затем дверь люка медленно открылась. Темная лестница спустилась вниз как язык. Два ряда солдат западного флота в странных шляпах выскочили наружу. Затем в темном люке открылся черный зонтик, который блокировал падающую сверху морскую воду.

Беловолосый западный мужчина, с которым Гу Юнь однажды столкнулся во дворце, склонил голову и спокойно прошел под зонтиком.

Человек, который держал зонт для него, вышел на полшага позади. Это был "Господин Я", который в том году играл с бандитами на Южном рубеже.

Глава 57 - Национальная трагедия

"Ваше Превосходительство, теперь вы можете быть спокойны".

Господин Я протянул руку и поддержал седовласого мужчину. Оказалось, что человек, который уже много раз посещал Великую Лян, выдавая себя за посланника, на самом деле был самим Понтификом.

Господин Я:

"Хотя наш план действовал не совсем гладко, в конце концов, конечный результат говорит о том что вы не зря потратили время и силы, которые вы сюда вложили".

Папа наблюдал за свирепыми морскими чудовищами на синей поверхности океана. Его лицо было спокойным, без счастья и печали.

Казалось, что он не только не радовался, но даже нес с собой какую-то неописуемую грусть и меланхолию.

"Сейчас еще слишком рано говорить о результатах".

Понтифик добавил: "Судьба - очень загадочная вещь. Судьба человека не предсказуема, не говоря уже о целой стране? Это может знать только Бог".

Господин Я сказал:

"Например, когда этот болван Цзялай не смог сдержаться и заранее сболтнет Гу Юню лишнего?"

Цзялай Инхо очень сильно обижался на последнего члена семьи Гу. Кроме этой ненависти, в его жизни больше ничего не осталось. Он давно оставил достоинство Короля-Волка и превратился в бешеного пса.

Он больше не мог мыслить широко и видеть перспективу. С его точки зрения, пока он мог уничтожить Гу Юня, ему было все равно, разрушит ли он чьи-то планы.

Однако они должны сотрудничать с этим бешеным псом. Ненависть между Восемнадцатью племенами и Центральными равнинами была слишком глубокой, а силы, скрывающиеся в настоящее время в столице, оставленные умершей Богиней, были также невероятно важны.

"Я действительно восхищаюсь этим Гу Юнем", — вздохнул господин Я. "Если бы я был на его месте, кто знает, что я мог бы уже сделать, но он спокойно справился со всеми этими делами. Иначе правда, которую мы сегодня обнажили, будет еще более безумной, чем сейчас. Гарнизоны в разных местах, возможно, уже были... как это называется? 'Цин цзюнь Цэ'*?

[*устранил предателей рядом с правителем].

Верховный Понтифик:

"Этот результат не идеален, но другого шанса нет. Возможность так же быстротечна, как время, у нас нет возможности медлить".

"Жак, все мы - загнанные в ловушку звери, все мы ищем способ выжить. Если мы не пожрем других, то они поглотят нас. Бесчисленное множество глаз смотрят на это большое и аппетитное травоядное, мы должны сделать один шаг вперед первыми, иначе у нас не обязательно будут силы выйти на бой через три или пять лет в будущем."

Господин Я посмотрел на море, везде была вода, море и небо были одного оттенка. Он частично не мог понять:

"Ваше Преосвященство, если это всего лишь травоядное, зачем нам тратить столько усилий, чтобы вырвать ему клыки?"

"Плотоядное или травоядное, различия не в клыках и не в их форме", — пробормотал Папа. "Ты должен оценить, насколько оно жадно, есть ли у него сердце, которое жаждет кусать и глотать... Ты смог уловить этот запах?"

Господин Я был ошарашен. Цзылюцзинь высокой чистоты при сжигании почти не издавал запаха, вероятно, только Гу Юнь и собаки смогли бы его обнаружить. Он попытался спросить:

"Ваше Святейшество имеет в виду... запах морской воды? "

"Это зловоние, сын мой", — прошептал Папа. "Если бы дьявол действительно существовал в этом мире, то им определенно был бы этот ничтожный ресурс, горящий фиолетовым пламенем. С того дня, как он вышел их земли, он воспламенил эту проклятую эпоху. Он превратил Детей Бога в железных монстров".

"А разве машина, сжигающая Цзылюцзинь, не рукотворная?"

Господин Я пожал плечами, он не стал возражать, но и не согласился.

Папа больше не стал объяснять, он лишь склонил голову и стал целовать кольцо на своей руке с символом скипетра и повторять простую молитву.

"Прости меня", — прошептал он. "Прошу, помилуй меня".

В это время на двух ведущих кораблях внезапно появилось скопление сигнальных огней глубокого синего цвета, взмывших в высокое небо.

Тень глаз Господина Я, казалось, слилась с цветом пламени. Он пытался сдержать себя, но некоторое время ему все же было трудно подавить свое волнение:

"Ваше Преосвященство, начинается!"

[Седьмой год императора Лунань, восьмой день четвертого месяца.]

Шел третий день с тех пор, как маркиза Гу Юня переместили из горячих источников в тюремную камеру столицы.

В подземелье было очень холодно и зловеще. К счастью, когда в столице наступила весна, холод постепенно рассеялся. Уже было тепло, а куча травы и соломы в камере оказалась даже мягче, чем его походная кровать в военном лагере. Жить в ней несколько дней было вполне сносно, Гу Юнь думал об этом как об отпуске.

Вокруг него царила тишина. Не было ни одного заключенного, с которым можно было бы поболтать. Тюремщик был железной марионеткой, которая не могла говорить. Это была самая внутренняя камера в императорской тюрьме, если кто-то не принадлежал к королевской родословной, ему не разрешалось туда входить. Даже Тан Хунфэй, командир Северного лагеря, не имел права находиться здесь.

Последним, кто имел счастье находиться здесь, был Вэй Ван, родной брат императора. Гу Юнь наслаждался одиночным номером, у него не было другого выбора, кроме как коротать для наедине со своими мыслями.

Но даже если бы кто-то заговорил с ним, он бы тоже не смог его услышать. Лекарство, которое он поспешил выпить перед уходом, уже иссякло. Цвет двух киноварных родинок на мочке уха и в уголке глаза потускнел настолько, что стал почти незаметен.

Он не взял с собой и свой монокль. Открыв глаза, он едва мог сосчитать свои пальцы. Шаги входящей и выходящей марионетки тоже были нечеткими.

Чтобы убить время, он поймал мышь, чтобы развлечься, оставляя несколько кусочков на каждый прием пищи, чтобы накормить ее. От нечего делать он играл с ней.

Гу Юнь мог сказать, что этот инцидент кто-то специально устроил. Когда он тайно расследовал дело пять лет назад, он уничтожил несколько смертоносных улик, но не тронул У Хэ. Во-первых, он был всего лишь старой собакой, цепляющейся за жизнь. Во-вторых... он боялся, что в конце концов он не лишен эгоизма. Он не хотел, чтобы эта правда исчезла навсегда.

Гу Юнь признал, что это была его ошибка. Если бы он мог обладать хотя бы половиной того спокойствия, которое было у него сегодня, он бы понял, следовало ли ему складировать информацию и ждать подходящего момента, чтобы вытащить ее наружу и уже тогда восставать, или же следовало уничтожить все тайны прошлого, похоронить их в забытьи и никогда больше не позволять им увидеть свет.

Тысячи ошибок, он не должен был колебаться там, где следовало быть решительным.

Как и император Юань Хэ, если бы старик не колебался, то никогда бы не было Гу Юня, возможно, в мире был бы другой мир.

Гу Юнь не знал, что произойдет в будущем, и не знал, сможет ли Чан Гэн, только что вышедший в свет, действительно стабилизировать сердца военных со всех сторон. Однако сейчас он находился в тюрьме, беспокоиться было бесполезно, сначала нужно отдохнуть и восстановить силы.

Позже мышь обнаружила, что руки этого человека слишком сильно чешутся. Он доставлял хлопоты, но она также не могла убежать, поэтому сразу прикинулась мертвой и больше не обращала на него внимания.

Маркиз, которого ненавидели собаки и кошки, бездействовал, прислонившись к стене. Он почувствовал, что отношение этой мыши было похоже на отношение Чан Гэна, когда тот был молод.

Гу Юнь начал думать о Чан Гэне, затем он не мог не вздохнуть и пожаловался мышке:

"Я бы предпочел, чтобы он снова раздражался на меня за то, что я дразню его каждый день, как в детстве".

Мышь в ответ показала ему очень круглый зад.

Гу Юнь глубоко вздохнул и с силой выгнал эту последнюю мысль. Не имея выбора, он вытащил заплесневелый коврик на стог сена, укрылся им и закрыл глаза, чтобы отдохнуть.

Только с хорошим настроением можно было встретить трудное будущее.

Никто не мог побеспокоить этого полуглухого в тюрьме. Гу Юнь вскоре заснул, в холодном затхлом запахе он увидел сон.

Гу Юню снилось, что он лежит на спине под огромным ножом мясника. Тяжелое лезвие давит ему на грудь, прорезая кожу и плоть, проникая в кости, разрывая его на две половины, отделяя тело от всех конечностей.

Только рана на груди нестерпимо болела. В его ушах еще звучали крики, выстрелы и вой, в сочетании с прерывистым звуком Хуцзя*, неровным и неясным как паутина...

[*вид музыкального инструмента, похожего на флейту].

Он был рассечен ножом, но на ране не было крови. Вместо этого из раны выпала сигнальная стрела и с пронзительным звуком взвилась в небо, взрываясь и сотрясая страну.

Гу Юнь проснулся с приглушенным стоном. Старая рана на его груди необъяснимо болела. Пронзительный звук сигнальной стрелы во сне продолжал отдаваться эхом в его ушах, превращаясь в странный шум в ушах.

Казалось, между ним и лагерем Черного железа существует причудливая связь. Той ночью в ночном небе над гарнизоном в Западных регионах взорвалась первая зловещая сигнальная стрела.

Чрезвычайное боевое донесение прибыло в столицу только через день. У солдата Черного Орла, пришедшего доставить сообщение, осталась только одна нога. С последним предсмертным вздохом он прибыл в Северный лагерь, находящийся в состоянии паники, и умер, не успев сказать ни слова.

Два часа спустя внезапное нападение на Лагерь Черного Железа в Западных Регионах потрясло правительство, напугав народ.

Когда новости о происшествии распространились в столице, Хэ Жун Хуэй повел людей осаждать поместье северо-западного губернатора. Как только он ушел, Королевство Гуйцзы направило сто шестьдесят Песчаных Тигров, которые с силой прорвали лагерь Черной Кавалерии, расположенный у входа в Западные Регионы.

Песчаный тигр на колеснице был самым большим врагом легкой кавалерии. На мгновение воздух заволокло дымом и пылью, пламя поднялось как занавес, боевые кони ржали и погибали, железная кавалерия пала одна за другой.

Но в итоге лагерь Черного железа остался лагерем Черного железа. После секундного замешательства они немедленно отреагировали. Черные доспехи без колебаний наступали.

Хэ Жун Хуэй немедленно вернулся с Черными Орлами после получения новостей, решительно отрезав линию снабжения Песчаных Тигров с воздуха. Гигантские боевые машины потребляли огромное количество топлива.

Как только их снабжение прерывалось, они мгновенно превращались в груду железного лома.

Но "Песчаные тигры", постучавшиеся в их дверь, не были блефом. За ними, как все и боялись, стояли десятки тысяч солдат со знаменами.

Чужеземцы из бесчисленных стран, даже люди Тяньчжу, которые воспользовались этой возможностью... их число превзошло все ожидания.

Даже если это была всего лишь паршивая кучка бездарей, они все равно были "толпой". Сражаясь с Песчаными Тиграми, лагерь Черного Железа мог только использовать тяжелые доспехи, чтобы противостоять им, и вскоре исход битвы определял один лишь Цзылюцзинь.

Хэ Жун Хуэй срочно открыл хранилище цзылюцзиня в Лагере Западных Регионов и был потрясен, осознав, что там осталось совсем немного. Когда император Лунань тщательно расследовал контрабанду цзылюцзиня, Гу Юню не оставалось ничего другого, как приостановить скрытую линию поставок в его руках.

Суммы, выданной им двором, хватало только на ежедневное патрулирование, это не позволило бы продержаться в условиях внезапно начавшихся масштабных сражений.

Хэ Жун Хуэй отправил людей на место, но путь к месту дислокации Цзылюцзиня снова был перекрыт. Распространилась новость о заключении маркиза Гу в тюрьму. Никто не мог сказать, как обстоят дела на самом деле.

В это время люди были в панике, ходили всевозможные слухи. В этой ситуации жизни и смерти, кто бы осмелился направить Цзылюцзинь в Лагерь Черного Железа без Цзигулина?

А если бы они захотели поднять восстание в столице?

Хэ Жун Хуэй, с одной стороны, послал Черного Орла в столицу, а с другой - обратился за помощью к городским силам обороны Северной Границы.

Однако гонец еще не успел отбыть, как Северные Варвары внезапно восстали. Новость о том, что Волчий Король Цзялай Инхо лично возглавил эту атаку, обрушилась на них.

Пять лет стабильности и железная стена - все перевернулась вверх дном.

Цзялай Инхо с десятками тысяч элитных солдат и тысячами тяжелых доспехов, у него даже был непобедимый "Ястреб", который по размерам был больше и даже смертоноснее орла лагеря Черного Железа, прорвал оборону северного рубежа, растянувшуюся на тысячи миль.

Северо-запад потерпел поражение, и ситуацию уже нельзя было спасти. Без приказа маршала, даже если погибнет последний солдат, Лагерь Черного Железа не посмел отступить ни на шаг. Хэ Жун Хуэй с трудом сдерживал их три дня и две ночи, войска были уничтожены без остатка.

Богоподобная армия, созданная трудом трех поколений, вот-вот будет уничтожена наполовину.

В этот момент наконец-то прибыл гонец Чан Гэна.

С помощью личной печати Гу Юня королевское высочество, которое никогда не заявляло о себе и не демонстрировало свои таланты, находясь далеко в столице, легко имитировало почерк Гу Юня.

Он передал гонцу два письма - если ситуация на границе будет стабильной, он отдаст ему первое письмо, в котором Хэ Жун Хуэю будет сказано, чтобы он не беспокоился о законе, будь то с черного рынка или другими способами, немедленно тайно заполнил хранилище цзылюцзиня в западных регионах, сохранил доспехи и был готов к битве в любое время.

Если бы ситуация на границе изменилась, второе письмо было бы передано Хэ Жун Хуэю, в нем говорилось, что он не должен жертвовать собой ради обороны, не должен рваться в бой, быстро сократить свои силы к востоку от ворот Цзяюй и ждать подкрепления.

Враг, скрывающийся в темноте, уже начал движение, теперь, несомненно, было слишком поздно, чтобы действовать. В руках Чан Гэна не было Черного Орла. Было слишком мало людей, с которыми он мог связаться с помощью деревянных птиц в павильоне Линь Юань. Независимо от того, упало ли небо или разбилась земля, гонец вряд ли мог прибыть вовремя.

Поэтому, он предусмотрел  худший вариант развития событий и изо всех сил старался "починить клетку после того, как животные убежали".

Если бы в Западном регионе произошли изменения, Северному рубежу было бы трудно позаботиться о себе. Поэтому генерал Цай Фэн, главнокомандующий гарнизоном Центральных равнин, получил бы еще одно письмо от Чан Гэна в то же время, когда отступил Лагерь Черного Железа, с просьбой увеличить количество войск на севере и как можно скорее отправить свою часть Цзылюцзиня и тяжелые войска к воротам Цзяюй, чтобы снять это жгучее напряжение.

Однако сердце Чан Гэна было неспокойно. Если что-то действительно случится, то этого решения будет недостаточно.

Сотни и тысячи гор на юго-западе были полностью вне его контроля. Хотя Шэнь И был на той стороне, он был командиром только по званию и не имел никакой основы. Невозможно было произвольно отправлять войска без приказа Цзигулин.

С флотом Восточного моря дело обстояло еще сложнее. Генерал Чжао Юй Фан был человеком Ли Фэна, и мобилизовать его было невозможно, имея только личную печать Гу Юня.

По совпадению, Чан Гэн догадывался, что даже если ему удастся потушить пожар в других местах, скрытый в огромном просторе Восточного моря, должен быть еще один смертельный удар.

Новости, принесенные Черным Орлом, действительно подтвердили худший сценарий, который он себе представлял. Чан Гэн глубоко вздохнул и выпустил последнюю деревянную птицу. Он обернулся и обратился к Хуо Туну, у которого кровь уже бурлила во рту:

"Готовь коня, я хочу поехать во дворец".

У ворот дворца Чан Гэна остановил Ляо Жань, монах был побит непогодой, но выражение его лица оставалось спокойным и непоколебимым, как будто независимо от того, насколько срочными могут быть какие-то дела, все они будут рассеяны следами благовоний на его голове, и развеяны в прах словами "Амитабха".

Ляо Жань:

"Амитабха, Ваше Королевское Высочество..."

Чан Гэн равнодушно прервал его:

"Учителю нет нужды говорить больше. Я иду во дворец, чтобы ожидать приказов, а не для того, чтобы заставить императора отречься от престола".

Выражение Ляо Жаня слегка изменилось, он жестикулировал:

"Монах считает, что у Вашего Королевского Высочества поступит достойно".

"У меня нет никакого чувства достоинства", — Четвёртый принц, который хорошо разбирался в разговорах, оторвался от своей мягкой манеры и прямо сказал: "Используя горы Циньлин для разделения на север и юг, юго-восток и юго-запад вышли из-под контроля. Даже если я смогу убить Ли Фэна на месте, это не сможет исправить нынешнее беспорядочное положение дел, не говоря уже о том, что никто не может наследовать трон в настоящее время. Старшему сыну императора девять лет, императрица - просто бесполезная, больная женщина с одной лишь внешностью, Цзы Си не имеет права занимать эту должность, а я..."

Он усмехнулся: "Я - сын коварной демоницы из северных варваров".

Ляо Жань с беспокойством наблюдал за ним.

"Учитель, будьте уверены, я понимаю, что я сам - яд. Если бы я действовал по своему желанию, то уже начал бы причинять вред стране и народу. Но ведь я еще ничего не сделал, не так ли?"

Выражение лица Чан Гэна снова потускнело.

"Сейчас не время говорить об этом, враги со стороны вторглись в страну. Возможно, они планировали это в течение долгого времени. Это дело еще не закончено, но они сработали слишком быстро. Я подозреваю, что внутри дворца... даже рядом с Ли Фэном есть шпионы врага. Есть ли в павильоне Линь Юань кто-нибудь, кто мог бы быть полезен во дворце?"

Ляо Жань посмотрел на него со всей серьезностью, он подписал:

"Ваше Высочество имеет в виду..."

Чан Гэн:

"Этот инцидент связан со старым делом двадцатилетней давности, Северные Варвары определенно были связан с этим делом. Проверьте всех людей, с которыми эти две варварки имели дело во дворце в то время - всех. Северные колдуны превосходно умеют работать с ядом, у них было много мерзких трюков в рукаве, не упускайте ни малейшей зацепки, даже самой незначительной."

Когда он говорил о "двух женщинах-варварах", его голос был неизменным, как будто он вспоминал кого-то, кто не имел к нему никакого отношения.

"Я должен был предчувствовать это", — прошептал Чан Гэн. "В тот год Ли Фэн легко отпустил Цзялай Инхо, как отпускают тигра обратно в горы. Как и ожидалось, то, что произошло за всем этим, было совсем не просто, но, к сожалению..."

Жаль, что он был слишком молод в то время, его сердце было размером с кулак, оно могло вместить только маленькие проблемы молодого человека, который покинул свой родной город.

"Если бы я родился на десять лет раньше...", — вдруг сказал Чан Гэн.

Веки Ляо Жаня подскочили.

Чан Гэн выдавливал из себя каждое слово: "Ситуация бы точно не сложилась таким образом".

Он никогда бы не отпустил Гу Юня.

"Цзы Си уже говорил, что морские Драконы Поднебесной отстают от других военных фракций на десять лет. Я беспокоюсь, что Восточное море не будет мирным. У генерала Чжао есть талант к обороне, но он необязательно сможет справиться с войной".

Чан Гэн сказал: "Я написал письмо учителю, у Линь Юаня были хорошие корни в Цзяннани, я попрошу учителя оказать им поддержку, прошу прощения, что не могу сопровождать вас."

Ляо Жань редко хмурился, но в этот раз внезапное оброненное Чан Гэном "Цзы Си" напугало его больше всего им сказанного.

Однако в этой срочной ситуации было не время размышлять о формах обращения. Монах плотнее завернулся в одеяние из грубой ткани, и его фигура мгновенно исчезла в утреннем свете.

Чан Гэн только ступил во дворец, а на его голову уже обрушились дурные вести. Стремительные донесения о военной ситуации на фронте, поступающие одна за другой, заставили императора Лунаня и всех придворных растеряться. Никто не мог знать как реагировать.

Лагерь Черного Железа отступил к воротам Цзяюй.

Северная граница потеряла семь городов за одну ночь... даже не дождавшись прибытия подкрепления Цай Фэна.

Повстанцы Южного рубежа, похоже, уже заранее все обсудили, вступив в союз с бандитами Южного моря, и таинственным образом взорвали юго-западное хранилище запасов.

"Докладываю..."

Все присутствующие в главном зале побледнели и посмотрели на вход. У Ли Фэна даже не было времени, чтобы позволить Чан Гэну поприветствовать его.

"Ваше Величество, за восемьсот миль отсюда стотысячный западный морской флот использует путь через остров Дунъина для вторжения..."

Глаза Ли Фэна, казалось, хотели треснуть: "А как же Чжао Юфан?"

Гонец поклонился до земли и захлебнулся в слезах:

"...генерал Чжао пожертвовал собой ради страны".

Глава 58 - Нависший клинок

Все тело Ли Фэна содрогнулось, Чан Гэн с пустым выражением лица наблюдал, как он падает на трон. Внезапно, в области за пределами его рационального мышления, в нем возникло жестокое удовлетворение.

Однако Чан Гэн был очень строг к себе, он молча сжал ладонь и подавил кровожадное удовольствие - он знал, что это Кость Нечистоты играет с ним, это не его истинная сущность. Чан Гэн открыл рот и произнес не слишком искренне:

"Ваше Величество, пожалуйста, берегите себя".

Казалось, что человек, который сказал, что хочет убить Ли Фэна, был не он.

Янь Бэй-ван только заговорил, остальные ошарашенные придворные в главном зале немедленно отреагировали и последовали его примеру:

"Ваше Величество, пожалуйста, будьте осторожны".

Глаза Ли Фэна медленно опустились на Чан Гэна. Это был его единственный брат по имени, но он редко замечал его. С тех пор как его королевское высочество Ли Мин унаследовал его титул и вошел во двор, он почти никогда не разговаривал и не знакомился с другими магистратами.

Он даже не использовал имя Гу Юня в разговорах с военными офицерами. Лишь изредка он болтал с несколькими бедными учеными о поэзии и книгах.

Чан Гэн сделал вид, будто вообще не заметил его взгляда, его лицо оставалось неизменным.

"Генерал Чжао пожертвовал собой, в Восточном море не осталось никакого сдерживающего барьера. Как только западные войска повернут на север, они сразу же смогут напрямую прорваться к гавани Да Гу. Сейчас уже поздно что-либо говорить, королевский брат, пожалуйста, избавься от отвлекающих мыслей и немедленно прими решение."

Конечно, Ли Фэн знал это, но его сердце было в смятении, он не знал, что сказать.

В это время императорский дядя Ван, который за эти несколько дней стал пепельным от слухов, крутившихся вокруг него в простонародье, наблюдал за лицом императора и осмелился сказать:

"Ваше Величество, есть только один большой гарнизон - это Северный лагерь на окраине столицы, окруженный лишь ровными равнинами. Если мы столкнемся с ними здесь, наших войск будет недостаточно".

"Более того, дело о восстании Тан Хунфэя все еще не решено. Сейчас в Северном лагере почти нет лидера. Если все Морские Драконы в Цзяннани будут уничтожены, что сможет сделать Северный Лагерь? Кто сможет защитить безопасность столицы? Лучшим вариантом действий в данный момент будет... как насчет того, чтобы... а..."

Ванго не успел закончить фразу, так как глаза группы генералов в зале были пригвождены к нему, как стрелы Байхуна.

Этот старый ублюдок еще даже не успел убрать за собой. Только что поднялся легкий ветер, а он уже осмелился убедить Его Величество перенести столицу в другое место. Если бы не эта ситуация с вторжением врагов извне и хаотичным положением дел внутри, возможно, все бы разорвали его на куски.

Ванго тяжело сглотнул и выдохнул, согнув спину, не смея поднять взгляд.

Выражение лица Ли Фэна было непостижимым. Он замолчал на мгновение, затем полностью проигнорировал Ванго и только сказал:

"Пусть Тан Хунфэй вернется на свое место, дайте ему шанс искупить свои проступки по заслугам... Я созвал вас всех сюда для обсуждения важных вещей, а все, кто продолжает нести чушь, немедленно убирайтесь вон!"

В такой чрезвычайной ситуации из уст императора могли вырваться даже грубые выражения, присущие улицам. Зал мгновенно погрузился в мертвую тишину, на лице Ванго вспыхнули красные и белые пятна.

Ли Фэн нетерпеливо обратился к военному министерству:

"Министр Ху, ты отвечаешь за военные дела, в твоих руках Цзигулин, что скажешь?"

Военный министр от природы имел бледно-голубой цвет лица в сочетании с вытянутым лицом. Его звали Ху Гуан, что звучало похоже на "сладкая дыня", поэтому некоторые люди втайне называли его Министр Дыня.

Когда министр Дыня услышал слова Ли Фэна, его лицо превратилось в горькую дыню. По сути, приказ о Цзигулин был издан военным министерством, но как военное министерство могло осмелиться разослать его? Он был всего лишь инструментом в руках императора, разве перо осмелится иметь свое мнение?

Ху Гуан вытер холодный пот, говоря с неуверенностью:

"О... Ваше Величество правы, столица - это основа нашей Великой Лян. Это место, к которому обращаются сердца людей. Как мы можем позволить этим чужеземцам ворваться сюда? Какой же это будет порядок! Даже если у нас осталась всего одна пешка, мы должны сражаться до конца. Если мы сейчас отступим, это только посеет смуту в войска".

У Ли Фэна действительно не было терпения слушать его бредни, повторяющиеся, как вращающееся колесо, он тут же перебил его:

"Я спросил тебя, как сражаться!"

Ху Гуан: ………

Все смотрели на Ванго, но тот был прав. Если командующий Цзяннаньским флотом уже погиб в бою, кто мог командовать Восточным морем? Как они должны были мобилизовать войска?

В случае, если чужеземцы пойдут на север, сколько выстрелов из пушек смогут блокировать Северный лагерь и императорская гвардия?

В определенном смысле, Ванго можно было считать мужественным, по крайней мере, он осмелился сказать правду, которую не могли сказать все остальные.

Ху Гуан внезапно превратился в гнилую горькую дыню, холодный пот капал, как вытекающий сок.

В этот момент Чан Гэн внезапно заговорил.

Молодой Янь Бэй-ван шагнул вперед:

"Не желает ли королевский брат выслушать несколько моих слов?"

Ху Гуан бросил на него благодарный взгляд, Чан Гэн мягко улыбнулся:

"Королевский брат, сначала уйми свой гнев, воду, которая была пролита, нельзя собрать назад, мертвых нельзя воскресить. Затруднительное положение границы с четырех сторон стало установленным фактом, бесполезно спорить и злиться. Вместо того чтобы устраивать переполох, лучше нам подумать, что еще можно сделать, чтобы спасти ситуацию".

Возможно, потому что он долгое время следовал за монахом, его тело не отдавало огнем и дымом обычного мира. Стоя перед залом, его спокойствие пропитало все внутренности, даже огонь ярости бессознательно утих вместе с ним.

Ли Фэн тайно выдохнул и махнул рукой: "Продолжай".

Чан Гэн:

"На данный момент Центральная равнина охвачена огнем, солдаты переброшены, но топлива недостаточно. Неизбежно мы стаем свидетелями дефицита провизии, поэтому я прошу Королевского Брата открыть национальную казну и переправить весь доступный цзылюзцинь. Это первый вопрос".

"Да, ты напомнил мне, — Ли Фэн повернулся к Министерству жилищного строительства, — немедленно скоординируйтесь с остальными..."

"Королевский брат", — прервал его Чан Гэн. "Ваш подданный сказал разослать все - в этот чрезвычайный период Цзигулин уже стал обузой. Генералы все еще носят кандалы как таковые, хочет ли Королевский Брат связать их, чтобы они отправились на поле боя?"

Если бы эти слова произнес кто-то другой, это было бы крайне оскорбительно, но никто не знал, почему когда они прозвучали из уст Янь Бэй-вана, никто не мог почувствовать злость. Ху Гуан, который только что остался в стороне, быстро последовал его примеру:

"Ваш подданный согласен".

Не дожидаясь, пока Ли Фэн откроет рот, группа из фракции Доходов всколыхнулась, министр доходов повысил голос:

"Ваше Величество, мы абсолютно не должны. На данный момент распределение Цзылюцзиня действительно может решить насущную проблему, но позвольте вашему подданному сказать несколько неприятных слов. Если ситуация затянется, то, не решив ее сегодня, что будет завтра? Будем ли мы использовать запасы следующего года?"

Командующий императорской армией, возможно, действительно хотел срубить голову министру, чтобы вытряхнуть воду из его мозга, он мгновенно отозвался:

"Враги уже стоят у нашей двери, но в головах всех вас, господа, до сих пор вертятся тщательные расчеты на мизерные ежедневные расходы — у этого генерала действительно открылись глаза."

"Ваше Величество, если мы не потушим этот пожар, как может наступить "завтра"? В случае, если все четыре стороны окажутся в тупике, просто полагаясь на несколько небольших шахт Цзылюцзиня на территории нашей страны, даже если мы перевернем три фута земли, мы не сможем долго продержаться!"

Ху Гуан, казалось, боялся, что у него не будет выхода. С красным лицом он крикнул во всю мощь своих легких:

"Ваш подданный согласен!"

Чан Гэн сказал только одну вещь, он не успел сказать о том, как подавить врага, а хаотичный спор уже разгорелся. Он промолчал и терпеливо стоял в стороне, ожидая, пока они закончат свою словесную битву.

Мозг Ли Фэна, казалось, хотел взорваться. Внезапно его осенило. Эти "столпы" двора могли заботиться только о ничтожных делах, относящихся к одному квадрату земли, на котором они стояли. Если бы их всех перевели на кухню, возможно, они смогли бы накрыть стол, полный новых блюд, размером с целую страну.

"Хватит!" — прорычал Ли Фэн.

Окружающие замолчали, Чан Гэн своевременно продолжил свои слова:

"Ваш подданный еще не закончил, по второму вопросу - Ваше Величество, пожалуйста, будьте готовы отвести назад наши силы".

Как только прозвучало это заявление, министры вновь вскипели. Даже гнев Сына Неба не мог сдержать шумной суматохи в зале. Несколько пожилых мужчин, казалось, были готовы разбить свои головы о колонну.

Глаза Ли Фэна дернулись, пламя гнева подкатило к горлу. Он едва сдерживался, чтобы не наброситься на Чан Гэна. Он нахмурился, пытаясь подавить свой гнев, и прошептал предупреждение:

"А-Мин, ты должен хорошо подумать, прежде чем говорить, предки передали эту нацию в мои руки, а не я должен делить эту землю, чтобы разводить тигров".

Чан Гэн остался неизменным:

"Ваш подданный хотел бы попросить Королевского Брата пощупать карманы. Используя все ресурсы нашей страны прямо сейчас, сколько территорий мы сможем спасти? Это не "резать землю, чтобы кормить тигров", а наоборот, воин отрезает свою руку. Не резать тогда, когда нужно, ждать, пока яд впитается глубоко, пока мы не потерпим полное поражение от врагов, неужели мы решимся резать только тогда?"

Его ровный тон голоса, напоминающий чтение писаний Конфуция, был подобен ведру холодной воды, без жалости выливаемому на голову Ли Фэна.

Чан Гэн не поднял глаз, чтобы увидеть выражение лица императора, он продолжил:

"В-третьих, господин Ванго хорошо сказал, сейчас на северо-западе все еще есть лагерь Черного Железа, даже если они понесли большие потери, они все еще могут держаться. Самое важное сейчас - это Восточное море, как только чужеземцы пойдут на север, боевая мощь Северного лагеря проявит себя. Подкрепления вблизи и издалека были зажаты и могут не успеть прибыть вовремя, что Ваше Величество планирует делать?"

В мгновение ока Ли Фэн был вынужден постареть на десять лет от его слов, после долгого момента уныния, он наконец сказал:

"Слушайте мой приказ... Идите и пригласите сюда дядю".

Когда Чан Гэн услышал этот приказ, он даже не моргнул. Не было ни радости, ни гнева, как будто так и должно было быть, все в соответствии с разумом и логикой.

Чжу Коротконожка не осмелился даже выдохнуть, как только он собрался уходить, Чан Гэн внезапно напомнил:

"Ваше Величество, сопровождение кого-то из императорской тюрьмы только с евнухом Чжу будет выглядеть как шутка".

Он инстинктивно не доверял всем слугам вокруг Ли Фэна, включая этого человека, который тайно помогал Гу Юню.

Ли Фэн бессильно сказал:

"В такой час ты все еще обращаешь внимание на такие мелочи? Подданы Цзян, ты можешь отправиться тоже".

Чжу Коротконожка шел за Цзян Чуном мелкими шажками, и невольно посмотрел на Чан Гэна вдалеке.

Он был пожилым человеком в этом дворце. При дворе Великой Лян, среди всех высокопоставленных членов знати и королевской семьи, не было ни одного человека, с которым бы он не был знаком, единственным исключением был Янь Бэй-ван.

С детства его тщательно оберегали в поместье маркиза. Повзрослев, он не "работал как следует", а в основном путешествовал повсюду и редко показывался. Кроме того, что он смешивался с толпой, чтобы послушать о политике при дворе, он почти никогда не входил во дворец один и только на Новый год вместе с Гу Юнем отправлялся выразить почтение. Никто не знал о нем никакой информации. Если никто ничего не знал, значит, он сам был переменной величиной.

Цзян Чун и Чжу Коротконожка быстро сели на своих коней, направляясь прямо к императорской тюрьме. Когда они приблизились к месту назначения, Чжу вдруг вспомнил и сказал слабым голоском:

"Ох, господин Цзян, маркиз будет идти во дворец, чтобы встретиться с императором, это было бы неуместно в тюремной одежде. Как насчет того, чтобы послать кого-нибудь проверить формальные наряды первого класса, сделанные в этом году, и принести один прямо сейчас?"

Цзян Чун был полон горя и негодования из-за развала его родной страны, его душу отвлек голос старого евнуха, он не знал, смеяться ему или плакать:

"Кого это волнует? Ты все еще помнишь о таких мелочах?"

Не успел он договорить, как к ним навстречу на коне выехал человек, прибывший в мгновение ока. Он сошел с коня и поклонился - это был Хо Дань, командир охраны маркиза.

Хо Дань сложил руки вместе: "Господин Цзян, евнух Чжу, я слуга из поместья маркиза, меня послали по приказу нашего королевского высочества передать это маркизу".

С этими словами он поднял обеими руками формальный наряд с доспехами.

Цзян Чун был поражен - с первого взгляда он мог сказать, что Янь Бэй-ван был дотошным человеком, но чтобы до такой степени?

Неужели принц был настолько ко всему готов?

Гу Юнь до смерти скучал в подземелье, продолжала раскармливать жирную мышь. Заметив необычный поток ветра позади себя, он с некоторым удивлением оглянулся и смутно различил три фигуры, приближающиеся снаружи. Человек, шедший впереди, шагал так же быстро, как ветер, и, похоже, все еще был одет в официальный наряд.

Затем дверь тюрьмы широко распахнулась, и в нос Гу Юня проник особый дворцовый аромат, перекликающийся с особым ароматом сандалового дерева на теле Ли Фэна. Гу Юнь сузил глаза и понял, что высокий мужчина - это Чжу Коротконожка.

Если бы его хотели допросить, то не было абсолютно никакой причины посылать Чжу сюда. Такие люди, как Ли Фэн, тоже не стали бы бить себя по лицу - арестовали, потом отпустили, отпустили, потом арестовали, — поэтому это могло означать только одно... Улыбка на лице Гу Юня исчезла, он подумал про себя:

"Что случилось?"

Цзян Чун что-то быстро сказал, Гу Юнь не смог расслышать. Он смог уловить только несколько слов: "Враг напал... Чжао".

Ничего не понимая, ему оставалось только слепо притворяться неподвижным, пока гора рушилась.

Оставаясь бесстрастным, он кивнул.

Цзян Чун был поражен его неподвижным спокойствием, на мгновение он тоже почувствовал себя очень уверенным. Его тревога, которая была то горячей, то холодной, опустилась в живот, и слезы почти пролились.

"Это действительно благословение для всех людей, что в Великой Ля есть такие столпы, как маркиз".

Гу Юнь был озадачен, думая про себя: "Мать моя, что он там снова лепечет?"

Но не выдав себя, он лишь похлопал мастера Цзяна по плечу и сказал:

"Веди".

К счастью, Хо Дань сделал шаг вперед и передал ему формальный наряд, затем снял с пояса бутылку вина:

"Его Высочество попросил меня принести это для маркиза, чтобы разогнать холод".

Гу Юнь открыл крышку и по запаху сразу понял, что это лекарство. Он сразу почувствовал облегчение, словно ему только что объявили амнистию, и выпил все залпом.

Хо Дань помог ему переодеться. К лучшему или худшему, но теперь он выглядел гораздо опрятнее. Ослепленному маркизу ничего не оставалось, как отправиться с группой во дворец. Впервые он с нетерпением ждал быстрого эффекта от лекарства.

Только когда они достигли нижней части дворцовой стены, Гу Юнь почувствовал, что его уши словно укололи иголками, и медленно пришел в себя.

Он сделал молчаливый жест Хо Дану. Хо Дань мгновенно все понял. Он приблизился к его уху и повторил точные слова Цзян Чуна из подземелья.

Гу Юнь не успел дослушать до конца, как его голова, которая болела так, что готова была разорваться, уже затрещала, как натянутая тетива. Перед его глазами мелькали тысячи звезд, его шаги зашатались в панике. Хо Дань быстро схватил его за руку:

"Маршал".

Цзян Чун был напуган. Он не знал, что случилось с Маркизом Гу, который только что был спокоен как никогда, увидев, что цвет лица Гу Юня был таким же неприглядным, как у мертвеца, он нервно спросил:

"Господин маркиз, что случилось?"

Лагерь Черного Железа был уничтожен более чем наполовину, главные ворота Северной границы были разгромлены, генерал Чжао пожертвовал собой ради страны и Юго-западный склад снабжения подвергся сильной бомбардировке — эти несколько предложений превратились в скопление смертоносных лезвий и спиралью вонзились во все конечности и тело Гу Юня, его грудь запульсировала от боли, в горло хлынула кислая жидкость.

На его виске выступили синие вены, холодный пот стекал вниз, хотя Цзян Чун знал, что даже в тюрьме никто не посмеет пытать маркиза, он все равно был напуган:

"В чем дело? Мне вызвать для вас карету? Где доктор?"

Тело Гу Юня слегка дрожало.

Цзян Чун сказал:

"Сейчас безопасность всей Великой Лян лежит на плечах маркиза, вы должны быть сильными!"

Эта фраза пронеслась над ухом Гу Юня, словно гром. Его душа, разлетевшаяся на куски по всей стране, снова собралась в позвоночнике, он закрыл глаза и заставил себя проглотить полный рот крови.

После паузы, под пристальным, полным страха и трепета взглядом Цзян Чуна, он хрипло рассмеялся, как будто ничего не произошло.

"Я несколько дней не видел солнца, голова немного болит - ничего страшного, просто старая болезнь".

С этими словами Гу Юнь опустил голову и слегка поправил свои легкие доспехи. Он выдернул свою руку из руки Хо Даня, бросил ему серую мышь, которая была у него в руке, и сказал ему:

"Это мышь мой побратим. Найди ей что-нибудь поесть. Не дай ей умереть от голода".

Хо Дань: "..."

Когда Гу Юнь закончил, он повернулся и пошел во дворец.

В это время в зале для заседаний несколько слов Чан Гэна привели к хаотичной словесной битве, пока Чжу Коротконожка не повысил голос, чтобы объявить:

"Маркиз вошел во дворец, чтобы поприветствовать императора", и все сразу затихли. На мгновение в главном зале воцарилась мертвая тишина.

Гу Юнь поймал взгляд Чан Гэна, как только тот поднял голову. Как только их взгляды встретились, он увидел в глазах Чан Гэна такую бурю, что тысяча слов не смогла бы описать даже одну из них.

Как будто вокруг него никого не было, Гу Юнь вышел вперед, чтобы выразить свое почтение, и выглядел так непринужденно, как будто он не прибыл из тюрьмы, а просто отдыхал у себя дома.

Ли Фэн сразу же объявил о роспуске заседания и изгнал громогласных и ссорящихся бездельников, оставив только Гу Юня, Чан Гэна и группу генералов, которые всю ночь обсуждали корректировку обороны столицы.

Мастер Фэн Хань, размышлявший о своих действиях за закрытой дверью, не мог позволить себе скрываться. Институт Лин Шу горел огнями, работая сверхурочно, чтобы поддерживать военное оборудование, которое они оставили в столице.

Весь день и всю ночь, пока не прошел очередной четвертый период ночной стражи*, горизонт залило белым светом, только тогда Ли Фэн, у которого под глазами были глубокие черные круги, позволил им вернуться назад.

[*С 1:00 до 3:00]

Перед уходом Ли Фэн позвал Гу Юня одного.

В зале все слуги слева и справа были распущены. Лишь один правитель и один подданный стояли друг перед другом. Ли Фэн долго молчал, пока дворцовый светильник не почувствовал солнечный свет и автоматически не выключился со щелчком. Ли Фэн пришел в себя, посмотрел на Гу Юня со сложным выражением лица и расплывчато сказал:

"...дядюшке пришлось пережить несправедливость".

У Гу Юня в голове было заготовлено множество пустых вежливых слов, которые изливались с легкостью и не имели никакого смысла.

Такие фальшивые фразы, как "Гроза или дождь - все это милость правителя" и "Жертва во имя страны покрывает множество преступлений", выстроились в ряд, готовые выйти из его рта.

Однако внезапно его язык словно присох. Как бы он ни старался, слова не срывались с уст. Он мог только приподнять губы в улыбке, обращенной к императору Лунаню. Это было неописуемо жестко и как-то неестественно. В течение долгого времени обоим действительно нечего было сказать. Ли Фэн вздохнул и махнул рукой.

Гу Юнь опустил глаза и повернулся, чтобы уйти.

Глава 59 - Принять удар

Когда Гу Юнь вышел из зала, и его глаза были слегка затуманены. Он стоял на месте и несколько раз сделал глубокий вдох. Впервые в жизни он почувствовал, что легкая броня весом в десять килограммов настолько тяжела для его тела.

В критических ситуациях сила человека может стать безграничной. Выдержав головную боль, которую трудно было перенести даже с помощью иглоукалывания и нормальной постели, заняв себя работой на целый день и ночь, он не успел ничего почувствовать, как все уже прошло.

Только что на небе еще светил луч солнца, но теперь его в мгновение ока закрыли темные тучи. Утренний свет померк.

Чан Гэн стоял, ожидая его у ворот, спиной к золотому многоуровневому залу, похожему на сказочный дворец, и одеяния Янь Бэй-вана, облаченного в официальный наряд, развевались на ветру. Он издалека смотрел в сторону башни Ци Юань, и нельзя было сказать, о чем он думает.

Услышав шаги, Чан Гэн обернулся. Взглянув на лицо Гу Юня, он нахмурился и сказал:

"Экипаж ожидает снаружи. Тебе нужно немного отдохнуть".

Гу Юнь был уже слишком измотан, и только издал звук в ответ.

Чан Гэн:

"О чем этот человек хотел поговорить с тобой наедине?"

Гу Юнь безразлично ответил:

"Глупости... лишние слова".

Рано утром были отданы бесчисленные приказы, и все шесть местных подразделений должны были последовать им. Все люди знали, что это единственное время, оставшееся для подготовки и отдыха.

Как только Гу Юнь вошел в комнату, его колени обмякли, он зашатался и упал на кровать.

Доспехи на его теле все еще были не сняты и он с громким стуком рухнул вниз. Половина его тела онемела, потолок кружился перед глазами. У Гу Юня была иллюзия, что он уже никогда не сможет встать.

Чан Гэн положил руку на его пульс, и обычно холодные руки с обеих сторон были ужасно горячими, как будто он только что достал их из мангала:

"Ифу, когда у тебя началась лихорадка? Ты заметил это?"

Гу Юнь тихо застонал, усталость вытекала из трещин на его костях, его веки были слишком тяжелыми, чтобы оставаться открытыми. Он с трудом спросил:

"Мой маленький брат-мышонок еще жив?"

Чан Гэн: "... Кто?"

Хо Дань поспешно последовал за ним, доставая маленькую серую мышку из одежды на своей груди. Существо радостно извивалось:

"Маршал, он жив и здоров."

"Тогда я тоже в порядке", — пробормотал Гу Юнь, опираясь на локоть, чтобы подняться самому, позволив нескольким людям, кружившим вокруг него, снять с него доспехи.

Почувствовав себя немного комфортнее, он небрежно смахнул мокрые от пота волосы, прилипшие к лицу:

"Будь то простуда или жар, это пройдет после приема лекарства и выделения пота".

Хо Дань не знал всей истории, стоя в стороне и недоумевая, почему их маркиз решил жить и умереть вместе с серой мышью. Но Чан Гэн все понял, его глаза блестели. Он прижал Гу Юня к кровати, не позволяя ему двигаться:

"Предоставь все мне".

[Для тех, кто не понял, он кормил и держал мышь в качестве меры предосторожности на случай, если кто-то отравит его, пока он будет в тюрьме.]

Он велел Хо Даню покинуть покои маркиза и начал снимать с Гу Юня одежду, которая была настолько мокрой, что из нее можно было выжимать воду.

Тело Гу Юня было мягким, и как только он открывал глаза, у него начинала кружиться голова. Ему ничего не оставалось, как закрыть глаза и послушно лежать, позволяя ему делать все что угодно.

Его дыхание было немного неровным, из-за чего он казался несколько слабым. Рука Чан Гэна задрожала, как только он снял верхнюю и среднюю одежду.

Тонкая нижняя одежда Гу Юня была уже насквозь пропитана потом и прилипла к коже. Ничего нельзя было скрыть. Грудь и талия, которые должны были быть прикрыты, стали еще более открытыми.

Чан Гэн чувствовал, что это было еще более смертельно, чем в прошлый раз, когда Гу Юнь стоял перед ним обнаженным в горячем источнике.

Сердце Чан Гэна на мгновение забилось как гром. Он больше не осмеливался ничего снимать. Он натянул одеяло и обернул им Гу Юня, достал чистую одежду и положил ее рядом с ним. Он прошептал умоляющим тоном:

"Ифу, не мог бы ты сам переодеться?"

Гу Юнь нечасто болел после того, как стал взрослым, но время от времени, когда это случалось, это всегда казалось особенно серьезным. Из его семи отверстий выходил дым, в ушах звенело.

Он бессильно махнул рукой на Чан Гэна, жалуясь:

"Что, уже? Ты в самом деле..."

Чан Гэн стоял в стороне, отводя взгляд. Его смущение заставило Гу Юня почувствовать себя неловко. На мгновение они замолчали, затем Чан Гэн неловко сказал:

"Я пойду приготовлю для тебя лекарство".

Повернувшись, он ушел, чем принес обоим небольшое облегчение.

После того как Гу Юнь немного полежал, под действием жара в его теле, все мысли Аньдинхоу перекипали и смешивались, словно каша в горшке, превращаясь в клей.

С одной стороны, он думал:

"Что мне делать с этим ребенком Чан Гэном?"

С другой стороны, он думал:

"Лагерь Черного Железа отступил к воротам Цзяюй, братья, потерявшие свои жизни, не имеют никого, кто мог бы забрать их тела, даже если бы они были завернуты только в кусок лошадиной кожи".

После некоторого размышления его сердце словно обнажилось. Любой, даже жалкий ветер и горький дождь проникали в него. Боль, которая была подавлена словами Цзян Чуна по дороге, вернулась и стала намного сильнее, отчего ему стало больно до такой степени, что он больше не хотел жить. Половина из 50 000 железных доспехов была потеряна за одну ночь.

Наконец, в голове Гу Юня постепенно затуманилось. Вместо того чтобы заснуть, можно было сказать, что он временами терял сознание, приходя в себя только на мгновение.

Многое из прошлого и настоящего пришло в беспорядок, обрушиваясь на него, старые воспоминания напоминали плывущие тени, проносящиеся мимо.

Он вспомнил свои детские годы, когда он не был ни глухим, ни слепым, когда он был похож на упрямую блоху, которую никогда не удавалось образумить, сколько бы его ни наказывали, а Старый Маркиз всегда сердито смотрел на него, когда встречал. Однако в один редкий случай Старый Маркиз терпеливо повел его посмотреть на закат за пределами крепости.

Старый маркиз был высоким и степенным, даже с ребенком размером с булочку он обращался на равных. Он отказался нести его и только вел за руку - со стороны старого маркиза это уже можно было считать редким проявлением привязанности. Таким образом, взрослому приходилось нагибаться, ребенку - вытягивать руку, никому не было удобно.

Однако Гу Юнь не жаловался. Он впервые увидел кровавый закат в пустыне на границе. Время от времени мимо пролетала фигура Черного Орла, словно золотой ворон, тащивший за собой белую радугу, повсюду были бескрайние желтые пески, ровный лес и пустыня, молодой Гу Юнь был почти потрясен.

Они смотрели, как огромное красное солнце погружается в землю. Гу Юнь слышал, как старый маркиз сказал заместителю генерала рядом с ним:

"Для генерала умереть за родину - это большая удача".

В то время он не понимал, но теперь прошло уже двадцать лет.

"Маршал", — подумал Гу Юнь, — "Возможно, я... действительно отдам свою жизнь за эту страну".

...Как лошадь в щели, огонь в камне, тело во сне*.

[*Гу Юнь цитирует стих Су Ши о бессмысленности бытия. Су Ши был талантливым, но не признанным при дворе, словно вол ходящий по кругу, тянущий жернова. Гу Юнь впадает в депрессию.]

В это время кто-то толкнул дверь, подхватил Гу Юня на руки и напоил его водой. Тот человек был невероятно нежен, словно давно привык заботиться о других людях, не позволяя пролиться ни капле.

Затем он понизил голос и сказал на ухо Гу Юню:

"Цзы Си, выпей лекарство и снова спи".

Гу Юнь не открывал глаз, отвечая невнятно:

"Полчаса... разбуди меня через полчаса, а если я не смогу встать, плесни на меня холодной водой".

Чан Гэн вздохнул, молча скормил ему лекарство, а затем сидел неподалеку, все время присматривая за ним.

Гу Юню, похоже, было не по себе, он ворочался и ворочался, все время сбрасывая одеяло. Чан Гэн несколько раз пытался накрыть его, но в конце концов просто обернул одеяло вокруг горячего тела и обнял.

Это было странно. Возможно, из-за того, что Гу Юнь с детства не был ни с кем особенно близок, сейчас, когда он почувствовал, что прислонился к кому-то сзади, он мгновенно затих. Человек, державший его, осторожно уложил его в наиболее удобной позе.

Успокоительный травяной сбор госпожи Чэнь наполнял каждый его вдох, одна рука лежала на лбу, пальцы надавливали на шею, плечо и лоб с достаточной силой, не слишком сильной и не слишком легкой.

Гу Юнь никогда в жизни не спал на такой удобной "кровати". В мгновение ока он уже не мог определить, какая сейчас ночь. Мирное время текло так же быстро, как бегущая вода. Быстро пролетело полчаса.

Чан Гэн взглянул на часы рядом с собой и очень не хотел этого делать. У него не хватало духу ни отпустить, ни разбудить его.

Но другого выхода не было. Военная катастрофа была неминуема. Если окинуть взглядом весь этот мир, где еще он сможет спокойно поспать?

Чан Гэн, стараясь изо всех сил, нажал на несколько акупунктурных точек Гу Юня, разбудил его вовремя, а сам отправился на кухню.

Сердце Гу Юня было постоянно напряжено, но после чаши с лекарством и тела, покрытого потом, болезнь отступила. Через полчаса отдыха, когда он снова проснулся, лихорадка почти исчезла.

Он немного полежал в постели, затем оделся, чувствуя, что вернулся к жизни. Его тело чувствовало себя лучше, а сердце стало намного спокойнее. Гу Юнь подумал,

"А не являются ли они просто группой чужеземцев? Если они такие талантливые в бою, то к чему должны разыгрывать коварные трюки?"

Даже если бы все было еще хуже, пока он был жив, пока в семье Гу оставался хоть кто-то, лагерь Черного Железа нельзя было считать полностью уничтоженным.

Гу Юнь протяжно вздохнул. Только сейчас он понял, что умирает от голода. Он сжал живот и с болью подумал:

"Кто бы ни дал мне в этот момент две горячих лепешки, я немедленно женюсь на нем".

Как раз когда он думал об этом, вошел Чан Гэн с миской горячего супа с лапшой. Горячий пар и восхитительный аромат без колебаний устремились вперед. Органы Гу Юня были истощены до предела. Он проглотил свои собственные слова:

"Кроме этого человека, этот не в счет...".

Неожиданно, как только он начал думать об этом, снаружи раздался внезапный раскат грома.

Гу Юнь: ......

Чан Гэн потрогал его лоб, чтобы проверить температуру, и сказал:

"Температура спала, Ифу, поешь что-нибудь".

Гу Юнь молча взял палочки, услышав слово "Ифу", он смутно почувствовал что-то странное.

К сожалению, эта мысль пронеслась мимо него в мгновение ока, и он не успел ее поймать. Гу Юнь:

"Это ты приготовил?"

"Торопился, времени хватило только на одну миску лапши".

Чан Гэн ответил с неизменным выражением лица. "Все в порядке?"

Гу Юнь чувствовал себя неловко, он не понимал, что делает Янь Бэй-ван, выставляя себя таким хозяйственным*.

[*Это слово использовалось для обозначения женщин или жен, которые были искусны в домашних делах, таких как приготовление пищи, шитье и т.д.]

Чан Гэн, казалось, знал, о чем он думает, он спокойно сказал:

"Если страна будет потеряна, я брошу Ли Фэна, и открою магазин лапши на северо-западе, этого будет достаточно, чтобы заработать на жизнь".

Гу Юнь подавился полным ртом бульона из лапши, адски кашляя и задыхаясь.

Чан Гэн рассмеялся и сказал: "Я просто пошутил".

Гу Юнь взял чашку холодного травяного чая и выпил ее:

"Талантливый сын, уже умеешь насмехаться надо мной, становишься все хуже и хуже".

Чан Гэн сказал с серьезным выражением лица:

"Когда ты вдруг захотел привезти меня в столицу из города Яньхуэй, я хотел сбежать. Думал стать охотником в глубоких горах или открыть жалкий магазинчик в маленьком приграничном районе, чтобы заработать на жизнь. Но позже, когда я почувствовал что вряд ли смогу ускользнуть от твоих глаз, я мгновенно стал послушным".

Гу Юнь отодвинул овощи, выбрал из миски копченую свинину и съел ее всю. Не успел он тщательно пережевать, как Чан Гэн вдруг откинулся на спинку стула и с протяжным вздохом облегчения произнес:

"Ифу, тебе невдомек, что пока ты не появишься передо мной в целости и сохранности в течение дня, я не посмею закрыть глаза, чтобы отдохнуть, и наконец..."

Гу Юнь легкомысленно сказал:

"Я все еще нахожусь в ста восьмидесяти тысячах миль от целости и сохранности - расскажи мне все".

Чан Гэн понял, что он имел в виду то, о чем не говорил при Ли Фэне.

Гу Юнь: "Лагерь Черного Железа, должно быть, был отозван тобой. Иначе Хэ Жун Хуэй сражался бы до последнего человека".

"Я подделал твой почерк", — признался Чан Гэн, — "Отведите лагерь Черного железа обратно к воротам Цзяюй, а генерал Цай пусть идет на север, чтобы помочь границе".

"Рассчитывая время, генерал Хэ, должно быть, уже получил чрезвычайные поставки из Цзылюцзиня. Это не обязательно должно быть известно Ли Фэну, он все равно собирался упразднить приказ Цзигулин".

Гу Юнь моргнул: "Ты подделал..."

"Это все подпольные трюки", — Чан Гэн покачал головой, — "Я отправил письмо Учителю на юг Цзяннани, но было уже слишком поздно. Кроме того, я подозревал, что во дворце есть шпионы, оставленные варварами двадцать лет назад, я уже попросил кое-кого провести расследование, а от генерала Шэня до сих пор нет новостей, боюсь, что хороших новостей не будет."

"Нет новостей - это лучшие новости", — сказал Гу Юнь после минутного молчания, — "У этого старого служаки хорошая удача, он не окочурится".

Чан Гэн:

"Ифу, враги с северо-западной стороны наступают свирепо, но сейчас кажется, что какое-то время не будет ничего страшного. По твоим словам, после вторжение в Восточное море, сможем ли мы защитить столицу?"

Гу Юнь поднял на него глаза. Его глаза были подобны кремню - холодные, твердые и неописуемые, казалось, что от одного прикосновения они могут взорваться бесчисленными искрами.

В комнате были только он и Чан Гэн, их разделяла миска с лапшой. Гу Юнь не стал говорить пустых слов и честно сказал:

"Все зависит от того, сможем ли мы продержаться до прибытия подкрепления. Чужеземцы, приехавшие за тысячу миль, чтобы совершить внезапное нападение, наверняка тоже хотят быстрой победы, иначе они не стали бы устраивать такое грандиозное представление. Чем дольше это затянется, тем выгоднее будет для нас, но..."

Но ресурсы Великой Лян тоже не потянут затяжную войну.

Причина, по которой Ли Фэн сошел с ума и отчаянно хотел завладеть шахтой Цзылюцзиня в Лоулане, заключалась в том, что в этом месте с самым большим количеством богатств в мире было очень мало шахт Цзылюцзиня. Предложение было недостаточным для удовлетворения потребности. Почти 40 процентов цзилюцзиня в Великой Лян поступало из дани Восемнадцати племен, еще большая часть покупалась из различных источников за пределами страны. Деньги, притекающие через морскую торговлю, все равно уходили обратно.

В настоящее время Восемнадцать племен восстали, их осаждали со всех сторон. Единственным источником для мобилизации оставались их собственные запасы. В долгосрочной перспективе они неизбежно не смогут свести концы с концами.

Это только Цзылюцзинь, не говоря уже о казне, которая была еще более хрупкой, чем полевой цветок, где они могли найти столько денег?

Гу Юнь сказал: "Как ты и сказал, если в итоге ничего не получится, мы сократим наши силы и будем медленно придумывать план. Это самое рациональное решение. Но все может получиться не так, как мы хотим".

"Для лагеря Черного Железа было правильно отступить к воротам Цзяюй. Хотя за воротами обычно шумно, большинство людей - это купцы, временно обосновавшиеся на новом месте. Шелковый путь был открыт всего несколько лет назад, им не хватало места для постоянного пребывания, к тому же, ситуация там накалилась к концу года, как только проход закрыли, никаких дел вести нельзя. Предполагается, что все они уже уехали".

"Но это невозможно в пределах ворот. Внутри остаются тысячи деревень и сотни миллионов мирных жителей. Даже если Хэ Жун Хуэй погибнет, он не сможет отступить дальше".

Лагерь Черного Железа был верой народа и даже опорой Великой Лян. Когда эта опора рухнула, больше не было необходимости сражаться. Для нации было проще напрямую изменить свое название. Чан Гэн надолго замолчал.

"Есть еще последнее средство".

"Нет никакого последнего средства".

Гу Юнь покачал головой.

"У тебя есть таланты. Ты знаешь, как управлять страной, но ты никогда не участвовал в войне. Помимо благоприятных погодных и географических условий, есть еще два момента: один - это оснащение стальными доспехами и машинами, другой - храбрость человеческого сердца."

"Что касается оснащения, то до этого уже дошло, другого выхода нет... но я считаю, что для чужеземцев, даже если они сильны, они ненамного лучше нас, не говоря уже о тех деревенских варварах. Даже если кто-то вручит им взрывчатку, они все равно будут использовать ее как палку".

"Подчиненные - не шахматные фигуры, все они люди, они могут быть смелыми, но нет никого, кто не боялся бы смерти. Ты помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз, когда мы подавляли бандитов на юго-западе?".

Чан Гэн: "Помню. На поле боя, кто не хочет умирать, умрет первым".

Гу Юнь издал звук "Мм".

Даже когда страна была в опасности, он все равно не мог отложить трапезу. За несколько слов миска лапши была съедена до дна. В конце концов он зажал нос и запил остатки зеленых овощей, размешанных в бульоне. Он не стал жевать и поставил миску на стол:

"Есть еще?"

"Нет, у меня хватит только на одну миску. Вы только что оправились от болезни. Селезенка и желудок еще слабы. Лучше быть только частично сытым".

Чан Гэн сказал.

"Как сражаться, последнее слово за тобой. Тебе не нужно беспокоиться о будущем, не нужно беспокоиться о том, что подумают другие, как заработать деньги, как найти Цзылюцзинь, как управлять страной, ты можешь оставить все эти вопросы мне".

Гу Юнь был немного шокирован. Он рассмеялся и сказал:

"Последнее слово за мной? А если я не смогу выиграть?"

Чан Гэн засмеялся, но больше ничего не сказал. Его глаза были прикованы к нему, напоминая озеро с тихой водой, по которой внезапно пошла рябь. Если бы его глаза могли говорить, то слова:

"Если ты проиграешь, я буду сопровождать тебя, неся позор в течение тысяч лет. Если ты умрешь, я последую за тобой в могилу" — были четко выражены.

В этот момент Хо Дань неожиданно легонько постучал в дверь:

"Маршал, господин Фэн Хань пришел с генералом Тан, они также принесли отчет о сражении в Восточном море".

Гу Юнь быстро сказал: "Пожалуйста, входите!"

Чан Гэн отвел взгляд и привел в порядок свои палочки. Склонив голову, он вдруг сказал:

"Только что одно из моих предложений было ложью".

Гу Юнь был ошеломлен.

"Я сказал, что в том году причина, по которой я не уехал, была в том, что я не мог скрыться от твоих глаз".

Чан Гэн рассмеялся, не поднимая головы:

"Тогда я был просто пограничным мальчиком, выросшим в маленьком местечке, я даже не думал о таком в своем сердце..."

Гу Юнь прекрасно понимал, к чему он клонит:

"Чан Гэн… больше ни слова".

Чан Гэн послушно закрыл рот, проглотив свои следующие слова.

Да, в те времена он был не настолько сообразительный. Причина, по которой ему не удалось сбежать, заключалась в том, что он не мог отпустить одного человека.

Тан Хунфэй и Чжан Фэн Хань пришли очень быстро. Когда Гу Юню представили отчет о битве в Восточном море, рука Тан Хунфэя все еще слегка дрожала. Сердце Гу Юня сжалось.

"Маршал, со стороны Цзяннани пришел доклад, наш флот в тысяче миль потерпел крах. Западные племена продвинулись на север, неизвестно, какой тип драконов они использовали, они двигались быстро, как молния, столкнувшись с двумя-тремя лодками нашего флота, даже кружили вокруг большого морского чудовища в центре."

Тан Хунфэй сказал:

"Если это правда, то они двинутся на север в гавань Да Гу, им понадобится еще два-три дня, чтобы добраться туда!"

Глава 60 - Огонь на поражение

Чан Гэн изучал доклад, а Гу Юнь спросил, "Сколько флотилии осталось в Цзяннани?"

"Трудно сказать", — Чан Гэн одним взглядом просмотрел отчет, — "Чанцзяо* никогда не выходили в море, не говоря уже о морских сражениях, после смерти Чжао Юфана они все запаниковали и разбежались во все стороны - Ифу, ты помнишь, когда восстал Вэй Ван?"

[*Чанцзяо - морской дракон]

Гу Юнь ущипнул себя за переносицу, понимая, что он имеет в виду.

В тот год Вэй Ван подкупил командующего Цзяннаньским флотом и половину военно-морских сил. Но неожиданно Гу Юнь и павильон Линь Юань объединили свои силы, чтобы поднять переполох, прежде чем он восстание произошло.

"Совместные усилия Гу Юня и павильона Линь Юань", на самом деле в тот год на стороне Гу Юня было несколько Черных Орлов и маленьких детей, павильон Линь Юань был лишь организацией, состоящей из тридцати человек из мира Цзянху, включая бесполезного Ляо Жаня, который мог надеть тяжелые доспехи, но не мог их снять.

Гу Юнь имел большое влияние в армии благодаря своему авторитету на протяжении многих лет. Его внезапное появление, напугавшее провинившихся мятежников, было одной из причин, но это также доказывало, что флот Великой Лян был действительно калекой. Даже восстание не могло быть проведено должным образом.

Если бы это случилось при императоре Юань Хэ, у Гу Юня была бы возможность вмешаться в дела флота так же, как он сделал это при восстановлении сил обороны города на Северной границе. К Ли Фэн не был мягкосердечным человеком, как покойный император, который должен был быть нерешительным в вопросе убийства человека, и такое не могло случиться во время правления Лунаня.

Гу Юнь спросил: "А что насчет Яо Чуньцзэ? Он тоже умер?"

Чан Гэн: "Об этом не упоминается, слишком много людей погибло"...

Гу Юнь вздохнул: "А что такое "морское чудовище"?"

Чан Гэн:

"Говорят, что он похож на большого осьминога и может скрываться под водой. Выныривая на поверхность, оно похоже на гору, закрывающую небо. По сравнению с ним гигантский змей похож на голубя, садящегося на плечо воина. На его теле множество железных когтей, соединенных с тысячами маленьких Морских Драконов, а когда вершина раскрывается, он может выпустить большие группы Орлов..."

Когда Чан Гэн сказал это, он сделал небольшую паузу, его тонкие пальцы слегка перебирали отчет:

"Если такая вещь существует, то ежедневно нужно сжигать не менее четырех или пятисот килограммов Цзылюцзиня".

Гу Юнь посмотрел на него, Чан Гэн слегка покачал головой, но больше ничего не сказал. Вторая половина фразы была скрыта - чужеземцы с запада заплатили такую огромную цену, боюсь, что они пришли не для того, чтобы вести с нами затяжную войну.

"Разобравшись с флотом в Цзяннани, на море не осталось никаких забот, флот порта Да Гу им не противник, следующим шагом будет давление прямо на столицу".

Гу Юнь снял карту со стены:

"Лао Тан, сколько войск можно разместить в столице?"

Тан Хунфэй облизал свои сухие и потрескавшиеся губы:

"В северном лагере две тысячи тяжелых доспехов, еще шестнадцать тысяч кавалеристов, две тысячи колесниц и всадников. Всего восемьдесят колесниц с тремя парами луков байхун на каждой из них, с длинной и короткой артиллерией на голове и хвосте".

Этих скудных сил было достаточно, чтобы заставить императора отречься от престола, но столкновение с чужеземцами, которые приволокли все, что они накопили и готовили в течение многих лет, было подобно щепотке соли в океане.

Гу Юнь нахмурился:

"А как же гвардия императора?"

"Императорская гвардия - пустой звук. Всего там меньше шесть тысяч человек. Больше половины из них - молодые господа, у которых есть только внешность, они никогда не нюхали порох и не видели крови".

Тан Хунфэй сделал паузу на мгновение, затем внезапно вспомнил кое-что. Он достал из шкатулки какой-то предмет, торжественно взял его в обе руки и протянул Гу Юню.

"Верно, император просил меня принести это маршалу".

Предмет был завернут в тонкий дворцовый шелк, и можно было предположить, что это какое-то драгоценное украшение, но внутри оказалась свирепого вида эмблема Черного Железного Тигра.

Гу Юнь взглянул на нее, затем поджал губы в невеселой улыбке.

"Что толку отдавать это мне сейчас? Цветок уже завял".

Тан Хунфэй не знал, что сказать.

Гу Юнь небрежно бросил эмблему Черного Тигра Тан Хунфэю:

"Хорошо, раз император принял решение, ты можешь идти и написать приказ в соответствии с его пожеланиями. Призовите местные гарнизоны из Чжили, провинция Шаньдун, вернуться к обороне, оказать помощь при трудностях в столице, пусть Цай Фэн разделит свои силы, чтобы возглавить подкрепление... Ну, пока что просто вызовите их, если они не придут, то мы что-нибудь придумаем позже".

Тан Хунфэй: "..."

С другой стороны, Чжан Фэн Хань на их стороне был уже в преклонном возрасте и немощен, он не мог быть таким каменным сердцем, как эти животные за одним столом. Он был напуган с самого начала и до сих пор, когда он вдруг услышал намек Гу Юня, старый мастер из Лин Шу сразу побледнел, он не мог удержаться от вопроса:

"Маршал имеет в виду... Возможно ли, что армия Цинь Вана не сможет прибыть?"

Чан Гэн ответил:

"Если информация в отчете о сражении верна, чужеземцы не могут взять с собой слишком много припасов - они также не могут позволить себе сражаться. Если они хотят нанести смертельный удар, придя из Цзяннани, они должны разделить свои силы на два направления. Они будут наступать на столицу с морского пути, перекроют проход из столицы на четыре стороны и осадят нас... Боюсь, что приказ о Цзигулин уже не сможет пройти наружу".

Мастер Фэн Хань почти потерял сознание на месте, он опустился на стул, тяжело дыша.

Чан Гэн не ожидал от него такой сильной реакции. Он сразу же налил чашку воды и поставил ее перед мастером Фэн Ханем. Он умело прошелся по нескольким акупунктурным точкам на его спине и сказал:

"Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Пожилые люди должны воздерживаться от большой радости и печали, иначе это легко приведет к удару..."

Чжан Фэн Хань схватил его за руку и чуть не разрыдался:

"Мое Королевское Высочество, неужели вы не знаете, что такое тревога?"

"Мастер Фэн Хань будьте уверены, я еще не закончил", — поспешно сказал Чан Гэн: "Когда Ифу был в тюрьме, опасаясь, что на границе могут произойти изменения, я уже связался с некоторыми друзьями".

Сказав это, он достал из рукава деревянную птицу.

"Этой деревянной птице нужен особый вид магнита, чтобы вести ее, с помощью которого можно общаться с другими людьми, имеющих такие магниты. Они получили мои письма и уже должны были отправиться в главные гарнизоны по отдельности, надеюсь, они прибудут вовремя."

"Если столица действительно попадет в осаду, я могу использовать деревянных птиц, чтобы передать им эту информацию и позволить им распространить новости от нашего имени. С эмблемой Черного Тигра и личной печатью моего Ифу, этого должно быть достаточно, чтобы завоевать доверие."

Когда Чан Гэн понял, что долгая связь между разными местами приведет к задержке военных новостей, он начал использовать павильон Линь Юань, чтобы создать массивную сеть связи, готовую к ближайшему будущему. Тан Хунфэй и Чжан Фэн Хань уставились на Чан Гэна с открытыми ртами.

"Это всего лишь маленькая хитрость. В такой экстренной ситуации я не могу придумать другого способа", — сказал Чан Гэн, — "Этот способ связи можно использовать в чрезвычайных ситуациях, как в настоящее время, пока он еще неизвестен врагу, но в долгосрочной перспективе он не сохранится. Как только враг узнает о нем, он перестанет быть безопасным. Любой маленький камень может легко сбить птицу".

Гу Юнь не мог описать, что он чувствовал в это мгновение. Когда он был в тюрьме, он не беспокоился о Чан Гэне. Но сейчас, казалось, что даже если бы он сам командовал им в то время, нельзя было бы сказать наверняка, что он справился бы лучше, чем Чан Гэн. Получается, удалось не только сохранить половину лагеря Черного Железа, но в их руках был такой важный инструмент для связи.

Хотя он был благодарен и тронут, он также чувствовал, что подросток, который в том году только закрывал глаза и отступал перед марионеткой для тренировки меча, не должен был расти так быстро, и это все потому, что он плохо заботился о нем.

Но перед посторонними Гу Юнь не мог выразить никаких эмоций, он лишь легкомысленно произнес:

"Ваше Высочество все очень хорошо устроили".

"Пойдем, Лао Тан, следуй за мной в северный лагерь".

Гу Юнь снял флягу с вином, висевшую за дверью, и посмотрел на небо. Он даже не надел свои доспехи. Он подобрал плащ и зашагал прочь.

Чан Гэн тоже встал:

"Ифу, иди вперед первым, я вернусь в институт Лин Шу с мастером Фэн Ханем, чтобы рассчитать и сопроводить поставки к вам".

Временная теплота и двусмысленная забота исчезли. Они пошли каждый своей дорогой, уходя в спешке.

Гу Юнь был прав, взяв только плащ. На полпути по дороге гром на горизонте внезапно превратился в яркую, как снег, молнию, сверкнувшую в воздухе, расколовшую мрачное небо, и хлынул редкий проливной дождь. Вода заливала, ветер и брызги застилали дорогу.

Гу Юнь и Тань Хунфэй, взяв с собой группу солдат, поспешили из города, направляясь к северному лагерю. Тан Хунфэй задыхался от дождя. Он решительно вытер капли с лица, вспомнив, что еще в поместье, когда он просил аудиенции, Хо Дань сказал ему, что маркиз болен.

Не удержавшись, он направил своего коня к Гу Юню и крикнул,

"Дождь слишком сильный, маршал, вы все еще простужены. Нам лучше найти укромное место и переждать дождь..."

Гу Юнь крикнул:

"Посмотри на тучу, кто знает, в какой день или год она прекратится, не говори ерунды!"

Возможно, этот сильный дождь пошел слишком внезапно и ниоткуда, но Гу Юнь ощущал зловещее предчувствие в своем сердце.

Лагерь Черного Железа чужеземцы называли "черными воронами". Как глава "черного ворона", Гу Юнь действительно обладал беспрецедентным чутьем. Почти все его предчувствия сбывались безошибочно.

Гу Юнь быстро занял пребывающий в хаосе северный лагерь, в то же время Чан Гэн привел сюда доспехи и машины, которые институт Лин Шу собрал, отдав все, что у них осталось.

Среди этого нашлось несколько костюмов Черного Орла и тяжелых доспехов. Тан Хунфэй предполагал, что чужеземцы с Запада отправятся на север через два-три дня - на самом деле его прогноз был слишком оптимистичен.

Той ночью на сторожевой башне в гавани Да Гу.

Перед огромной подзорной трубой висели две кисточки для смахивания пыли, размером с ладошку, и тщетно пытались двигаться вверх-вниз. Вскоре после этого ветер и дождь сбили их.

Старому дежурному солдату на вышке пришлось высунуть руку в окно и схватиться за ржавую ручку неподалеку, где паровой механизм давно сломался, но никто его не починил, поэтому тянуть пришлось вручную.

Он стряхнул капли дождя с рук и сильно дернул ручку, полумертвые шестеренки, потрескавшиеся и обломанные, издали визгливый звук. Металлический зонт медленно поднялся и раскрылся, защищая переднее зеркало подворной трубы от жалкого ветра и горького дождя.

Старый солдат вытер водяной пар на стеклах трубы и пожаловался своим спутникам:

"Мы все служим солдатами, но другие люди могут летать высоко в небесах, покоряя ветер и облака, могучие как ад. У нас все наоборот, каждый день на башне если не подметать пол, то играть в карты. Жизнь монахов и то веселее".

"Мы даже не можем получить какие-то льготы, в течение дня ни черта нельзя сделать, а ведь нам тоже приходилось проводить здесь время круглый год. Даже жены уже забыли бы наши лица... эй, как странно, почему идет такой сильный дождь? Откуда взялось это грозовое облако?"

Его собеседник, который подметал пол, даже не поднял головы:

"Лучше молись, чтобы ничего не случилось, разве ты не слышал? Капитан сказал, что чужеземцы вот-вот прибудут сюда, тогда тебе будет чем заняться".

"Не слушай белиберду капитана. Разве он не говорит, что они прибудут через несколько дней?"

Охранник сказал: "Разве маркиз Гу все еще не стоит на страже рядом со столицей?"

"Маркиза посадили в тюрьму".

"Ну и дела, разве его уже не выпустили?..."

Сказав это, старый солдат, словно что-то вспомнив, снова произнес:

"Да, это очень странно. Разве не ходят слухи о том, как маркиз привел войска в столицу, чтобы заставить императора отречься от престола? Как он мог быть освобожден так быстро, возможно..."

"Шшш", — его собеседник вдруг резко поднял голову.

"Хватит нести чушь, слушай!"

От ветра донесся слабый громоподобный раскат, сторожевая башня, казалось, что-то почувствовала и начала дрожать. Гром? Нет, раскаты грома раздавались один за другим, как он мог так долго продолжаться?

Старый солдат подбежал к подзорной трубе и быстро поднял линзу вверх. В тот момент, когда его взгляд прошел сквозь темную завесу дождя, он вдруг увидел огромную тень в море.

… Чудовище, подобное которому не встретишь даже в кошмарных снах, с когтями, взлетающими к небу, громко и злобно рычащее низким голосом.

Солдат подумал, что у него что-то не так с глазами, сильно потер их, затем посмотрел еще раз, но обнаружил, что "морское чудовище" движется, как летящая тень.

В мгновение ока он не смог определить, насколько оно продвинулось вперед, но оно уже было достаточно близко, чтобы ясно видеть через трубу.

Драконы Черного моря яростно проносились в темной ночи. Боевые флаги развевались на ветру, и дождь напоминал зловещий маяк, их тени покрывали бескрайний океан.

"Вражеская атака..."

Старый солдат с трудом открыл рот.

"Что?"

Старый солдат внезапно обернулся и проревел:

"Вражеская атака! Чужеземцы наступают, звоните в колокола и бейте в барабан! Что вы застыли, скорее…"

Звук барабанов пробился сквозь ливень, свет на сторожевой башне, который сначала медленно вращался, вдруг ускорился и начал бешено кружиться, один предупреждал десятерых, десять предупреждали сотню. Через несколько секунд все сторожевые башни в гавани Да Гу забили в свои барабаны.

Лянь Вэй, командующий флотом Северного моря, с того дня, как получил известие о поражении в Южном море, ни разу не смел сомкнуть глаз, чтобы отдохнуть. Сейчас его сердце бешено билось в груди. Он схватил подзорную трубу из руки своего охранника.

После одного взгляда в нее, он был вынужден воскликнуть:

"Боги!"

От его груди до спины все похолодело.

"Генерал, что нам делать?"

"Все..." — горло Лянь Вэя перехватило. "Большие драконы идут вперед, не нужно ждать команды к атаке, мгновенно запускайте тяжелую артиллерию... Подождите, накиньте металлическую цепь, точно, все Драконы идут бок о бок! Сформируйте забор из металлических цепей снаружи порта!"

"Установите байхуны..."

"Сообщите рыбацким и торговым судам в порту, чтобы они немедленно эвакуировались!"

Лянь Вэй посмотрел на лежащий на столе приказ Фэнхо*, который еще не был убран - это был высший уровень предупреждения о военных действиях в Великой Лян. Как только "Приказ Фэнхо" был получен, он указывал на то, что вся территория в любой момент придет в состояние готовности к войне.

[*Фэнхо Лин - сигнальный огонь (костёр), огонь сторожевого маяка (обр. в знач.: военная тревога, война)]

На приказе Фэнхо стояло "Гу", подписанная самим Аньдинхоу.

В тот год, когда лагерь Черного Железа был атакован в Северном Пределе, более десяти больших и малых генералов были вынуждены снять свои Черные Доспехи, сложить свои клинки Гэфэнжэнь. Они были рассеяны по всей стране, некоторые ушли в отставку, некоторые спрятались.

Лянь Вэй думал, что всю жизнь просидит здесь, в маленькой гавани, каждый день праздно проводя патрулирование порта. Иногда он вмешивался в пустяковые дела, например, когда рыбаки собирались, чтобы поиграть в азартные игры или подраться.

Даже когда он был потрясен, услышав о том, что северный лагерь восстал из-за того, что произошло в том году, у него не хватило смелости восстать, как Тан Хунфэй, и потребовать справедливости.

"Сообщите Северному лагерю".

Лянь Вэй натянул доспехи, глубоко вздохнул и втянул свой выпуклый живот.

"Сообщите маркизу Гу, гавань Да Гу атакована западным флотом, поторопитесь!"

Когда Лянь Вэй вышел, он кое-что вспомнил. Обернувшись, он взял из угла Гэфэнжэнь, который уже много лет подпирал стену, покрытый пылью. Он слегка погладил его, а затем закрепил на спине.

Гэфэнжэнь, прорезающий в прошлом тяжелые доспехи, проржавел настолько, что даже маленький ящик для заполнения цзылюзцинем уже нельзя было открыть. Он превратился в тяжелый черный железный прут, который нельзя было использовать иначе, как для грабежа на дороге посреди ночи.

Однако, когда он снова понес его на спине, он внезапно вернул себе ощущение, что Черная Броня была на его теле, и посмотрел на себя как ни в чем не бывало.

Годы канули в лету, но клинок и стальные доспехи, впечатанные в его кости и кровь, все еще не потускнели.

Железная стена из Чанцзяо и морское чудовище столкнулись друг с другом лоб в лоб. Западные военные корабли напоминали демонов и призраков посреди ветра и дождя.

Свирепый морской шторм не мог их сдержать. Сумасшедший ветер и волны вызвали прилив, который, казалось, поглотил материк, артиллерийский огонь лился непрерывно.

Бесчисленные военные корабли сокрушались в мгновение ока, погружаясь в бурлящий океан.

"Генерал, боюсь, что железный забор не сможет их остановить!"

"Генерал, слишком много кораблей затонуло с левой стороны, цепь..."

"Сторожевая башня - будьте осторожны"

Артиллерийская пушка пронеслась над городом, как огненный дракон, даже завеса дождя не смогла подавить ее пылающий огонь, и с громким взрывным звуком ударила по сторожевой башне. Башня зашаталась и медленно рухнула с середины. Свет, пробивавшийся сквозь ветер и дождь на вершине башни, погас.

Лянь Вэй оттолкнул своих охранников и взошел на палубу военного корабля. Он прорычал:

"Не останавливайте тяжелые пушки, зарядите взрывчатку на носу байхуна!"

"Генерал Лянь, порт Да Гу не спасти..."

"Шевелитесь!"

Лянь Вэй оттолкнул младших солдат возле лука байхун в сторону, он крикнул и поднял стрелу весом около сорока килограмм, и зарядил ею лук байхун. Он вытер дождевую воду с лица и откалибровал лук руками.

Первая стрела взвилась в небо из лука Байхун. В воздухе железная оболочка на хвосте стрелы отвалилась. Горение Цзилюцзиня, напоминающее непроницаемый пылающий факел, увеличило скорость стрелы, она пронеслась мимо, как метеор, задела флаг морского чудовища и упала в воду неподалеку.

От сильного удара развевающееся знамя Святого Престола было разорвано в клочья, развеяно по ветру, но импульс стрелы не был нарушен, она врезалась прямо в морское чудовище, которое в данный момент сеяло хаос, взорвавшись ярким фейерверком в океане.

Без приказа командира лагерь Черного Железа не осмелился отступить ни на шаг.

Когда вечером пришло известие о нападении на гавань Да Гу, Гу Юнь вместе с Тан Хунфэем и Хань Ци - командующим императорской армией - в последний раз обходил оборону столицы.

Услышав эту новость, Хань Ци чуть не вскочил со своего места, он закричал.

"Как это может быть так быстро!"

Выражение Гу Юня потемнело:

"Кто является командующим Северным морским флотом?"

"Лянь Вэй".

Тан Хунфэй добавил через мгновение, его глаза покраснели:

"Он был моим заместителем в том году".

Глаза Гу Юня слегка подергивались:

"Командир Хань".

Хань Ци понял его намерение:

"Да, этот генерал немедленно вернется в столицу. Можете не сомневаться, даже если бы в императорской армии были только солдаты типа "молодой господин", единственное место захоронения для нас - у подножия императорской столицы!"

Гу Юнь глубокомысленно взглянул на него и внезапно открыл палатку:

"Могут ли эти старики из института Линь Шу поторопиться?"

Не успел он закончить свои слова, как подошел гонец и сказал,

"Великий маршал, прибыл Янь Бэй-ван!"

Гу Юнь обернулся, лошадь Чан Гэна уже подъехала, он натянул поводья:

"Маркиз! Институт Лин Шу отремонтировал существующие доспехи для железного батальона, 1000 тяжелых доспехов, 500 доспехов Орла, разделил легкие доспехи на части, три тысячи пар наручных пряжек, четыре тысячи пар железных защитных щитков для ног. Еще одна партия из четырех тысяч пар наплечников будет отправлена позже".

Глава 61 - Весть о победе

Тан Хунфэй, который вслед за Гу Юнем вышел из палатки маршала, был ошеломлен. Он и представить себе не мог, что однажды сможет снова надеть Черные Доспехи.

Внезапно его сердце, наполненное печалью, воскресло. Он почувствовал, что после этой битвы, даже если прольется кровь и упадут головы, все это будет стоить того.

Тан Хунфэй сделал шаг вперед и громко сказал:

"Ваш подчиненный готов стать авангардом маршала!"

"Вы незаменимы. Колесница Байхун открывает путь, легкая кавалерия и Черный Орел следуют за мной, тяжелые доспехи сминают битву", — приказал Гу Юнь, — "Дайте мне Гэфэнжэнь. Что это за дьявол, мы узнаем только после того, как увидим его".

Чан Гэн отвязал лук, висевший у него за спиной. Он был подарен ему Гу Юнем, когда они сражались с бандитами на юго-западе. Казалось, что это была последняя достойная работа, которую Институт Лин Шу смог сделать после того, как император Лунань начал сокращать военную мощь.

К сожалению, этот шикарный лук был настолько тяжелым, что им невозможно было управлять, если бы с ним не работал настоящий эксперт.

Поэтому во всей армии был изготовлен только один такой лук для испытаний. И он мог быть популярен в армии после усовершенствования... Чан Гэн коснулся холодного лука и спросил:

"Ифу, могу ли я следовать за тобой?"

Гу Юнь остановился. Он отчасти не хотел брать его с собой - не из-за чего-то другого, но после этой битвы его сердце возлагало больше надежд на этого новоявленного принца. Он мог пожертвовать собой, чтобы защищаться до последнего шага, но что будет дальше?

Кто приведет в порядок его разбитую и потрепанную родину? Кто найдет выход для тысяч семей и людей, оказавшихся в этой неразберихе?

Манера общения Чан Гэна была гораздо более продуманной, чем у него самого в молодости, возможно, он не закончит, как он, споря с императором, в этой непоправимой ситуации...

Чан Гэн, казалось, знал, о чем он думает:

"Под перевернутым гнездом не бывает целых яиц. Сейчас столица уже такова. Ожидание во дворце ничем не отличается от боев на передовой. Если город падет, разница лишь в том умереть раньше или позже".

Прежде чем Гу Юнь успел заговорить, Тань Хунфэй громко рассмеялся и сказал:

"Ваше Высочество хорошо сказал! Во всем дворце одни ученые, только Ваше Высочество настоящий мужчина!"

Гу Юнь ничего не мог поделать, он махнул рукой и сказал:

"Ты все сказал. Следуй если хочешь".

Затем он окинул Тан Хунфэя свирепым взглядом и, глядя на незаживающую рану от кнута на лице генерала Тана, задумал отхлестать и другую сторону его лица, превратив мужчину в симметричную свиную голову.

За пределами столицы бесчисленные Черные Орлы выстроились в ряды, при взгляде на них возникало ощущение, что им нет конца и краю.

Если смотреть с лошади, свет башни Ци Юань ярко горел даже под проливным дождем, словно покрытый тонкой и мягкой вуалью, издалека виднелся величественный императорский город. Двадцать красных змеев, которые поднимались только в канун Нового года, теперь висели в небе, напоминая печальные тоскующие глаза, провожающие их прочь.

Гу Юнь сделал жест рукой. Авангарды Северного лагеря двигались спокойно, без трагических песен и торжественных речей. Они шли под дождем, их маски и шлемы без зазоров напоминали железных марионеток без эмоций.

Проливной дождь безжалостно омывал столицу, обнажив старые серые плиты.

Этой ночью западный флот совершил набег на гавань Да Гу на севере. Лянь Вэй, командующий флотом Северного моря, повел свои триста больших "Драконов" и тысячу малых кораблей на перерез противнику.

Сначала большие "Драконы" были соединены железными цепями, двигались бок о бок и образовали стену снаружи гавани. Они стояли на своем до часа Мыши* следующего дня. Затем все Драконы были погребены под градом огня морского чудовища — ни одному не посчастливилось выбраться.

[*12:00 - 12:30]

Флот Северного моря насчитывал 36 000 ракет, 100 000 стальных стрел байхун - не осталось ни одной, все были потоплены в бушующих волнах глубоко в водах моря.

После того как ресурсы закончились, командир Лянь Вэй в отчаянии приказал всем малым кораблям идти на полной скорости. Используя корабли как зажигательные средства, они превратились в стрелы Байхун, вгрызаясь в строй противника. Огонь плыл по морю, души верных солдат разбивались на куски.

Флот Северного моря настиг, потопил и разбомбил почти 3 000 военных кораблей противника. Наконец, это заставило морское чудовище раскрыть свои железные щупальца под проливным дождем, выпустить спрятанных внутри Орлов и в спешке высадиться с воздуха.

Позже они обнаружили, что в гавани Да Гу никого не осталось.

В начале часа Тигра* чужеземцы, высадившиеся на берег, были невероятно удручены. Стремясь восполнить тяжелые потери в этой битве, они не остановились, а направились прямо к столице, встретив по пути лагерь Черного Железа, который был сформирован Гу Юнем только ночью, и столкнулись у Дунъаня.

[*3:00 утра]

Западный флот, еще не оправившийся от дорогостоящей высадки, был застигнут врасплох. Сначала их атаковали 80 колесниц. Затем со всех сторон появилась легкая кавалерия, окружившая их. Высоко в небе летали орлы, их крик был пронзительным как лезвия.

Личная гвардия Папы внезапно столкнулась с Гэфэнжэнем и была почти рассеяна кавалерией на месте.

Они поспешно отступили за пределы гавани Да Гу, чтобы оставить свои войска.

У Великой Лян не было такой захватывающей ночи уже много лет. Сообщения о сражениях и гонцы устремлялись во дворец и обратно, как на базар.

Никто в столице не мог заснуть до следующего утра, когда вместе с рассветом пришло известие о победе.

Внезапно получив первую хорошую новость за столько дней, Ли Фэн с трудом устоял на ногах, размышляя, плакать ему или смеяться.

Дождь прекратился, небо было ясным. Река Хайхэ разлилась за ночь, и воздух наполнился непередаваемым ароматом, смешанным с запахом дыма и крови.

Земля прогрелась, но влажность еще не ушла. Гу Юнь не располагал военно-морскими силами, и после долгой ночи ожесточенной битвы чужеземцы были вынуждены отступить, потерпев полное поражение.

Гу Юнь сидел рядом с пушкой, дуло которой еще не успело остыть. Черный железный шлем был отброшен в сторону, грязные волосы в беспорядке свисали вниз. Он принял лекарство, переданное Чан Гэном, осушив чашу до самого дна.

Чан Гэн повернулся к нему:

"Я не взял свои иглы, а если бы и взял, то не осмелился бы сделать это для Ифу".

От того, что он всю ночь натягивал тетиву железного лука, на его руках остались глубокие следы. Даже сейчас они не восстановились и продолжали слегка дрожать.

Гу Юнь схватил его за запястье и притянул к себе. Увидев, что он только приложил силу и не пострадал, он с облегчением махнул рукой:

"Не беспокойся обо мне, иди подсчитай потери. Старый Тан не сможет сосчитать их всех".

После этого он просто прислонился к пушке и закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть. Через мгновение Гу Юня разбудил гонец из имперской столицы.

Это был молодой солдат императорской армии. В его звании он почти никогда не мог увидеть Гу Юня. Наконец-то он смог встретиться с маркизом Гу во плоти, он не мог сдержать волнения и примчался на своей лошади. При спуске с коня он неизвестно обо что споткнулся и покатился под ноги Гу Юню:

"Господин маркиз!"

Гу Юнь поспешно поднялся на ноги: "Эй, за что такая любезность?"

Гонец взволнованно сказал:

"Господин маркиз, его величество приказали мне приехать и наградить Северный лагерь, привезти со собой... привезти..."

Отлично, взволнован до такой степени, что забыл, что сказать.

Неудивительно, что Императорская армия потерпела полное поражение от Северного лагеря. Не имея другого выбора, ему пришлось подняться и погладить его по голове.

"Нет необходимости отчитываться передо мной, пусть генерал Тан сам разбирается".

"Вернитесь и скажите Его Величеству, чтобы он не радовался так рано. В Северном лагере было всего несколько солдат, после того, как все уйдут, я не смогу магически вызвать новых людей, а в это время, если не придет подкрепление..."

Гонец посмотрел на него в недоумении.

Военная стратегия учит: в битве используй прямые методы, чтобы сразиться, используй косвенные методы, чтобы победить. Возможно, многие помнили только "использовать косвенные методы для победы", всегда думая, что талантливый генерал сможет найти путь к выживанию в тупике, спасти охваченное огнем здание своими силами - но как такое возможно?

Разве что Гу Юнь мог использовать грязь, чтобы создать богоподобную армию, которой не нужно было есть, пить и уметь владеть оружием.

Весть о первой победе была отправлена в столицу, как бы ни радовались министры в этот момент, но каков был бы следующий шаг? Не обсуждая долгосрочные задачи битвы за национальную мощь и битвы за заповедные ресурсы, а только задачу, стоящую сейчас перед ним, с горсткой войск, что он мог сделать?

Гу Юнь знал, что каким бы престижным ни казалось это открытое сражение, оно не могло изменить того факта, что он лишь воспользовался местом для сопротивления. С болезненной улыбкой он оставил императорского гонца и направился к Тан Хунфэю.

Тан Хунфэй держал в руках половину Гэфэнжэнь, оружие уже ни на что не годилось, на обгоревшей верхушке все еще была выгравирована половина иероглифа "Лянь".

Многие офицеры и солдаты гравировали свои имена на своих Гэфэнжэнь, чтобы, даже если они отнесут их в ремонт, им не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы потом найти своего старого товарища, который прошел с ними через жизнь и смерть.

Если владелец погибал на поле боя, а тело не удавалось найти, его товарищи уносили домой его Гэфэнжэнь и наливали горшок вина в качестве подношения, после чего душа могла считаться упокоенной в загробной жизни. Тан Хунфэй поднял обеими руками клинок, рассекающий ветер и передал его Гу Юню:

"Маршал".

Гу Юнь принял его. Внезапно у него появилось ощущение, что лагерь Черного Железа, который пережил много бедствий и трудностей, много воссоединений и разлук, но всегда оставался на родине, как семя, разлетелся во все стороны и вырос в большие деревья, пронзающие небо, никому не ведомые.

Чан Гэн подошел к нему сзади и сказал:

"Прошлой ночью было повреждено тринадцать колесниц, пятьсот кавалеристов погибли в бою, около тысячи получили тяжелые ранения, не считая мелких травм. Двенадцать Орлов пали, большинство золотых коробок взорвались в воздухе. Боюсь, что их тела были..."

Гу Юнь кивнул, чувствуя, что такое количество жертв было приемлемым:

"Это все благодаря вкладу генерала Ляня".

Чан Гэн прошептал: "Боюсь, что на утреннем собрании кто-нибудь придет обсуждать перемирие".

"Не придут", - сказал Гу Юнь. "Чужеземцы понесли такие большие потери прошлой ночью, что у них не осталось достоинства, чтобы прийти за перемирием. Если они не осадят столицу до такой степени, что у нас не будет возможности летать, они никогда не будут с нами разговаривать".

… И это был лишь вопрос времени.

Чан Гэн на мгновение замолчал:

"Я слышал, что император прежней династии, который был покорен северными варварами, тайно сбежал из тайного хода, когда столица была осаждена, если мы действительно не сможем защищаться..."

"Мы должны защищаться, даже если не сможем".

Гу Юнь вдруг сказал: "Ты знаешь сад Цзинхуа на западе столицы?"

Чан Гэн был ошеломлен.

Гу Юнь поднес указательный палец к губам и сделал жест "шшш", чтобы он не продолжал. Сад Цзинхуа на западе столицы был летним курортом, построенным в период между династией Юань Хэ и династией императора Ву. В те времена каждое лето в сад Цзинхуа ездили охлаждаться, так как бывший император плохо переносил жару.

Но после вступления Ли Фэна на престол расходы на еду и одежду стали проще. Даже деньги на содержание императрицы и императорской наложницы были сокращены вдвое, больше не существовало таких красивых традиций, как охота или весенние путешествия.

И все же такой бережливый человек, сильно отличавшийся от своего отца, по-прежнему сохранял привычку каждое лето ездить во дворец - но не ради удовольствия.

С навалившимися государственными делами он обычно вставал рано, чтобы поспешить во дворец, а затем спешил обратно до наступления ночи, слоняясь по столице, как бродячая собака. Не говоря уже об охлаждении, не получить тепловой удар было просто чудом.

Ли Фэн подвергал себя таким страданиям, если он не был безумен, это могло означать только одно... в саду Цзинхуа было что-то очень важное, что он должен был часто проверять.

Как ни старался Чан Гэн, ему в голову сразу же пришла мысль: все генералы с четырех сторон вовлечены в контрабанду Цзылюцзиня, тогда как насчет самого императора?

В такой спешке у него не было времени проверить бухгалтерские книги Министерства жилищного строительства и Военного министерства... но с характером Ли Фэна, желающего схватить все, что попадется под руку, неудивительно, что он построил свое личное хранилище Цзылюцзиня.

Гу Юнь: "Твой старший брат никому не доверяет. Это только мое предположение, никому больше не говори".

Чан Гэн нахмурился: "Это тревожно... неужели Ли Фэн заключит мир?"

Гу Юнь рассмеялся и покачал головой.

"Вполне возможно, что кто-то придет и помирится с ним, мм... он тоже не убежит".

Чан Гэн заложил обе руки за спину, кровь и грязь на его теле высохли за ночь, поэтому он выглядел довольно красочно. Молодой Янь Бэй-ван, одетый в эту красочную одежду, медленно шел, словно прогуливался по императорскому саду весенним днем, затем, немного подумав, он негромко произнес:

"Да, Ли Фэн не боялся смерти, он боялся других вещей".

Гу Юнь не мог не посмотреть на него. Он понял, что Господин Фэн Хань был прав. Чан Гэн действительно казался спокойным и расслабленным во все времена, он вдруг спросил:

"С каких это пор ты стал медлительным человеком?"

"Когда это я стал медлительным? Я сейчас очень нетерпелив".

Чан Гэн рассмеялся:

"На самом деле это то, чему я научился у Ифу. Я обнаружил, что когда Ифу было не по себе, ты часто притворялся очень взволнованным, и когда эта радость появлялась на твоем лице, в свою очередь, это заставляло твое сердце чувствовать себя намного лучше. Поэтому каждый раз, когда я чувствовал себя особенно порывистым, я намеренно немного замедлял себя и обнаруживал, что действительно могу стать спокойнее. Слишком много огня не полезно для здоровья. Это может лишить..."

"... покоя и сна".

Гу Юнь уже не раз слышал, как он это говорил, поэтому смог плавно продолжить его слова:

"Насколько ты действительно заботишься о сне? И более того, когда это я заставлял себя смеяться, когда чувствовал себя несчастным?"

Чан Гэн поднял брови, посмотрел на него неторопливо, его лицо выражало:

"Как скажешь".

"Вся армия готовится к отступлению", — устало сказал Гу Юнь, — "раненые двинутся первыми, через некоторое время запад отреагирует. Мы устроим засаду".

После двух шагов Гу Юнь почувствовал, что его тело совершенно обессилено. Он не мог не думать о ереси Чан Гэна, о том, что никто не знает, от какого врача он ее узнал. Он отпил глоток вина из бутылки на поясе, закрепил за собой клинок генерала Ляня и свистнул.

Лошадь рысью бросилась к нему на зов. Гу Юнь изменил свист на странную мелодию, которую придумал сам, сорвал с земли маленький ярко-желтый полевой цветок и вскочил на коня.

"Мои братья-кавалеристы, следуйте за мной!"

Гу Юнь держал дикий цветок в руке, желая возложить его на Чан Гэна, ближайшего к нему человека. Неожиданно его глаза встретились с глазами Чан Гэна, как только он поднял руку.

Взгляд Чан Гэна следовал за ним все это время, не отрываясь ни на секунду, его выражение лица словно говорило:

"Все будет хорошо, даже если ты наденешь мне на голову красную фату".

Маршал Гу задрожал, не решаясь действовать, он положил цветок на большую голову генерала Тана в шлеме, глубокомысленно объясняя поговорку "цветок, положенный на кучу чего-то".

Группа бывалых солдат в Северном лагере разразилась хохотом. Черные кавалеристы свистели, следуя за Гу Юнем. Один за другим раздавались свистки различных мелодий, Гу Юнь гневно кричал впереди:

"Кто позволил вам копировать меня, не обмочитесь от счастья!"

Не стоит и говорить, что после такой сцены все действительно почувствовали гораздо меньшую усталость.

В это время на морском чудовище людей с Запада...

Господин Я втащил свое измученное тело в дверь каюты, как раз вовремя, чтобы встретить начальника гвардии охраны Папы.

"Какова ситуация?" — спросил господин Я.

Капитан гвардии:

"Он уже проснулся и вот-вот вызовет вас".

В хаотичном морском бою, место, где находился Папа, было задето разорвавшейся ракетой, произошла детонация рядов взрывчатки, от сильного удара он потерял сознание. Его отсутствие существенно сказалось на том, что западный флот в столкновении с Лагерем Черного Железа, потерпел полное поражение.

С огромным облегчением вошел господин Я. Лоб Понтифика уже был обработан лекарством. Его седые волосы разметались по одной стороне, в уголках глаз виднелось несколько следов.

Господин Я опустился на колени и устало произнес:

"Ваше Преосвященство, мне очень жаль".

Пожилой человек на кровати не открыл глаза, он только пробормотал:

"Гу Юнь".

"Да, это был Гу Юнь. Сначала мы планировали заманить его в ловушку. На самом деле, мы были готовы встретиться с ним в Северном море, но вчера внезапно появились черные вороны".

Господин Я сделал паузу, выражение его лица было очень расстроенным.

"Лагерь Черного Железа получил поддержку союзных сил в Западных Регионах у ворот Цзяюй. Я должен быть уверен в этом, но все же..."

"Все еще теряешь уверенность перед лицом врага".

Господин Я не смог найти ответа.

Папа улыбнулся и сказал:

"Каждый в своей жизни встречается с кажущимися непобедимыми врагами. Некоторые из них - катастрофы, другие - просто уроки. Знаешь ли ты, в чем разница между катастрофой и уроком?"

Господин Я был ошеломлен.

"Разница в том, что бедствие нельзя победить, а урок можно преодолеть - думаю, это очень легко отличить".

"Связь с Центральной равниной была прервана. Столица такая маленькая, если там действительно много войск, как она могла так легко превратиться в хаос, когда мы использовали хитрость, чтобы спровоцировать Северный лагерь на восстание".

Господин Я: "Вы хотите сказать..."

"Гу молод по возрасту, но больше половины его жизни прошло на поле боя. Не позволяйте ему водить вас за нос. Даже если бы он был самым могущественным королем волков, сейчас все его когти и зубы вырваны и заточены в темницу. Иди, ты должен верить в себя".

В тот же день западный флот реорганизовался и снова высадился в гавани Да Гу.

После высадки на берег, они снова подверглись яростной атаке. На этот раз при ясном голубом небе и дневном свете господин Я спокойно командовал. Вскоре он легко победит все тяжелые доспехи, которые использовали это место для упорной борьбы.

Неожиданно, прежде чем он успел почувствовать гордость, открыв железные маски "пленников", он обнаружил, что эта группа была не солдатами Великой Лян, а группой железных марионеток!

Железные марионетки были временно набраны из семей, принадлежащих к высокопоставленным семьям и знати столицы. Под несколькими защитными масками скрывалась маска непослушного ребенка, с большим белым лицом, с широкой улыбкой, похожей на чашу с кровью, они смеялись над людьми перед собой, их насмешки были непередаваемы словами.

Западный солдат был невероятно возмущен, он протянул руку, пытаясь снять маску, но господин Я воскликнул:

"Не трогай...".

К сожалению, было слишком поздно. Под маской оказался детонатор. От легкого прикосновения железная марионетка взорвалась, уничтожив нескольких западных солдат рядом с собой. Маска разлетелась и приземлилась у ног Господина Я, продолжая демонстрировать свою насмешливую улыбку.

Северный лагерь только притворился, что атакует. В это время вся армия отступила, западный флот яростно ворвался в город, готовый пролить много крови, чтобы успокоить свой гнев. Но их встречал полностью опустевший город.

С тех пор как в столицу пришли новости о положении Цзяннани, Янь Бэй-ван объединился с Министерством жилищного строительства и эвакуировал жителей прифронтовой полосы партиями, некоторые из них не хотели уезжать, но после того, как накануне вечером они увидели сцену артиллерийского обстрела, они уже бросились бежать.

Гу Юнь отдал врагу совершенно пустой город.

Глава 62 - Осажденный город

В пустом городе стояла ужасающая тишина, от которой сердце замирало в панике. Как только Господин Я махнул рукой, его люди тут же разбежались и стали искать в окрестных домах.

Жилые дворы были построены вдоль берега реки, извилистые и кривые, и постороннему человеку было очень легко заблудиться в них, пока он бродил. Иногда им попадались большие камни, преграждающие путь, что еще больше усложняло и запутывало и без того непростую местность. В сердце Господина Я зародилось зловещее чувство, и он начал жалеть о своем смелом шаге.

В этот момент раздался крик его солдата. Все люди вокруг него тут же превратились в испуганных птиц, мгновенно выхватив свои мечи. Множество стальных доспехов вскоре образовали круг, пушки с черными дулами были направлены на необычное дерево.

Они увидели висящего на дереве западного солдата, половина его головы была снесена, и было неизвестно, в какой битве он погиб. К его окровавленной голове была привязана белая маска - на этот раз она превратилась в плачущее лицо!

Раздался звук взрыва. Оказалось, что это был солдат в броне, который от волнения выстрелил из пушки. Тело на дереве вдруг разлетелось на куски мяса и упало. Затем раздался ужасающий смех, и все солдаты под ним поспешно отступили, как будто перед ними был сильный враг.

Мгновение спустя из кроны дерева вылетела круглолицая сова и посмотрела на двуногих животных под ней. Затем сова взмахнула крыльями и взлетела прямо в небо, разнося повсюду свой странный смех. Напугав людей до холодного пота средь бела дня.

"Сэр, будем ли мы продолжать поиски?"

Господин Я с трудом сглотнул:

"Нет... Отступайте, уходите отсюда, быстро!"

Он еще не закончил говорить, как вдруг вдалеке раздался резкий звук взрыва, за которым последовало несколько леденящих кровь криков. В небо взлетели большие фейерверки, ярко взрываясь.

Кто-то в испуге закричал:

"Мы попали в засаду!"

"Отступаем!"

"Уходите!"

Звук пушек и стрел раздался в унисон. Несколько взрывов, вызванных неизвестно кем, разрушили и без того неустойчивые каменные дома. Беспорядочные развалины в сочетании с большими камнями, преграждавшими дорогу, привели к тому, что пустой город быстро превратился в большой лабиринт.

Карта в руках западных жителей превратилась в кусок одноразовой бумаги. Плохая ориентация на местности мгновенно стала очевидна. Группа тяжелых доспехов и пеших солдат оказались в глубокой ловушке и напоминали мух без головы. На мгновение они растерялись и не могли найти выход.

Господину Я ничего не оставалось, как свистнуть Орлам, чтобы они взлетели и командовали с неба. Хорошо это или плохо, но их будет кому вывести.

Западная армия, охваченная паникой, отступила к городским воротам. Неизвестно кто случайно прикоснулся к какому-то механизму. Из городских ворот донесся зубодробительный шум шестеренок. На мгновение все западные солдаты натянули луки, все стрелы были направлены на здание, готовые выстрелить, но что-то медленно опустилось с него.

Господин Я отодвинул в сторону испуганных стражников, чтобы взглянуть, и с ужасом обнаружил, что это была еще одна белая маска. На этот раз это было лицо демона!

Господин Я: "..."

"Господин, мы... Может быть, нам следует сделать крюк?"

Господин Я поднял руку, чтобы прервать его, и на мгновение замер на месте, его выражение лица потемнело:

"Его Преосвященство прав. У Гу Юня нет козыря в руках, он может полагаться только на эти подлые трюки. Вы все уже испугались масок? Засада... Хмп!"

Он разразился гневным смехом, а затем холодно сказал:

Разрушьте этот город для меня, и посмотрим, где они могут спрятаться!"

Однако, спустя более часа, Господин Я, сровнявший с землей пустой город, трижды обыскавший руины, наконец, вынужден был признать, что это Богом забытое место потратило впустую его бесчисленное количество драгоценного времени, денег и Цзылюцзинь.

Это действительно был пустой город. Так называемая "засада" состояла только из двух масок и совы, которая вскоре улетела.

Господин Я сжал зубы до крови:

"Где Орлы-Искатели Пути? Вперед на полной скорости!"

В это время на пути из Дунъаня в столицу Гу Юнь, прятавшийся под деревом, получил подзорную трубу, переданную Тань Хунфэем, и увидел, как несколько орлов-следопытов со свистом пронеслись над головой и помчались в сторону столицы.

Он выплюнул соломинку, которую жевал во рту, и похлопал на спине клинок, рассекающий ветер:

"Лао Лянь, ты сделал большой вклад".

Тан Хунфэй спросил низким голосом: "Ну как?"

"Ты можешь это видеть?"

Гу Юнь лениво ответил:

"Чужеземец, возглавлявший отряд, уже должен быть мертв или ранен. Нынешний лидер явно не знаком с местностью вокруг столицы, иначе он не стал бы так импульсивно посылать Орлов облетать окрестности."

Императорская столица охранялась очень строго с земли и воздуха, никому не позволялось входить по своему желанию. Черные Орлы не смели летать вокруг, даже в исключительные времена, и они могли только приземлиться на базе Северного лагеря, а затем, сняв орлиные доспехи, въехать в столицу верхом на лошади.

Но большинство людей не знали, что причина, по которой Черный Орел не смел летать, заключалась не в том, что Лагерь Черного Железа был особенно строг в соблюдении правил. Гу Юнь знал, что, как только Орлы перелетят границу, они легко попадут в неприятности и наткнутся на "противовоздушную сеть".

За Девятью воротами столицы есть невидимая "противовоздушная сеть", построенная во время правления императора У, на строительство которой ушло тридцать лет.

Это был шедевр Института Лин Шу. Под сетью было множество скрытых опор*, командный центр находился на вершине башни Ци Юань.

[*это столпообразные конструкции]

Причина, по которой здание было таким высоким, заключалась в том, что помимо еды, питья и развлечений для посетителей со всего мира, оно также играло очень важную роль - это был главный оплот противовоздушной сети.

На башне Собирателя Звезд находился павильон Тянь Юань Дифан*, который в мирное время был наглухо заперт за многослойными дверями. Ради этого павильона "Тянь Юань Дифан" облысели многие матера Института Лин Шу.

Он создавал специальную невидимую сеть за пределами девяти ворот и был очень плотно связан. Даже ночью ее не легко можно было охватить светом звезд, луны и пламени. Если только человек не обладал необычными способностями, она вряд ли была бы видна невооруженным глазом.

Этот уровень оптической сети находился на высоте 30 чжан* от земли и не влиял на людей и животных на земле. Если кто-то пролетал мимо, используя доспехи Орла, на небольшой высоте, его обнаруживали стражи ворот, и нарушителя ждали стрелы байхун. Если бы Орел летел на высоте более 30 чжан, он бы коснулся противовоздушной сети.

[*чжан - мера длины 3.33м. 30 чжан - около ста метров]

Свет отражался обратно в павильон Тянь Юань Дифан, а затем через специальные зеркала возвращался к скрытым узлам в районе противовоздушной сети. Узлы активировались в соответствии со световым сигналом и фиксировали положение преступника, выпуская стрелы со всех сторон. Если Орел пытался увернуться, то вскоре обнаруживал, что в зоне действия запретной сети, где находились секретные узлы, стрелы продолжали неотступно следовать за ним, как тени.

Только в канун Нового года павильон Тянь Юань Дифан временно закрывал противовоздушную сеть на ежегодное техобслуживание, а задачу по наблюдению передавал сторожевому посту на "Красных змеях".

"Тот орёл, ищущий путь, не вернётся, командир чужеземцев скоро узнает про легендарную противовоздушную сеть".

"Под командованием приказа Фэнхо все "Красные змеи" поднимутся в небо, и положение противовоздушной сети соответственно изменится. Некоторое время они не будут знать, как далеко раскинута сеть. Чем ближе они будут приближаться к столице, тем больше они будут бояться позволять Орлам взлететь слишком высоко..."

Гу Юнь шепнул Тан Хунфэю:

"Отдай приказ, скажи братьям, чтобы хорошо отдохнули, мы начнем ночью. Черный Орел пойдет первым, подавит их с высоты. Легкая кавалерия устроит им засаду с обоих флангов, прорвав вражеский строй. Не рвитесь в бой, атакуйте, а потом уходите, не застревайте внутри. Колесницы сделают вид, что преграждают им путь, взорвут два-три снаряда, а затем позволят им отступить. Не вынуждайте другую сторону прибегать к последнему средству. Наши войска недостаточно сильны".

Тан Хунфэй спросил низким голосом:

"Маршал, почему мы не устроили засаду внутри города?"

"Кто будет устраивать засаду средь бела дня?"

Глаза Гу Юня расширились.

"У тебя что, с мозгами проблемы?"

... Господин Я, должно быть, дважды чихнул.

Тан Хунфэй на мгновение задумался и решил, что это вполне разумно. Затем он спросил:

"Маршал, откуда вы знаете, что они придут сюда ночью?"

Гу Юнь сказал:

"Ваш Яньбэй-ван делал расчеты, и если он просчитался, то будет наказан своим жалованьем, а немного его новогодних денег в любом случае стоили моего полугодового жалованья…"

Чан Гэн сидел с другой стороны и ремонтировал кожаную рукоятку железного лука. После долгой битвы от нее откололись куски. Никто не знал, где он нашел маленький нож, которым в данный момент обрабатывал небольшой кусок кожи.

Его пальцы были невероятно ловкими, что вызывало головокружение. Когда его внезапно назвали по имени, Чан Гэн даже не поднял головы, он рассмеялся и ответил Тан Хунфэю:

"В любом случае, все сверху донизу записано в бухгалтерских книгах поместья маркиза".

Тан Хунфэй был грубым человеком, его мышление было таким:

"Все товарищи - мои собственные руки и ноги".

Сражаясь бок о бок в первой битве с Янь Бэй-ваном, он вскоре стал считать его своей семьей, не заботясь о том, кто его мать. Услышав это, он беззаботно поддразнил:

"Ваше высочество и маршал близки, как никто. Если бы вы были принцессой, то в лагере Черного Железа можно было бы поставить еще один шатер принцессы, как в те времена."

[*Если кто забыл, отец Гу Юня был маршалом, а мать - принцессой.]

Гу Юнь: "..."

Он не мог не облизать зудящий корень зуба.

Руки Чан Гэна на мгновение замерли, а затем он подыграл словам генерала Тана:

"К сожалению, я не прекрасен словно цветок или нефрит, ваш маршал даже с телегой, наполненной фруктами, не захочет меня."

[*Ссылка на Пань Аня, писателя времен династии Цзинь: "Когда он выходил на улицу, все дамы, и стар и млад, бросали ему фрукты, чтобы выразить свое обожание ".]

Тан Хунфэй бездумно сказал:

"О, это неправильно, император обычно называет маршала "дядей", между вашими поколениями пропасть!"

Гу Юнь:

"... Да свали ты уже!"

Обожающий шутить Генерал Тан, и невозмутимый Янь Бэй-ван посмотрели друг на друга и громко рассмеялись.

Ночью вдали послышался крик кукушки. Это был сигнал, что враг попал в ловушку. Тан Хунфэй был снова сдержан Гу Юнем, когда он двинулся, чтобы встать.

"Подожди еще немного".

Гу Юнь прошептал:

"До четырех".

Его глаза сияли в темноте, как божественное оружие, отточенное кровью.

Тан Хунфэй не мог удержаться от того, чтобы не облизать свои сухие и потрескавшиеся губы:

"Что за расчеты сделал Янь Бэй-ван? Действительно..."

Гу Юнь собирался сказать:

"Его учитель - старый генерал Чжун".

Он не заметил, как Чан Гэн подошел ближе и неожиданно ответил сзади:

"Весь секрет в ежедневной практике расчетов".

Тан Хунфэй: "Что?"

Чан Гэн посмотрел на Гу Юня и сказал:

"Хотел накопить приданое, чтобы выйти замуж за великого полководца".

Гу Юнь: "Вы двое еще не закончили?"

Этот идиот Тан Хунфэй рассмеялся.

Гу Юнь был беспомощен с этим проклятым типом, который всегда "упоминал то, что не должно быть упомянуто" и "не жалел усилий, чтобы сделать сердце маршала еще более неловким".

Неизвестно когда, но Чан Гэн становился все более и более беспечным перед ним. В тот день у горячего источника Гу Юнь посоветовал ему "отпустить бремя". Как оказалось, он действительно принял это к сердцу и "шел налегке".

Чан Гэн хорошо понимал, как правильно продвигаться и отступать. Подразнив Гу Юня, он тут же все уладил:

"Ифу, я просто пошутил, не сердись".

Тан Хунфэй:

"Наш маршал не отличается вспыльчивостью. Этот старый Тан прожил столько лет, я видел, как он сердился только один раз во дворце..."

Как только эти слова прозвучали, даже Тан Хунфэй понял, что совершил ошибку, и в смущении закрыл рот.

Выражение лица Гу Юня померкло.

Тан Хунфэй не умел сдерживаться. Через некоторое время он все же не удержался и сказал:

"Маршал, это..."

Гу Юнь вмешался: "Скажи Орлам, чтобы готовились!"

Зубы Тан Хунфэя сжались, и он вздохнул от беспомощности.

Чан Гэн похлопал его по плечу: "Я пойду".

Это был самый темный час перед рассветом, когда ночь стала глубокой, луна померкла, а свет начал подниматься.

Господин Я был напуган во время дневного похода, боясь несколько раз попасть в засаду Гу Юня. Он был одновременно и страшен, и яростен, не смея расслабиться даже после того, как ночью разбил лагерь. Боясь, что одна из ложных засад Гу Юня вдруг станет реальностью, он не смел сомкнуть глаз, чтобы отдохнуть всю ночь.

Прошла долгая ночь, а вокруг не было никакого движения. Наконец Господин Я не выдержал и решил немного вздремнуть.

Неожиданно, как только он погрузился в глубокий сон, раздался громкий взрыв, как будто весь лагерь подвергся нападению. Все тело Господина Я покрылось холодным потом, он мгновенно встал и бросился бежать. Все ночное небо было охвачено пламенем.

"Мой господин, уходите!"

С неба посыпались стрелы, сверкающие огнем. Господин Я был отброшен в сторону стражником. Ночной ветерок стал достаточно горячим для приготовления пищи, и два отряда черной кавалерии, похожие на вихрь, налетели на него.

"Тяжелые доспехи!" — прорычал Господин Я, — "Не паникуйте, в Центральных Равнинах не так много солдат...".

Не успел он закончить, как позади него раздался громкий шум. Таинственным образом появилась вереница колесниц. На мгновение в воздух взлетели песок и камни. Это был невероятный хаос.

Господин Я был экспертом в создании разногласий, подстрекании стран к вражде и хорошо разбирался в интригах, но он не был эффективным командиром на передовой.

Он слишком привык к тщательному и глубокому планированию в тылу. Как только враг превосходил его ожидания, он часто не мог вовремя среагировать и терял контроль над своими войсками.

Внезапно по его спине пробежал неописуемый холодок. Господин Я почувствовал себя лягушкой, зажатой в плену убийственного намерения змеи. Он в страхе обернулся и увидел, что железная стрела, летящая по ночному небу, словно метеор, преследующий луну, направляется прямо ему в лицо.

У Господина Я не было времени спрятаться. В решающий момент западный солдат в тяжелых доспехах зарычал и прикрыл его. Железная стрела пробила толстую стальную пластину тяжелых доспехов, и зловещая головка стрелы показалась сквозь спину солдата.

Господин Я с тревогой наблюдал за приближающейся силой и увидел молодого человека, стоящего на спине Черного Орла, с длинным луком в руке.

На его носу был монокль, используемый для прицеливания с эффектом многократного приближения, он смотрел на... нет, убийственно смотрел на него сверху, его взгляд, казалось, содержал яд.

Личные охранники Господина Я тут же направили пушки на Черного Орла в воздухе. Молодой человек, казалось, улыбнулся, покачал головой с безразличным выражением, которое говорило о том, что эту цель нелегко поразить.

Затем он не спеша спрыгнул вниз с высоты около двадцати метров, отделившись от Черного Орла, как раз вовремя, чтобы увернуться от взрывного запаха пороха.

Гу Юнь немедленно бросился вперед и поймал Чан Гэна, который спрыгнул прямо со спины Орла. Гэфэнжэнь в его руке, движимый паром, превратился в невидимый вихрь.

Копыта лошади высоко поднялись, режущая кромка пронеслась по кругу, за ней последовали многочисленные крики и вопли. Чья-то кровь брызнула на киноварную метку в уголке его глаза. Затем он пришпорил коня ногами, и в мгновение ока боевой конь соскочил с боевого круга...

Гу Юнь с силой ударил Чан Гэна: "Ублюдок, ты смерти ищешь?"

Чан Гэн намеревался спрыгнуть прямо вниз. Перед тем, как приземлиться на землю, он собирался использовать защиту ног легкого доспеха, чтобы ускорить и смягчить падение.

Неожиданно Гу Юнь вмешался. Он в шоке уставился на лицо Гу Юня, которое находилось в нескольких сантиметрах от его лица. Его грудь сильно затряслась, он почти не мог усидеть на месте и схватился за холодную железную броню Гу Юня на запястье. Его взгляд прорвал спокойствие на поверхности, раскаленный, как живой объект, Гу Юнь был разгневан:

"Что ты вылупился!"

Чан Гэн с трудом успокоился, спрятал покрасневшие веки опустив взгляд, и сухо кашлянул:

"Пора закидывать сеть".

Гу Юнь притянул его к своей груди, затем повернулся и свистнул. Вся легкая кавалерия немедленно собралась вместе и, словно лавина, устремилась к линии противника.

Западная армия, по которой непрестанно стреляли черные орлы в небе, наконец, начала с трудом перегруппировываться, Господин Я прорычал:

"Открыть путь тяжелым доспехам, пробить брешь в тылу!"

Не было необходимости прорывать линию. Боевой фронт колесниц Северного лагеря был выстроен в очень слабую формацию, отступая сразу же после контакта и позволяя западным войскам пройти.

Гу Юнь сделал жест Тан Хунфэю, стоявшему неподалеку. Легкая кавалерия тихо отступила, напоминая группу диких волков, которые не знали, что такое стратегия, и убегали, как только им удавалось укусить, останавливаясь вовремя.

В противном случае ожидая, пока западные войска придут в себя и отреагируют, их скудная легкая кавалерия стала бы лишь пищей для врага. Разумеется, когда они это сделали, черный вихрь унесся прочь, бесследно исчез во тьме, и найти его уже не удалось.

15 апреля - седьмого года Лунань - Лагерь Черного Железа ночью атаковал западные войска на западе города Дунъань.

17 апреля - западные авангардные силы в течение нескольких дней водили за нос по кругу войска Лагеря Черного Железа. В конце концов, не выдержав этих беспорядков, они обратились за подкреплением к своему военно-морскому резерву, после чего остались неподвижно стоять на одном месте.

23 апреля - прибыло подкрепление Западной армии. Легкая кавалерия Черного Железа была вынуждена отступить. После победы Западная армия продолжила преследование и устремилась к Уцину. В конце концов, они попали в ловушку, чтобы запустить противовоздушную сеть Гу Юня, более половины доспехов Западного Орла были повреждены, и они были вынуждены снова отступить.

26 апреля состояние Папы показало признаки улучшения, он немедленно вернулся к командованию боями.

29 апреля пал Уцин.

3 мая особняк Дасин подвергся сильному обстрелу со стороны западной армии.

Когда десятки тысяч западных войск наступали, Гу Юнь привел группу легкой кавалерии и Орлов из Северного лагеря, чтобы сражать еще почти почти месяц, но в конце концов, он не смог больше продолжать.

7-го числа Гу Юнь отступил назад, чтобы защитить столицу, все девять ворот были плотно закрыты, подкрепление все еще не прибыло.

В этот момент все обиды и вражда были вытеснены за городскую стену, столица Великой Лян вступила в лето под сенью зеленых деревьев, но не было видно цветочных лодок, снующих на искусственных озерах города.

Наконец, люди с Запада отправили своих достойных посланников.

Глава 63 - Разрушение города

Из-за западных посланников утренние споры заставили всех напрячься. После того как заседание у Императора было распущено, не обращая внимания на большую группу людей, которые хотели выяснить его намерения, Чан Гэн помог вывести пожилого мастера Фэнханя из дворца.

Люди в столице были в панике, не хватало конных повозок. Гу Юнь обычно просил Хо Даня вывести лошадь за пределы дворца, чтобы подождать его. Но в этот день было неизвестно, что задержало Хо Даня, его нигде не было видно.

Чан Гэн сначала не обратил на это внимания, идя бок о бок со старым мастером Института Лин Шу, они медленно возвращались назад. Мастер Фэнхань провел весь день в институте Лин Шу, его глазницы запали. Все его тело было похоже на редьку, из которой выкачали воду, осталась только пара ярко сияющих глаз.

"У Вашего Высочества хватает терпения сопровождать нас, стариков с больными ногами", — вздохнул мастер Фэнхань.

"Есть ли у вас какие-нибудь новости о подкреплении? Когда они могут прибыть?"

Чан Гэн ответил:

"Беспорядки на четырех границах охватили пять военных округов. Что представляет собой местный гарнизон, вы уже знаете. В последние годы военные расходы и квота Цзылюцзиня каждого региона неоднократно сокращались. Они едва ли могут позволить себе несколько единиц тяжелой брони, большинство из них используют легкие доспехи."

"Хотя легкие доспехи быстро маршируют и легко мобилизуются, им также очень легко противостоять. Как только вражеские войска выставят вдоль дороги тяжелую броню или перехватят боевые колесницы, если командир будет немного неопытен, то ему будет легко ввести войска в окружение противника — чужеземцам даже не придется выставлять много людей."

"Ваше Высочество действительно заставили этого старика почувствовать стыд, Институт Лин Шу уже несколько лет не может создать ничего полезного", — Чжан Фэнхань насмешливо покачал головой.

"Этот бесполезный человек мог только сидеть и проедать зарплату, я намеревался попросить императора об отставке в следующем году. Неожиданно мы столкнулись с национальной катастрофой, возможно, я не смогу умереть от старости".

Чан Гэн мягко сказал:

"Вклад мастера Фэнханя будет длиться тысячу лет, вы не должны принижать себя".

"Тысяча лет... будет ли еще существовать Великая Лян через тысячу лет?" — Чжан Фэнхань поджал губы.

"Я думал, что когда я поступлю в Институт Лин Шу, мне больше не нужно будет обращать внимание на внешний мир, иметь дело с огненной машиной и стальной броней до конца жизни, сосредоточившись на выполнении своей собственной работы".

"Но шумный мир оказался слишком тесным. Даже если праведники и злодеи шли своими путями, они постоянно натыкались друг на друга. Чем больше ты не хотел ни с чем связываться, чем больше ты хотел сделать что-то выдающееся, тем больше ты в итоге ничего не делал — даже если хотел быть только низшим классом с руками, испачканными в масле".

Чан Гэн улыбнулся и промолчал, он знал, что мастер Фэнхань только выражает свои чувства, и не хотел слышать его ответ. На данном этапе противоречие между императорской властью и военной мощью двух поколений, несомненно, было предохранителем, но это не было самой главной причиной — длительная болезнь постепенно опустошающейся казны обрекла их на этот мрачный конец.

Чжан Фэнхань сказал:

"Каждый день опоры противовоздушной сети корректируются. Сейчас чужеземцы осмеливаются только ездить, большое количество их Орлов не осмеливается подниматься, но силы в скрытых опорах ограничены. Я слышал, что чужеземцы используют веревки, чтобы "запускать воздушных змеев" за пределами города каждый день. Боюсь, что через несколько дней железные стрелы, хранящиеся в скрытых опорах, иссякнут. Что нам тогда делать? Есть ли у маршала Гу какой-нибудь план?"

Всего в Северном лагере осталось менее сотни Орлов, включая тех, у кого не хватает руки и ноги. Если противовоздушная сеть выйдет из строя, возможно, именно тогда город будет разрушен.

Чан Гэн: "Мм, он знает, он пытается найти выход".

Чжан Фэнхань, который был полон беспокойства, услышав это, не знал, смеяться ему или плакать. Он думал, сказать ли ему, что Янь Бэй был "героем, в силу своей юности", или же сказать, что он был чрезмерно спокоен. Казалось, что даже если небо рухнет перед ним, маленький принц ответит только "Я знаю", как будто это не имеет к нему никакого отношения.

Чжан Фэнхань намеренно понизил голос и сказал: "Сегодня мы не видели командира королевской армии Хань. Ваше Высочество видели это? Сейчас при дворе уже ходят слухи, что хотя император внешне осудил западных посланников, он планировал перенести столицу".

Чан Гэн улыбнулся, но он нисколько не был удивлен: "Его Величество не пойдет на такое, мы еще не истощили свои возможности… Я вижу повозку института Лин Шу, позвольте мне помочь вам подняться... А вот и дядя Хо".

Хо Дань торопливо двигался, его выражение лица было беспокойным, он подошел к Чан Гэну и сказал: "Этот старый слуга сегодня опоздал, Ваше Высочество, пожалуйста, простите меня".

"Все в порядке", — Чан Гэн махнул рукой, — "что задержало дядю Хо?"

"..."

Хо Дань внимательно посмотрел на его лицо. "Маркиз был ранен западной стрелой прошлой ночью. Я узнал об этом только рано утром. Я только что посетил его. О, Ваше Высочество!"

Под шокированным взглядом Хо Даня и Чжан Фэнханя, Чан Гэн, который все еще неспешно прогуливался, вдруг изменил выражение лица, повернулся, вскочил на спину лошади и исчез, как порыв ветра.

Перед Девятью воротами еще не рассеялся пороховой дым, западная армия отошла только на рассвете, и Гу Юнь смог немного отдохнуть. Его доспехи были помяты, стрела была вытащена.

Два военных врача окружили Гу Юня, держа в руках щипцы и ножницы, осторожно отрывая его деформированный наплечник, одежда приклеилась к телу. Чан Гэн поспешно вбежал, его взгляд на мгновение упал на Гу Юня, затем он не смог удержаться и отвернулся. Его выражение лица было еще хуже, чем у раненого.

"Aх..."

Гу Юнь тяжело вздохнул.

"Я спросил, не могли бы вы двое быть более решительными? Вы занимаетесь вышиванием — что вы копаетесь?"

Чан Гэн промолчал, глубоко вздохнул, отстранил двух военных врачей, затем опустился и внимательно осмотрел доспехи Гу Юня, которые невозможно было снять. Он достал железные щипцы длиной в палец, прижал плечо Гу Юня к себе и перерезал их с другой стороны.

Его движения были очень быстрыми, острые щипцы легко разрезали деформированные железные доспехи, кровь тут же пропитала его руку. Лицо Чан Гэна напряглось, и на некоторое время он перестал дышать.

Затем он украдкой прошептал: "Почему ты не дал мне знать?"

Гу Юнь, лицо которого все еще было искажено от боли, стиснул зубы и сказал:

"Ничего страшного — что сказали западные послы на встрече?"

"А что еще можно сказать, разглагольствуя о всякой ерунде в Золотом дворце", — Чан Гэн с трудом орудуя негнущимися пальцами, снимал фрагменты доспехов, приклеившиеся к телу Гу Юня в крови:

"Они сказали, что хотят, чтобы мы прекратили "преследования и грабежи" стран Западного региона, чтобы территория за воротами Цзяюй стала торговой зоной для всех стран, чтобы правовая система внутри зоны действовала в соответствии с правопорядком их страны, и..."

Деформированный наплечный доспех был полностью раскрыт. Чан Гэн уставился на рану Гу Юня и резко вдохнул. Он выпрямился и на мгновение замедлил движения.

"И что...и" — Гу Юнь мелко дрожал, его пот капал вниз.

"Эй, доктор, почему вы до сих пор боитесь крови?"

Тело Чан Гэна было жестким, как железный прут: "Я боюсь твоей крови".

Он схватил бутылку вина Гу Юня и сделал два глотка, чувствуя головокружение и тошноту. Затем взял ножницы и отрезал лоскут одежды, первоначальный цвет которой уже было не определить.

"Тридцать шесть уездов на северной границе, от Сицзина до Ючжоу в Чжили, будут переданы Восемнадцати племенам, а столица Великой Лян будет перенесена в Лоян на Центральной равнине. Принцесса Хэ Нин также будет отправлена в Восемнадцать племен в качестве залога. С этого момента мы станем подданными восемнадцати племен и будем платить им дань каждый год".

Хэ Нин была единственной дочерью Ли Фэна, ей было всего семь лет. Гу Юнь сердито сказал: "Бред!"

Как только он напрягся, кровь начала проступать обильнее. Не в силах больше сдерживаться, Чан Гэн зарычал:

"Не двигайся!"

Двое мужчин на мгновение замолчали. Лицо Гу Юня было непостижимым, после долгого времени он сказал: "... Продолжай."

"Кроме того, они заставили Ли Фэна приказать Шэнь И вывести гарнизон Южных рубежей, занимавших острова Южного моря, разделить канал Восточного моря на реки, отвести Южный флот внутрь, внешняя территория и линия Восточного моря будут принадлежать дальневосточному региону чужеземцев."

Глаза Чан Гэна были тяжелыми, но его руки оставались нежными, обрабатывая ему рану. Он сделал паузу и сказал:

"Есть еще компенсация..."

Гу Юнь замолчал, но все его мышцы напряглись.

"Сегодня на заседании Ли Фэн хотел обезглавить посланников, но министры остановили его".

Чан Гэн взял Гу Юня за плечо и сказал: "Я сейчас очищу рану, Ифу, мне временно запечатать твое сознание?"

Гу Юнь покачал головой. Чан Гэн мягко посоветовал: "Я использую только немного лекарства, у тебя сильная сопротивляемость к лекарствам, ты не будешь долго спать. Если за пределами города произойдут изменения, я буду защищать вместо тебя..."

"Если ты хочешь промыть рану, то сделай это", — перебил Гу Юнь.

"Не говори ерунды".

Чан Гэн посмотрел на него и понял, что с этим человеком бесполезно разговаривать. В этот момент вбежал Тан Хунфэй:

"Маршал..."

Гу Юнь обернулся, внезапно уловив странный аромат. Не теряя бдительности, он вдохнул полной грудью, и все его тело мгновенно стало мягким.

Маркиз Гу, мудрый и искусный в боевых искусствах, никогда не думал, что Его Высочество будет знать такие подпольные средства мира Цзянху и даже использовать их на нем.

Гу Юнь: "Ты..."

Не моргнув глазом, Чан Гэн быстро ввел тонкую иглу в точку акупунктуры, а затем схватил бессознательное тело Гу Юня. Тан Хунфэй безучастно наблюдал за тем, как его командира кто-то вырубает, и смотрел на Его Королевское Высочество широко раскрытыми глазами:

"..."

Чан Гэн жестом велел ему молчать, обнял Гу Юня и уложил его, затем начал осторожно промывать его рану.

Язык Тан Хунфэя напрягся: "Это... тогда..."

Чан Гэн: "Все в порядке. Пусть немного поспит, чтобы облегчить боль".

Тан Хунфэй несколько раз моргнул — когда-то давно он думал, что Его Высочество Янь Бэй был добрым и мягким ученым. Позже он узнал, что тот умел хорошо сражаться и был прекрасен в заговорах.

Он проникся к нему уважением и захотел стать ближе. Только в этот момент командир Тан по-настоящему почувствовал свое восхищение этим человеком.

Тан Хунфэй неосознанно протянул руку и коснулся своего лица. Шрам, оставленный Гу Юнем, еще не исчез. Он подумал про себя:

"Его Высочество слишком смел".

Чан Гэн: "Ах да, в чем дело?"

Тан Хунфэй вернулся к реальности и быстро сказал: "Ваше Высочество, император прибыл, карета отстала, видите...".

Во время разговора Ли Фэн уже вошел с изможденным видом, в обычном одеянии, взяв с собой только Чжу Коротконожку.

Ли Фэн посмотрел на лежащего без сознания Гу Юня и потянулся к его лбу:

"Дядя в порядке?"

"Это была всего лишь рана".

Чан Гэн наложил повязку на рану, накинул на Гу Юня тонкий шелковый халат и привел в порядок свои серебряные иглы:

"Просто я дал ему немного обезболивающего, он не очнется некоторое время. Королевский брат, пожалуйста, простите его".

Когда Чан Гэн закончил, он встал и подобрал Гэфэнжэнь Гу Юня. Не надевая доспехов, он повернулся, чтобы выйти.

Ли Фэн спросил: "Что случилось?"

"Я буду охранять город вместо Ифу некоторое время", — сказал Чан Гэн.

"Хотя посланники находятся в столице, я боюсь, что это будет уловка западных людей. Возможно, они воспользуются этой возможностью, когда мы ослабим бдительность, чтобы напасть — лучше быть осторожными".

Ли Фэн на мгновение замер на месте, затем внезапно выхватил меч и последовал за ним к выходу.

Чжу Коротконожка был застигнут врасплох:

"Ваше Величество!"

Ли Фэн проигнорировал его и подошел к стене.

С подзорной трубой в руках император Лунань мог видеть, что казармы Западной армии были недалеко, а плодородные земли в пригородах столицы теперь были опустошены. Жанььше кареты входили и выходили, как вода, за девять ворот столицы, которые теперь стали мрачными, угол городской стены, которая рухнула, держался на списанных доспехах, шатаясь.

Простые солдаты в Северном лагере знали Чан Гэна, многие из них быстро подошли поприветствовать его, но они не знали Ли Фэна. Они видели только, что он был хорошо одет и обладал необычным поведением, поэтому считали его ученым офицером и называли "господином".

Братья семьи Ли, которые виделись глаза в глаза, но не сердце в сердце, стояли бок о бок у стены, не имея сходства в своем облике с головы до ног. Их связь была не толще оконной бумаги, которую можно было легко проткнуть одним пальцем. Ли Фэн внезапно сказал Чан Гэну:

"Хань Ци должен вернуться во второй половине дня. Ты можешь передать эти новости дяде, пусть он найдет кого-то, кому можно доверить это дело".

Чан Гэн не стал расспрашивать дальше. Он выглядел совсем не любопытным и просто ответил:

"Да".

Ли Фэн: "Не спрашиваешь, куда я отправил Хань Ци?"

Чан Гэн посмотрел вниз на стену и каменные плитки. После минутного молчания он сказал:

"Я некоторое время отправлял цзылюцзинь и военные грузы с Министерством жилищного строительства, я обнаружил, что были некоторые подозрения по поводу доступа цзылюцзинь при императорском дворе в последние несколько лет... но, возможно, это была собственная договоренность королевского брата."

Как только император Лунань услышал об этом, он понял, что запас Цзылюцзиня, который он прятал, был обнаружен Чан Гэном. Ли Фэн с некоторым смущением сказал:

"Ну, в воротах Дэшэн есть проход в сад Цзинхуа. Я позволил Хань Ци вывести свои войска из города и открыть частное хранилище сада Цзинхуа. Там... кхм, там восемьдесят тысяч килограммов Цзылюцзиня, которые я еще не успел распределить — не суетитесь из-за этого. Сердца людей сейчас нестабильны. Если они узнают о тайном проходе, то могут еще больше удариться в панику".

Чан Гэн кивнул, он не был удивлен — это был Ли Фэн, который уже вытащил все, что у него было. Упрямый император Лунань, который скорее будет погребен под Девятью Вратами, чем потеряет свою страну и перенесет унижение, став подданным другого.

Как только он замолчал, им больше не о чем было говорить — собственно, так было всегда, кроме ничего не значащих вежливых слов при выражении почтения и во время придворных дел, между братьями Ли действительно не о чем было говорить.

Ли Фэн: "Сколько тебе было лет, когда ты встретил дядю?"

Чан Гэн: "... Мне было двенадцать лет".

Ли Фэн издал звук "Мм" в ответ: "Он не женат, а также долгое время командовал войсками на северо-западе, возможно, он не сможет хорошо о тебе позаботиться?"

Глаза Чан Гэна слегка дрогнули.

"Вовсе нет, он действительно знает, как любить кого-то".

Ли Фэн сузил глаза к мрачному небу, он вспомнил, что тоже рос, разделяя привязанность с Гу Юнем. Когда он был ребенком, он иногда завидовал ему, что его королевский отец относится к другому лучше и нежнее.

Но чаще всего он чувствовал, что, хотя этот дядя не часто играл с ними, он был очень хорошим человеком. Он думал, что эта юношеская любовь может продлиться всю жизнь. Но прошло всего чуть больше десяти лет, а все уже так обернулось.

"Мин, — сказал Ли Фэн, — если город разрушится, я передам трон тебе. Ты можешь взять внутренний дворец и министров, сначала перенести столицу в Лоян через тайный ход, а потом потихоньку разрабатывать стратегию. Настанет день, когда все смогут вернуться".

Чан Гэн наконец посмотрел на него.

"Если этот день действительно настанет, — продолжал Ли Фэн, устремив взгляд вдаль, — тебе не обязательно возвращать трон наследному принцу, просто позволь своим племянникам иметь место для проживания".

Чан Гэн ничего не ответил, а через мгновение равнодушно произнес:

"Ваше Величество слишком рано заговорили об этом, мы еще не достигли такого плачевного состояния".

Ли Фэн посмотрел на младшего брата и смутно вспомнил, что слышал от матери в детстве. Она говорила, что все женщины племени волков были чудовищами. Они были наиболее способны использовать яды и околдовывать людей. В будущем они также будут рожать чудовищ, которые запятнают королевскую кровь Великой Лян.

Позже во дворец был возвращен потерянный на долгие годы Четвертый принц. Ради воли покойного императора и во имя собственной благосклонности Ли Фэн позволил ему остаться. Он практически никак не менял свой уклад жизни, лишь задействовал министерство для распределения средств в обычное время. Отправив младшего брата в резиденцию дяди, для императора это было "с глаз долой, из сердца вон".

Только в этот момент император Лунань понял, что не может видеть этого молодого человека насквозь. Перед лицом национального бедствия и великих врагов он оставался неизменным, даже положение верховного правителя не могло тронуть его сердце. Одежда на его теле казалась такой же, как и в прошлом году, рукава уже износились, но он не торопился позаботиться об этом.

Его было даже труднее читать, чем мастера Ляо Чи из храма Ху Го; его ничего не интересовало, как будто ничто в мире не могло его тронуть. Когда Ли Фэн открыл рот, евнух Чжу шепнул ему:

"Ваше Величество, пора возвращаться во дворец".

Ли Фэн пришел в себя, передал свой меч офицерам с одной стороны, молча похлопал Чан Гэна по плечу, взглянул на подтянутую фигуру юноши, затем отвернулся. После ухода Ли Фэна к городскому зданию поднялся монах с пепельным лицом — это был Ляо Жань.

Все монахи храма Ху Го удалились в город. Он сопровождал главного монаха, каждый день молясь за нацию. По ночам он тайно с помощью осведомителей расследовал дела людей, окружавших Ли Фэна.

Чан Гэн посмотрел на него. Покачав головой, Ляо Жань начертал:

"Я проверил всех людей из окружения императора, все они чисты, никто не имел тесного контакта с представителями Восемнадцати племен и их подчиненными".

Чан Гэн:

"Император подозрителен по своей природе. С нашей стороны неоднократно происходила утечка информации, шпион должен быть его доверенным лицом, вы проверили евнуха Чжу?"

Ляо Жань с торжественным видом покачал головой —"Да, проверил, с ним не возникло никаких проблем".

Чан Гэн слегка нахмурился. В это время Гу Юнь, которого Чан Гэн усыпил иглами и лекарствами, наконец-то очнулся. Поначалу он не мог понять, что произошло, пока не появилась тупая боль в ране на плече, и тогда он вспомнил, что произошло.

Гу Юнь встал и оделся, собираясь найти Чан Гэна, чтобы рассчитаться с ним. Кто бы мог подумать, что как только он вышел, издалека донесся громкий шум. Вся столица содрогнулась. Гу Юнь прижался к стене и подумал: "Землетрясение?".

Чан Гэн внезапно повернулся в сторону шума, на его лице промелькнули черные тени.

Он всегда думал, что предателем в императорском городе был дворцовый слуга рядом с Ли Фэном. Но с его осторожным и подозрительным характером, как он мог раскрыть слуге дело, касающееся сада Цзинхуа?

Гу Юнь: "Что случилось?"

"Я не знаю", — Чан Гэн быстро спустился вниз.

"Ли Фэн только что приходил сюда, сказал, что он позволил Хань Ци выйти из тайного хода и отправиться в сад Цзинхуа, чтобы перевезти Цзылюцзинь... Это направление западного пригорода?»

Гу Юнь полностью проснулся.

9 мая секрет сада Цзинхуа стал известен. Западные люди, прибывшие для заключения мира, действительно были прикрытием. Но вместо того, чтобы воспользоваться возможностью напасть на город, они послали войска на запад столицы, чтобы ограбить Хань Ци на полпути.

После смертельной схватки Хань Ци окончательно проиграл битву. Решительно воспользовавшись случаем, он зажег огонь, сжег 50 тонн цзилюцзиня, затем в отчаянии взорвал тайный ход и все было стерто с лица земли.

Это огромное пламя охватило весь западный пригород, как лесной пожар. Бесконечный огонь Цзылюцзиня был похож на пламя кармы, поднявшееся из преисподней. Оно сожгло всю императорскую армию, сопровождавшую Цзылюцзинь, а также удивленных жителей Запада и даже прекрасные пейзажи и павильоны в саду Цзинхуа.

Уникальный фиолетовый дым запятнал половину неба, словно предвестник, будто славный солнечный свет, льющийся с горизонта... Сердце земли пылало, вся столица дрожала.

Жар растянулся на десятки миль, медленно перетекая из западных пригородов в скалистые девять ворот, и столица, которая в начале лета должна быть еще прохладной, на мгновение превратилась в печь, которой была Южная граница.

Изначально легкий и неразличимый запах Цзылюцзиня разнесся вместе с восточным ветром, и все наконец-то смогли почувствовать этот особый аромат — это был какой-то неописуемый запах. Казалось, что это канифоль, смешанная с запахом травы.

Гу Юнь мобилизовал все оставшиеся тяжелые доспехи, натянул тетивы байхунских луков.

Как он и ожидал, западная армия в это время тоже начала движение. Гу Юнь не знал, сколько их отрядов было сожжено этим огнем, и как долго Папа сможет продержаться при таких тяжелых потерях. После многих дней осады обе стороны достигли своего предела. Сразу после этого пришла первая волна отчаянного наступления.

Тяжелые доспехи и колесницы двигались поочередно. Артиллерия и байхунские стрелки падали один за другим. Между яростным огнем обеих сторон не было почти никаких пауз.

Глава 64 - Тупик

Пыль и шум были повсюду. После пожара в западных предместьях Цзылюцзинь продолжал поднимать температуру в столице так что с людей капал пот. Вдалеке слышался шум взлетающих "Орлов".

Противовоздушная сеть еще не полностью вышла из строя, но западная армия не могла больше ждать и использовала бесчисленное количество своих "орлов", чтобы проверить ее.

Западная армия тащилась за Гу Юнем больше месяца, а затем была блокирована обороной города Девяти Ворот и противовоздушной сетью. Каждый день расход средств был непомерно велик, и с каждым днем тщетных усилий терпение западных людей, прибывших издалека ради этой экспедиции, которая планировалась более десяти лет, рушились.

Чан Гэн схватил Ляо Жаня и быстро сказал:

"Послушай меня, шпион не может быть слугой во дворце. Мы уже не раз проверяли людей, окружавших Ли Фэна. Прежняя династия пала из-за льстивых подданных, наш двор никогда не позволял евнухам бесчинствовать у власти. Император никогда бы не принял абсурдного решения — оставить дела сада Цзинхуа евнуху или важному министру при дворе."

"...Не говоря уже о том, что новость об отъезде Хань Ци из дворца заставила людей паниковать. Все говорили, что император хочет бежать, но Ли Фэн спокойно молчал до тех пор, пока Хань Ци не собрался возвращаться. Только тогда он сообщил новость лично мне, даже если он намеренно хотел передать трон мне".

Монах посмотрел на него с недоумением. Чан Гэн пробормотал:

"Мой брат не верит военным генералам в мирное время, и не доверяет гражданским министрам в военное время. Кто это может быть? Кто еще это может быть?"

Бессознательное движение Ляо Жаня, перебирающего четки Будды в своих руках, внезапно прекратилось, он задрожал. На мгновение цвет лица монаха стал таким же неприглядным, как у мертвеца.

Тяжелый взгляд Чан Гэна обратился к нему:

"Храм Ху Гуо находится в западном пригороде".

В этот момент снаряд пронесся рядом с двумя мужчинами. Чан Гэн и Ляо Жань были повергнуты ударной волной. Чан Гэн зашатался и едва устоял на ногах, а четки Будды на шее монаха лопнули. Старые деревянные четки рассыпались в грязно-красную пыль.

Чан Гэн подхватил Ляо Жаня за воротник и потащил монаха к стене.

"Вставай, иди, если убийство окажется ошибкой, я возьму вину на себя!"

Ляо Жань инстинктивно покачал головой.

Он думал, что после многих лет культивирования он уже проник в горести и радости человеческого мира, но только в этот момент - когда учение повстречалось с демоном - он понял, что "все суета и тлен" были лишь его заблуждением.

Чан Гэн подтолкнул Ляо Жаня вперед и встретился с испуганными глазами бледнолицего монаха:

"Я не боюсь кармы. Я разберусь с этим. Учитель, не останавливайте меня, и не вините меня".

Будучи еще невинным ребенком, он уже понес все возможные наказания и страдания, всю карму этого мира. Чистилище или царство смертных — ничто уже не могло его испугать.

Чан Гэн: "Я одолжу несколько человек у своего Ифу".

Ляо Жань стоял неподвижно, он видел, как Его Высочество сделал особый жест в сторону. Он использовал большой палец и сделал слегка надавливающее движение. Широкие рукава одежды принца взлетели в воздух.

Серебряная линия на рукавах вспыхнула, как серебряный дракон, мерцающий на реке.

После долгого трепета Ляо Жань сложил руки вместе и отдал знак утаения Чан Гэну:

"Если век процветания на грани краха, пропасть близка, мы встретим ее, даже через тысячи смертей".

Это учение называлось Линь Юань.

Чан Гэн издал слабый смешок: "Фальшивый монах".

Затем он повернулся и побежал к воротам. Внезапно слезы Ляо Жаня полились как дождь. "Не познав страдания, человек не поверит в богов и Будду".*

*[Напомним, что Линь Юань, название их группы, означает "Приближающаяся бездна"]

Гу Юнь собрал всю скудную огневую мощь, оставшуюся от всей столицы, в одном месте, защищая город всеми силами.

Тяжелые доспехи стояли наготове у входа. Чан Гэн впервые увидел, как Гу Юнь отказался от легкой брони и надел тяжелые доспехи. Его лицо, на котором не было и следа крови, казалось, отливало черным железом.

Услышав сообщение стражников о приходе Янь Бэй-вана, Гу Юнь обернулся, выражение его лица было еще хуже, чем когда из его тела вытащили стрелу.

Он шагнул вперед и схватил Чан Гэна за руку через стальные доспехи.

"Почему ты вернулся?"

"Что случилось?" — спросил Чан Гэн, — "западные люди нетерпеливы. Что ты планируешь делать?"

Гу Юнь не ответил, только потащил его вниз по городской стене. Его ответ лежал в тишине: "А что еще остается? Только защищаться до смерти".

"То, что случилось с командиром Ханем, не случайно, рядом с Ли Фэном должен быть предатель", — сказал Чан Гэн.

"Ифу, дай мне группу солдат, я пойду устранить скрытые опасности в городе, иначе потом, когда они объединят усилия изнутри и снаружи, развал города будет лишь вопросом времени..."

"Чан Гэн", — Гу Юнь полностью убрал обычное выражение лица, всегда окрашенное оттенком игривости, — "Ваше Высочество, я прикажу группе солдат сопроводить вас, вы должны позаботиться о себе по дороге, и больше сюда не возвращайтесь".

Даже без совместных усилий врагов, это может быть лишь вопросом времени, когда город падет. Чан Гэн поднял брови, интуиция подсказывала ему, что Гу Юнь имел в виду не только то, что сказал.

В этот момент сзади раздался громкий шум, тяжелая артиллерия чужеземцев ударила о городскую стену. Сотни лет прочный, как металл, вход в город задрожал.

Крепкая внешняя стена разлетелась вдребезги, обнажив внутренний фундамент и сцепляющиеся шестеренки, отлитые из черного железа внутри, словно лицо, с которого содрали кожу, обнажив ужасную плоть внутри.

Рядом с ними упал труп Черного Орла с оторванной головой. Гу Юнь воспользовался своей тяжелой броней, чтобы защитить Чан Гэна, крепко обняв его.

Позади него с грохотом катились валуны. Обломки и камни непрерывно ударяли о поверхность железной брони.

Они были так близко, что их дыхание почти переплеталось. С тех пор как Чан Гэн намеренно избегал провокаций, такие интимные моменты, казалось, никогда больше не повторялись.

Дыхание Гу Юня было слишком горячим. Он подумал, не лихорадит ли его, но его глаза были острыми и ясными.

"Что император сказал тебе, когда был здесь?" — быстро сказал Гу Юнь ему на ухо, — "делай, как он пожелал, иди!"

Когда Ли Фэн приходил, Гу Юнь все еще был без сознания. Они даже не разговаривали лицом к лицу. Эта пара правителя и подданного, под ложным образом мира и гармонии в течение многих лет, постоянно строили догадки друг о друге, подозревали, остерегались друг друга — но в самый последний момент они оба знали, о чем думает другой.

Зрачки Чан Гэна расширились, он внезапно притянул к себе Гу Юня в тяжелых доспехах и смело поцеловал его в пересохшие и потрескавшиеся губы.

Это был первый раз, когда он смог попробовать Гу Юня на вкус, когда обе стороны были в сознании.

Он был слишком горячим, как будто он мог самопроизвольно воспламенить все вокруг и от него исходил ужасный запах крови.

Сердце Чан Гэна билось так быстро, что могло разорваться на части, но это было не из-за ложной притворной сладости, о которой всегда говорят в романтических историях.

Его сердце, казалось, пылало свирепым диким огнем, способным уничтожить землю и небо, запертое в его смертном теле, почти готовое вырваться из этой плоти и пронестись по павшей стране в настоящем и будущем.

Этот момент казался длинным, как сотня поколений, но в то же время он казался короче, чем мгновение ока. Гу Юнь с силой оторвал его от себя. Сила тяжелых доспехов была такой, что человек не мог ей противостоять. Однако он не рассердился на Чан Гэна и не отбросил его в сторону, независимо от причин.

Он лишь почти нежно разжал свою железную руку и поставил Чан Гэна на землю в двух шагах от себя. Отбросив тысячи оков и обычный порядок жизни, могла ли эта жгучая привязанность в отчаянных обстоятельствах поколебать его железное сердце?

Если бы он был готов умереть на этой стене, то разве последний человек, с которым он общался губами в этой жизни, дал бы ему почувствовать, что позади него не огромная пустота, когда он ступил на путь в ад?

Будет ли это утешением? Или... это только рассмешит его? В этот момент, пожалуй, никто не мог уловить намек на красивом лице Гу Юня.

Чан Гэн посмотрел на него и сказал:

"Цзы Си, я все еще хочу пойти отрезать путь шпиону в городе, я не смогу остаться здесь, чтобы сопровождать тебя. Если с тобой сегодня что-то случится...".

Сказав это, он, казалось, рассмеялся, качая головой, чувствуя, что слова "для меня одного нет смысла продолжать жить" были недостаточными, чтобы выразить его мысли.

Гу Юнь посмеялся бы над ним, но это были совсем не ложные слова. Разве можно назвать жизнью постоянную борьбу с Костью Нечистоты?

Гу Юнь глубоко вздохнул и рявкнул: "Лао Тан!!!"

Тан Хунфэй спустился с небес.

Гу Юнь сказал: "Прикажи группе гвардейцев легкой кавалерии сопровождать Его Высочество!"

Закончив, он повернулся и направился прямо к городской стене, не оборачиваясь. Стрелы на луке байхун поднялись в небо на полной скорости и жестоко столкнулись с приближающимися Орлиными Доспехами.

Это была последняя партия стрел, присланная Институтом Лин Шу. Вражеские войска использовали человеческую плоть как лестницу, трупы — как мосты. Одно следовало за другим без всякого сожаления.

Западный орел, используя в качестве прикрытия погибшие тела своих товарищей, нагло пересек оборону Байхуна, внезапно бросил взрывчатку в город и врезался в башню Ци Юань.

Доспехи Западного Орла тут же были сбиты Черным Орлом. Железное крыло на боку Черного Орла уже было сломано, из него шел густой дым.

На теле Черного Орла не было ни меча, ни клинка, поэтому он вцепился в плечо противника мертвой хваткой, и оба вместе рухнули с воздуха. Не ударившись о землю, перегруженный золотой ящик лопнул, короткая вспышка поглотила и Черного Орла, и Западного Орла. Погибли вместе. Платформа Чжай Синь башни Ци Юань дважды качнулась, а затем внезапно рухнула.

В это время с башни Собирателя звезд были видны только руины и обломки. Столица с многовековым расцветом, с красной стеной и золотой плиткой, вместе с разбитыми стеклами, рухнула на землю, ...превратившись в пепел.

В Золотом зале царил беспорядок, Чжу Коротконожка спотыкался под ногами Ли Фэна, плача:

"Ваше Величество, Девять Врат скоро будут разрушены, Ваше Величество должно бежать! Этот слуга приказал моим приемным сыновьям подготовить карету и повседневную одежду у Северных ворот. Внутри осталось 130 стражников, они будут сопровождать Ваше Величество, чтобы прорвать окружение, сохранив свои жизни".

Ли Фэн пнул его одной ногой:

"Пес плешивый, осмелившийся решать все сам, уйди! Принесите мне меч Шан Фан!"

Когда Ванго услышал эти слова, он тоже склонился в поклоне:

"Ваше Величество, пожалуйста, подумайте дважды, пока Ваше Величество в целости и сохранности, нации есть на что опереться, но без вас будущее не имеет смысла..."

Внутренний страж держал меч Шан Фан перед Ли Фэном. Ли Фэн выхватил его и пронзил официальную шляпу Ван Го. Ли Фэн вышел из зала.

Чжу Коротконожка пополз за императором. Шесть департаментов и девять отделений, похожие на стадо овец в замешательстве, казалось, нашли своего лидера. Они не могли не следовать за Ли Фэном один за другим.

На другой стороне Северных ворот сыновья Чжу Коротконожки были оттеснены стражей. Увидев это Чжу коротконожка закричал:

"Как ты смеешь!"

В конце концов, он все еще был доверенным слугой императора. Когда несколько стражников замешкались, эти двое воспользовались случаем и бросились вдогонку.

В это время прибыл главный монах храма Ху Го, за ним следовала группа людей, которые, похоже, были боевыми монахами и шли к Ли Фэну.

Выражение лица Ли Фэна, казалось, смягчилось, но прежде чем он успел поприветствовать мастера Ляо Чи, один из сыновей Чжу Маленькой Ноги внезапно поднял голову.

Его обычно покорное лицо было исполнено убийственным намерением. Он последовал за Чжу, всего в пяти шагах от императора Лунаня, затем открыл рот и выплюнул стрелу.

Никто не мог предсказать эту сцену, все были потрясены. В мгновение ока Чжу вскрикнул, его пухлое тело перекатилось и сильно ударило Ли Фэна сзади, чтобы предотвратить смертельный удар. Ли Фэн пошатнулся на шаг и чуть не упал на Ляо Чи.

Он в гневе обернулся и огляделся, Чжу Коротконожка широко раскрыл глаза, словно все еще не мог поверить, что его послушный и добрый сын превратится в убийцу. Его тело содрогалось, как деревянная марионетка, дыхание остановилось, прежде чем он успел издать звук.

Ли Фэн затаил дыхание. В этот момент он мог слышать молитву Будды, но прежде чем император успел отреагировать, он почувствовал ледяную руку на своей шее.

Рука мастера Ляо Чи, спрятанная в рукаве, была одета в железную перчатку — чудовищная рука, способная легко дробить камни, схватила хрупкую шею императора. Меч Шан Фан с грохотом упал на землю.

Все чиновники и стражники были потрясены. Цзян Чун, слабый ученый без силы, не знал, где он мог найти столько храбрости. Он поднялся и спросил:

"Главный монах, ты сошел с ума?"

Ляо Чи скрыл свое обычное скорбное выражение лица и рассмеялся:

"Амитабха, этот монах не сошел с ума. Мастер Цзян, в те времена когда император У был человеком, жаждущим войн, оттачивающим свой меч из черного железа, используя соседние страны, вы, вероятно, еще не родились."

Цзян Чун: "Что..."

После этого "боевой монах" сделал шаг вперед и произнес фразу, которую Цзян Чун не смог понять. Затем несколько тяжелых доспехов вышли со всех сторон и встали позади группы монахов.

"Люди Дунъина!" — воскликнули ближайшие министры.

Ляо Чи рассмеялся и сказал:

"В тот год император У ввел закон Жун Цзинь, шестнадцать человек из моей семьи погибли от рук черных воронов, остался только я, зависящий от вашей страны. Благодаря амнистии, дарованной миру, когда старый маркиз Гу и первая принцесса поженились, только тогда я вновь обрел свободу. С тех пор я порвал связи с обычным миром, приобщился к учению Будды, усердно тренировался в течение сорока шести лет, и вот, наконец, этот день настал".

У Ли Фэна сдавило горло, его голос сорвался:

"Ты... ты потомок тех проклятых воров, которые в том году контрабандой провезли Цзылюцзинь, заслужив тысячу смертей!"

"Воры", — повторил он без веселья, — "не так ли?"

"Это все из-за Цзилюцзиня — уста императора тверды, твое сердце. также твердо, но не знаю, таковы ли ваши кости. Пожалуйста, перейдите к Красному Змею, следуя за этим монахом в путешествие".

Ли Фэн: "Я..."

"Император верит в путь Будды", — сказал Ляо Чи, — "Это не отличается от веры в этого монаха".

После этого он подтолкнул Ли Фэна прямо к красному воздушному змею и приказал людям повесить на хвост воздушного змея флаг дракона королевской кареты

"Отрежьте веревку и позвольте красному змею взлететь", — беспечно сказал он.

"Пусть появятся новости, что император сказал, что собирается бежать из города на воздушном змее!"

Цзян Чун: "Бесславный ублюдок!"

Ляо Чи громко рассмеялся: "Любой, кто хочет стать жертвенной пешкой, может подойти!"

В этот момент с небольшого расстояния внезапно раздался рев.

Ляо Чи был ошеломлен. Он обернулся, он не знал, с каких пор Ляо Жань стоял на руинах платформы Чжай Синь. Горло немого монаха было плохое с самого детства. Даже при всех его усилиях он мог издать только звук "ах". Многие люди, видевшие монаха, никогда не слышали, чтобы он издавал звуки.

Казалось, он всегда напоминал свежий ветерок, его лицо было наполнено состраданием. Он был брошенным ребенком, которого подобрал предыдущий главный монах и с раннего возраста воспитывал брат Ляо Чи.

Хотя его амбиции не были похожи на монашеские: в одиннадцать-двенадцать лет он тайком покинул храм, путешествовал по миру Цзянху, а позже даже попал в павильон Линь Юань.

Ляо Жань показал ему знаками: "Брат, покайся, берег уже близко".

Он смотрел на своего младшего брата, которого воспитал, очарованным и сложным взглядом. На мгновение даже он не смог побороть давнюю привязанность. Он выглядел слегка ошеломленным и пробормотал:

"Река уже высохла. Где же..."

Слово "берег" еще не было произнесено, как вдруг, пока Ляо Чи отвлекся, по чрезвычайно сложной траектории вылетела короткая стрела размером с ладонь, решительно пронзив ему горло одним выстрелом. Толпа закричала в унисон, только увидев Черного Орла, летящего близко к земле.

Чан Гэн сидел на спине орла, тетива лука в его руках все еще сильно дрожала. Тан Хунфэй держал в руках Гэфэнжэнь, взмахнув своими металлическими руками, каждая из которых блокировала яростную атаку двух боевых монахов.

Цзян Чун закричал: "Что вы стоите, защитите императора!"

Охранники дворца немедленно бросились вперед, из переулка выехала группа черной кавалерии. Ли Фэн оттолкнул Ляо Чи, труп монаха скатился вниз. Ляо Жань опустился на колени в руинах.

Огромная страна, огромный мир, восток и запад через море, север и юг бескрайние...

Не мог отпустить святыню далеко от этого смертного царства. Монахи Дунъина и стражники сцепились друг с другом, тяжелые доспехи, принесенные Ляо Чи, выстрелили взрывчаткой в небо, Тан Хунфэй полетел вниз, Чан Гэн проворно приземлился на одно колено. Двое мужчин разделились, в воздух полетели камни и обломки.

Глаза Чан Гэна на мгновение встретились с глазами Ли Фэна, он достал из-за спины лук байхун, откинулся назад, чтобы набраться сил, натянул железную тетиву до предела, изогнувшись в форме полной луны...

Раздался резкий звук, стрела точно попала в золотую коробку тяжелых доспехов. Затем он быстро отступил. Золотая коробка мгновенно взорвалась, тепловая волна сотрясла Змея в непрекращающихся толчках.

Ли Фэн направился к балкону Красного Змея: "Тан Хунфэй, управляй этой штукой, отправь меня к городским воротам!"

Тан Хунфэй был удивлен, после секундного колебания он направил пытливый взгляд на Чан Гэна. Взгляд Чан Гэна слегка опустился, сигнализируя о согласии. Красный коршун, несущий императора, двинулся к городским воротам, более сотни императорских гвардейцев и сотни чиновников маршировали рядом.

На пути от башни Ци Юань к воротам беженцы и местные жители, бежавшие из столицы, непрерывно выбегали с обеих сторон, собираясь вместе, словно реки, вливающиеся в бескрайнее море. В это время городские ворота, наконец, перестали выдерживать. Противовоздушная сеть затихла. Все стрелы были израсходованы. Гу Юнь выкрикнул приказ людям открыть городские ворота.

Тяжелые доспехи лагеря Черного Железа, которые долгое время ждали, выскочили из ворот. Гу Юнь сделал жест рукой в сторону раненых солдат на городской стене. Городские ворота медленно закрылись за строем тяжелых доспехов. Гу Юнь снял свою железную защитную маску, и все тяжелые доспехи, стоявшие за ним, последовали его примеру.

Глава 65 - Вернуться к жизни

В следующее мгновение все тяжелые доспехи пришли в движение.

Разрушенные стены загрохотали от невероятного звука шагов, группа черных железных доспехов, пропитанных густым снежно-белым паром, который не мог рассеяться на ветру, направилась к артиллерийскому морю противника, как вода против морского течения.

Первая партия тяжелых доспехов напоминала клинок, способный блокировать все, проносясь, словно яростный вихрь, прямо на вражескую линию. Головы, тела и конечности разлетались на куски, но сильный огонь не мог сжечь черное железо.

Пока не лопнул сам золотой ящик, большинство трупов оставалось на месте. Трупы офицеров и солдат внутри были мертвы, но механические шестеренки все еще вращались, как будто их души еще не рассеялись, продолжая мчаться вперед.

Когда становилось трудно идти дальше, кто-то шел сзади, чтобы открыть золотой ящик в задней части черных доспехов и зажечь спрятанный в нем цзылюцзинь.

Офицеры и люди под железными масками не отличались друг от друга, тысячи объединились в одно целое. Опытные командиры были такими же, как и недавно набранные молодые солдаты в Северном лагере.

Они либо рубили головы врагам с гэфэнжэнем в руках, либо находились под артиллерией противника, либо безымянно взрывались фиолетовым фейерверком.

Ли Фэн стоял на Красном Змее, скрестив руки. Он вдруг сказал Тан Хунфэю, которому приказали стоять сбоку:

"Где А-Мин?"

Тан Хунфэя внезапно окликнули, он на мгновение запнулся и ответил:

"Его высочество Цзюнь Ван поднялся на городскую стену".

Горячий ветер сдул гнев с лица Ли Фэна. Стоя среди этого разрушения, он постепенно успокоился. Он бросил меч Шан Фан в руке Тань Хунфэю:

"Передай мой устный указ; национальное бедствие близко, наследный принц слишком молод, чтобы нести такую тяжелую ответственность. Я неумел и некомпетентен, похоронил эту нацию и ее народ здесь, недостоин предков. Я хочу передать трон Янь Бэй-вану - уже слишком поздно издавать письменный указ, вы можете передать это А-Мину и сопроводить его."

Тан Хунфэй: "..."

Он торопливо схватил тяжелый меч, мельком взглянул на лицо правителя, пробежался глазами по поседевшим вискам императора Лунаня. Ли Фэн равнодушно махнул рукой.

Чан Гэн с луком поднялся на стену, заняв поле воздушного боя.

Тан Хунфэй приземлился рядом с Чан Гэном под рев байхуна, неся с собой меч Шан Фан, словно горячую картофелину:

"Ваше высочество!".

Чан Гэн знал, что он собирался сказать, как только увидел его в уголках своих глаз.

Тан Хунфэй: "Ваше Высочество, император сказал..."

Подошел раненый солдат, у которого осталась только одна нога:

"Ваше Высочество, стрелы все вышли!"

"Если зажигательные стрелы закончились, переходите на обычные. Когда стрелы закончатся, используйте бесхозные гэфэнжени. Не нужно паниковать".

Чан Гэн даже не моргнул, он говорит прямо:

"Мы останемся и будем обороняться, пока стена не развалится на куски - генерал Тан, верните эту штуку и скажите Ли Фэну, я ему ничего не должен, я не хочу стать одиноким монархом, теряющим свою страну вместо него."

"Более того, сейчас он является боевым знаменем, когда две армии противостоят друг другу. Знамя не может отсутствовать, братья, жертвующие собой, все полагаются на этот символ. Присматривайте за ним, не дайте ему легко умереть".

В этот момент, по крайней мере, для генерала Тана, даже десять Ли Фэнов не были так полезны, как один Чан Гэн. Он издал протяжный свист и вместе с несколькими Черными Орлами встал на страже у императорского Красного Змея.

Тяжелые доспехи под стеной использовали человеческую плоть, чтобы пробить пропитанный кровью путь. Ревущая взрывчатка и мощные стрелы байхун были бесполезны. Земля превратилась в смертельное поле боя, Западная армия на мгновение растерялась и вынуждена была направить свои усилия на усиление воздушной атаки.

На большой лук байхун было установлено бесчисленное множество гэфэнжэней, потерявших своих хозяев. После приказа Янь Бэй-вана легендарное божественное оружие, воспетое народом, выстрелило без колебаний, как железные стрелы, вращающиеся белые лезвия, похожие на молнию, вплетались в ветер, а затем разрезали его на куски, неся имена погибших, разрезая перед собой облако Западных Орлов.

Чан Гэн протер пальцами покрытый пылью монокль, затем закрепил его на своей четко очерченной и прямой переносице, приказал:

"Поднять вторую партию Гэфэнжэнь!"

Молодой солдат рядом с ним выполнял роль самопровозглашенного личного помощника. Услышав его приказ, он, используя еще не изменившийся голос подростка, крикнул:

"Наводите стрелы!"

Затем он повернулся к Чан Гэну и спросил низким голосом: "Ваше Высочество, что если Гэфэнжень закончатся? Может, закидаем их камнями?"

Чан Гэн посмотрел на него, как бы улыбаясь, он сказал: "Хотя все боеприпасы были исчерпаны, благодаря тому, что Великий Император Лян накапливал их в течение многих лет, внутри все еще осталось немного Цзилюцзиня. Если мы действительно не можем защитить город, тогда учитесь у генерала Хань Ци. Размажьте топливо по стене, сожгите столицу полностью, и чужеземцы не смогут даже мечтать о том, чтобы взять у нас что-нибудь".

Молодой солдат задрожал от его неосторожного замечания.

Чан Гэн: "Сколько тебе лет?"

Молодой солдат на мгновение был захвачен врасплох и сказал:

"...Восемь - восемнадцать. "

Чан Гэн рассмеялся: "Не используй этот трюк со мной".

Молодой солдат почесал голову: "...Пятнадцать."

Некоторые бедные многодетные семьи, не имея возможности содержать всех детей, отправляли половину сыновей в армию, чтобы они питались военным жалованьем. В страхе, что их откажутся брать, если они будут слишком малы, семьи лгали об их возрасте.

"Пятнадцать".

Чан Гэн прошептал:

"Когда мне шел пятнадцатый год, я последовал за маршалом Гу в Цзяннань, чтобы расследовать восстание Вэй Вана, я ничего не знал. Ты лучше меня".

В этот момент группа орлиных доспехов вдалеке взлетела по команде Папы.

Западный Орел держал большую взрывчатку, запустив ее прямо в город. Большая взрывчатка, которую должна была поддерживать железная стрела колесницы, имела большую силу отдачи, поэтому при выстреле артиллерии человек, держащий взрывчатку на другом конце, был бы немедленно убит насмерть.

Эта группа Западных Орлов напоминала отважный отряд самоубийц, стрелявших тяжелой взрывчаткой внутри и снаружи городской стены, как дождем. В мгновение ока городская стена разрушилась наполовину.

Красных змей сотрясали волны. Ванго, который крепко держался за мачту, призывая своих предков, был отброшен в сторону запыхавшимся Чжан Фэнханем.

"Ваше Величество!"

Мастер Фэнхань уже снял свой официальный наряд, держа в руке рыбий пузырь. Внутри пузырь был наполнен Цзылюцзинем, оттенок глубокого фиолетового, казалось, стал черным. Он чуть не выпал из его рук из-за дрожания Воздушного Змея. Стражник рядом с ним испугался до смерти и поспешил вперед, чтобы поймать опасный предмет.

Мастер Фэнхань:

"Ваше Величество, боеприпасы уже закончились".

Этот старый подданный выполнил приказ Его Высочества Янь Бэй-вана и перевез весь оставшийся у нас цзылюцзинь к городским воротам. Подчиненным было приказано разместить их..."

"Ваше Величество, будьте осторожны!"

"Защитите императора!"

Артиллерия полетела в их сторону, прервав слова мастера Фэнханя, и пролетела мимо красного змея Ли Фэна. Его угол тут же взорвался. Он застонал и откинулся в сторону.

Другая артиллерия неустанно преследовала его, врезаясь в брюхо красного змея. Змей потерял управление, получив серьезные повреждения. Под крики толпы зрачки Ли Фэна уменьшились до игольчатых точек. Тан Хунфэй громко заревел, его крылья внезапно раскрылись, словно могли закрыть небо.

В этот момент он схватился за артиллерию, доспехи Орла были разогнаны до максимальной скорости. Высокая температура и удар мгновенно уничтожили старого вояку лагеря Черного Железа, который носил в себе обиду двадцатилетней давности, вместе с большой взрывчаткой, превратившись в фейерверк, который никогда не вернется.

...Но, к счастью, он не опозорил свою миссию.

Наконец, все Гэфэнжень, унесшие жизни бесчисленных захватчиков на городской стене, были уничтожены. Чан Гэн оглянулся на столицу без особой сентиментальной привязанности, внутри него зародилось чувство жалости - ведь поместье маркиза не было видно с такого расстояния.

Тогда он поднял лук, обмакнул наконечник железной стрелы в масло для розжига и выстрелил во врага в воздухе. Стрела загорелась, смазанный маслом наконечник полетел с большой скоростью, проносясь, как метеор, - это был сигнал. Мастер Фэнхань отдал приказ:

"Красные змеи готовьтесь!"

В дополнение к воздушному змею, на котором находился Ли Фэн, последняя дюжина красных змеев в столице взлетела, похожая на группу танцоров, одетых в красное, с красивым макияжем, двигаясь легкими шагами на гору клинков, море пламени, несущее Цзылюцзинь, сталкиваясь с доспехами Западного Орла, идущими на смерть в воздухе. Небо стало серым.

На стене Чан Гэн был первым, кого настигла эта схватка. Скудные легкие доспехи, временно висевшие на его теле, не выдержали обрушившейся на него силы. Он почувствовал сильный удар в грудь. Его глаза потемнели, он выкашлял полный рот крови, мгновенно потеряв сознание.

Маленький солдат, который только что отдавал приказы вместо него, закричал и бросился к нему, пытаясь защитить его своим телом.

В конце концов, стена полностью рухнула.

Чан Гэн не знал, как долго он был в обмороке, ему потребовалось много времени, чтобы постепенно прийти в себя. Он обнаружил, что его нога застряла между двумя сломанными шестеренками, а от молодого солдата, который защищал его только что, осталась только пара рук, отрубленных по плечи. Его тело исчезло, превратившись в кровавый плащ на Чан Гэне.

Чан Гэн стиснул зубы, чувствуя, что боль по всему телу все еще терпима. Это было гораздо менее болезненно, чем атака Кости Нечисти.

Возможно, его уши уже были повреждены, голоса далеко и близко не были слышны четко, очень хаотично, очень размыто.

Чан Гэн подумал:

"Когда Цзы Си не принимал лекарства, его окружение тоже стало таким? Это очень мирно".

Стена уже рухнула, неужели город разрушился?

Жив ли еще Ли Фэн?

Да, и Гу Юнь...

Когда Чан Гэн подумал о Гу Юне, он не осмелился продолжать, опасаясь, что эти два слова могут лишить его мужества. Он оборвал эту мысль, свернулся калачиком, пошарил по стыкам доспехов на ногах, оторвал один за другим восемь замков и потащился наружу.

За ним оставалась еще одна железная стрела. Лук еще не был разбит, он мог убить еще одного человека.

Пока оставался этот вздох...

Не успел Чан Гэн вытянуть ногу и встать, как перед ним мелькнула неожиданная тень.

Чан Гэн уклонился, подсознательно откинулся назад и инстинктивно двинул лук в руке.

Перед ним упала маленькая деревянная птичка, расколотая надвое железным луком, из ее брюха вывалилась бумага. Чан Гэн был ошеломлен.

Невозмутимый Янь Бэй-ван вдруг задрожал всем телом. Светлая бумага лежала на земле, но даже дважды подняв руку, он не смог ее поднять. Его пять пальцев дрожали так сильно, что сомкнуть их было почти невозможно. Только тогда он понял, что железные щитки на его руках уже отвалились, суставы двух пальцев были вывихнуты и больше не слушались его команд.

Он смутно слышал, как кто-то кричит: "Подкрепление прибыло", - это должна была быть хорошая новость, которую все давно ждали.

Однако в сердце Чан Гэна не успела зародиться радость. После того, как шок прошел, в душе нарастал неописуемый страх.

Ведь только решив умереть, он мог на время забыть о том, что Гу Юнь, возможно, уже воплотился в расплавленное железо.

Уже намеченный путь в загробный мир вдруг оказался полон препятствий, отделявших его от другой стороны. Чан Гэн на мгновение оказался в состоянии ошеломления.

"Старший брат!"

Он смутно услышал зов, и в следующий момент к нему подлетела легкая кавалерия. Это был Гэ Чэнь, которого он давно не видел.

Гэ Чэнь сошел с коня, поддерживая невероятно несчастного Чан Гэна, и заикаясь объяснил:

"Брат, когда... когда я получил твое письмо, я был с генералом Шэнем, но в то время это было на южной границе...".

Чан Гэн не дослушал и половины его слов, в бешенстве перебив его:

"Где Цзы Си?"

Его голос был настолько слабым, что Гэ Чэнь на мгновение не смог его уловить:

"Что?"

Чан Гэн с силой оттолкнул его, с трудом встав на ноги, и беззаботно направился в сторону внешней части города. Неизвестно, что повредило его спину, по одежде расплывалось большое пятно крови, которая капала вниз, но сам он, казалось, совсем не замечал этого.

Гэ Чэнь: "Большой… большой брат? Ваше Высочество!"

Чан Гэн замолчал, Гэ Чэнь увидел шальную стрелу, летящую в сторону Чан Гэна, но тот не уклонился. Он в панике быстро подбежал к нему и оттащил с дороги. Однако через два шага глаза Чан Гэна окрасились в красный цвет, как будто из них могла пойти кровь.

Гэ Чэнь вздрогнул, подумав про себя: "Нехорошо, неужели с маркизом что-то случилось?"

Гэ Чэнь всегда был решительным с юных лет. Рукой он ударил Чан Гэна по шее и сбил его с ног.

В этот день в вечно стабильном имперском городе произошла самая кровавая битва в истории. Сын Неба использовал себя в качестве знамени, генерал погиб в пламени. Все они достигли своего предела. Наконец, когда стена рухнула, прибыло подкрепление.

Опыт и состав этих сил поддержки были очень сложными. Шэнь И, губернатор Юго-Запада, командовал ими. Вместо него в бой вступил генерал Чжун, который уже много лет находился в отставке. Кроме того, там была горстка цзяннаньского флота - это были остатки, которые были собраны после поражения в Восточном море.

Поняв, что их шанс упущен, Западная армия была вынуждена отступить.

Почти 40 процентов императорских офицеров были погребены под рухнувшей стеной. Красный змей Ли Фэна полностью потерял управление. В руках Шэнь И не было Орла, и ему пришлось с опаской пускать стрелы из байхуна.

Мобилизовав десятки тяжелых доспехов, они работали до полуночи, и только тогда им удалось благополучно опустить на землю императора Лунаня, зависшего в воздухе. Почти весь Северный лагерь вместе со своим командиром погиб в этой битве.

Гу Юня откопали из-под западной колесницы — несколько его ребер были сломаны. Поначалу никто не решался пошевелить его, потому что, как только они это делали, из него начинала хлестать кровь.

Наконец, генерал Чжун лично пришел к нему и бросил фразу:

"Он не умрет так легко. Если он умрет, Иль заплатит за это".

Только после этого он послал нескольких военных врачей, которые зафиксировали его на деревянных носилках и унесли.

Весь дворец собрал несколько тысячелетних женьшеней, периодически поддерживая его жизнь в течение трех дней. Несколько раз он почти воссоединялся со старым маркизом. Наконец, Чэнь Цинсюй вернулась с многочисленных гор и рек из-за границы.

Она загнала до смерти несколько лошадей, а после прибытия в столицу не спала и не отдыхала целые сутки. Наконец, ей удалось вырвать маркиза Гу из рук повелителя ада.

Гу Юнь впервые проснулся в сумерках. Его веки лишь смутно ощущали свет, проникающий через оконную решетку.

Он еще не успел открыть глаза, а резкая боль уже пришла.

Он не умер, но Гу Юнь был не очень доволен. Сначала он испугался: неужели столица потеряна? Где я теперь?

Пока он бился в смятении, кто-то схватил его за руку.

Этот человек, казалось, знал о его беспокойстве, он наклонился к его уху и сказал:

"Прибыло подкрепление. Все в порядке... со столицей все в порядке".

Знакомый запах успокоительного окутал его, сознание Гу Юня удалось сохранить лишь на мгновение, после чего он снова провалился в бессознательное состояние.

Гу Юню потребовалось несколько дней, чтобы полностью прийти в себя. Действие лекарства уже давно прошло, он снова стал слепым и глухим, который не мог ни видеть, ни слышать. Гу Юнь с трудом моргнул, увидев рядом с кроватью размытую фигуру. По запаху он понял, что это Чан Гэн.

В его голове царило смятение, и множество вопросов сыпались один за другим без разбора: Сколько людей осталось в Северном лагере? Откуда прибыло подкрепление? Чьи это были силы? Куда отступила Западная армия? Что случилось с императором?

Чан Гэн осторожно набрал немного воды, чтобы напоить его. Гу Юнь инстинктивно поднял руку, чтобы осмотреться. Невозможно было определить, какую рану он задел, все тело болело так, что он едва не терял сознание.

"Хорошо, хорошо, - сказал Чан Гэн ему на ухо, - генерал Шэнь вернулся, учитель стоит на страже. Ты должен меньше волноваться, отдохни немного".

Гу Юнь: "..."

Он глубоко вздохнул и успокоился, чувствуя боль во всех органах.

Раньше, от нечего делать, маркиз Гу с удовольствием сетовал на себя вместе с Шэнь И, что трем поколениям семьи Гу не суждено прожить долгую жизнь.

Он всегда считал, что его "больное и хилое тело" было обречено на "трагический конец для красавиц", оказалось, что его проклятая судьба не только не была такой уж "немощной", но и отлично цеплялась за жизнь, как таракан, все еще живой даже после того, как был многократно избит.

Гу Юнь открыл рот, желая позвать Чан Гэна. Неожиданно, после тяжелых травм и нескольких дней без сознания, его горло не могло издать ни звука.

Вдруг его лица что-то коснулось. Гу Юнь почувствовал, как рука взяла его за подбородок, а палец с мозолями нежно провел по его губам. Возникло неописуемое чувство привязанности.

Чан Гэн сидел рядом с кроватью. Если бы Гу Юнь смог разглядеть его, то обнаружил бы, что сейчас на Чан Гэне была лишь половина одежды, небрежно наброшенная на тело, волосы были растрепанны, плечи, шея, руки и даже голова покрыты иглами, превратив его в подобие ежа.

Он сидел у кровати неподвижно, как бревно, даже поворот головы требовал от него больших усилий. Все эмоции на его лице были заблокированы иглами. Он не мог плакать и не мог смеяться, у него не было выбора, и он остался без выражения, превратившись в красивую деревянную статую в полный рост.

Несмотря на это, его глаза все еще были красными.

За последние несколько дней Кость Нечистоты Чан Гэна атаковала несколько раз. Чэнь Цинсюй пришлось применить иглы, чтобы насильно запечатать токсин, и превратить его в соломенную куклу.

Кукла прошептала мягким тоном, который полуглухие уши не могли услышать:

"Если это случится еще раз, я действительно сойду с ума, Цзы Си, ах".

Гу Юнь: "…"

Хотя он не слышал, что сказал Чан Гэн, прикосновение к его губам напомнило ему, что произошло на городской стене. На мгновение Гу Юню захотелось завыть — кто бы мог подумать, что он сможет остаться в живых, чтобы снова столкнуться с этим вопросом?

И вот, начиная с шеи, маршал Гу превратился в человеческую палку, застывшую на конце.

Глава 66 - Лихолетье

Легко быть импульсивным. Проблема заключалась в том, что происходит после импульса.

Если бы в столице не произошло такой катастрофы, Чан Гэн никогда бы не совершил столь дерзкого поступка. До войны он даже не питал несбыточных надежд на Гу Юня, иначе бы не скрывался четыре-пять лет.

Гу Юнь был его утешением на всю жизнь, но при нормальном развитии событий, возможно, все закончилось бы только на этом. Он уже высказал свое мнение по этому поводу. Гу Юнь также использовал наиболее мягкий и гибкий способ ответа.

Учитывая самооценку Чан Гэна, он не стал бы больше настаивать. Что он сделал и какой путь выбрал для Гу Юня, он решал сам. У него было много способов, но он не хотел использовать это против Гу Юня, потому что это было слишком дешево.

Вдвоем они относились к этому чувству, как к постыдному секрету, и так продолжалось долгое время, ожидая, пока Чан Гэн не отточит себя понемногу, пока он не сможет шутить по этому поводу, или через долгое время, когда бессердечный Гу Юнь сам забудет об этом.

Чан Гэн с детства привык к сдержанности. До тех пор пока он не сошел с ума, он сдерживал бы себя до самой смерти.

Желание, особенно нереальное, было очень болезненным. Будь то желание денег, власти или чего-то еще, они были оковами на теле. Чем глубже человек попадал в ловушку, тем крепче он был связан.

Эта истина была слишком ясна для ума Чан Гэна, поэтому он не смел предаваться ей даже на мгновение. К сожалению, даже если бы он понял ее яснее, это было бесполезно — теперь уже поздно что-либо говорить.

Одна неверная мысль на городской стене позволила ему сделать этот шаг вперед, а отсутствие ответа от Гу Юня...

Не говоря уже о том, мог ли Чан Гэн отпустить его так же счастливо, как раньше, когда у него уже не было никакой надежды, могло ли сердце Гу Юня продолжать жить, как ни в чем не бывало?

Что касается генерала Гу, который был и ранен, и болен, то его голова трещала по швам вдвое сильнее.

Он считал, что в этом деле его ответственность выше. Он действительно чувствовал себя виноватым, потому что при обычных обстоятельствах Чан Гэн никогда бы не прикоснулся к нему, если бы тот не согласился.

И даже если бы он не смог устоять на ногах в хаосе, даже если это был "несчастный случай", его реакция после этого не должна была быть такой, чтобы просто забыть об этом.

На самом деле Гу Юнь и сам не мог сказать, о чем он думал в тот момент. Возможно, времени на раздумья не было. Когда он закрывал глаза, ему казалось, что он все еще видит глубокий взгляд Чан Гэна, устремленный на него посреди грохота артиллерийского обстрела города, как будто в этом небе и земле эти глаза могли вместить только его, и никто, особенно мужчины, не мог быть равнодушным к такому взгляду. У Гу Юня был один нос и два глаза, он ничем не отличался от других. У него тоже были страсти и желания.

Он не мог просто считать Чан Гэна близким родственником, как раньше, но, воспитывая его как сына столько лет, он не мог к этому привыкнуть.

В это время Чан Гэн медленно наклонился и протянул руку, чтобы закрыть полуслепые глаза Гу Юня, не позволяя ему увидеть свой нынешний облик.

На теле Гу Юня не было ни одной части, которая бы слушалась его команд. Он не мог ни слышать, ни видеть, ни говорить, и впервые в жизни оказался бессилен перед чьими-то неуважительными действиями. Ошеломленный, он подумал про себя:

"Неужели он посмеет издеваться над раненым? Где же справедливость!"

Затем он почувствовал мягкое дыхание, пронесшееся мимо его лица, и запах приближающегося человека был так близок, что он едва мог его не заметить.

Гу Юнь: .......

Мать твою, этот ребенок действительно посмел!

Горло Гу Юня непроизвольно дернулось, но Чан Гэн ничего не предпринял. Казалось, он долго не двигался, а затем нежно поцеловал уголок губ Гу Юня.

Гу Юнь прикрыл глаза, но невольно включил свое богатое и сентиментальное воображение вместе с этим нежным прикосновением.

Ему показалось, что мальчик похож на маленького жалкого зверька, который, пережив опасную для жизни ситуацию, прыгнул к нему на руки и дал ему влажно лизнуть себя.

В тот момент его сердце мгновенно смягчилось. Хотя у него не было времени расспрашивать о потерях в армии, Гу Юнь уже мог сделать общий вывод. После минутного размышления он не мог не почувствовать печали.

Но, несмотря на это, Чан Гэн в этот момент мог спокойно сидеть у его кровати. Для него это было все равно, что найти что-то, считая, что оно было потеряно. Гу Юню вдруг расхотелось волноваться, захотелось протянуть руку и обнять Чан Гэна. Но, к сожалению, он не мог даже поднять палец.

Жалость и невыразимое беспокойство Гу Юня вскоре неразрывно смешались друг с другом. Он не мог вынести выговора Чан Гэну. Ему хотелось вернуться в тот момент, когда город был осажден, и дать пощечину своему прошлому — посмотри, что ты наделал!

"Цзы Си."

Чан Гэн кричал ему в ухо, ресницы Гу Юня царапали его ладонь. В это время казалось, что только обнимая другого, плача и смеясь вслух от души, он может выпустить эту непрекращающуюся панику и страх. К сожалению, в данный момент он был бессилен сделать это.

Чтобы избежать сильных эмоций, госпожа Чэнь ограничила его до состояния лицевого паралича, он не мог выдавить улыбку всеми силами, поэтому ему пришлось сделать небольшое отверстие в своем сознании, позволяя чувствам вытекать, как потоку воды.

Гу Юнь был сильно ранен, энергии не хватало. Даже после того, как он изо всех сил пытался поддержать себя, он вскоре потерял сознание от сложных эмоций.

Чан Гэн тихонько подтянул его одеяло и некоторое время наблюдал за Гу Юнем. И только когда суставы его тела не выдержали мучений и издали хрустящий звук, он медленно встал, держась за столбик кровати, и, волоча свои трупоподобные ноги, вышел.

Как только он открыл дверь, Чан Гэн увидел Чэнь Цинсюй, которая уже долгое время ждала снаружи. Она расхаживала взад-вперед у двери Гу Юня, зеленая трава была вся истоптана.

Чэнь Гэн сделал вид, что не замечает мертвой травы повсюду, и искренне поприветствовал ее. Однако из-за своего деревянного вида он казался еще более искренним и серьезным:

"Я побеспокоил госпожу Чэнь, не знаю, что бы я делал, если бы вы не рискнули прийти в это время".

Чэнь Цинсюй рассеянно махнула рукой:

"Это то, что я должна делать. Ах да, хорошо, Ваше Высочество, подождите меня минутку, я сделаю вам иглоукалывание... Это, это…"

Язык женщины из семьи Чэнь, привыкшей ко всякого рода шокирующим делам, заикался, ее вечно величественное скульптурное лицо редко позволяло себе небольшие колебания.

Атака Кости Нечистоты Чан Гэна не была известна людям. Для посторонних она могла лишь оправдываться тем, что он был тяжело ранен и еще не пришел в себя.

Что касается вопроса об использовании игл для подавления его яда, Чэнь Цинсюй не осмелилась бы позволить кому-то другому сделать это. Поэтому она была вынуждена слушать все его разговоры во сне в одиночку, и, к несчастью, собрала воедино ужасающую правду. Эта мысль не давала ей покоя всю ночь, морщины вот-вот должны были появиться на ее лице.

Чан Гэн хотел кивнуть ей, но его шея не могла согнуться. Он мог только поклониться, чтобы выглядеть более учтивым:

"Нет, я справлюсь сам. Позже мне нужно будет отправиться во дворец, я не буду беспокоить госпожу Чэнь".

В столице обрушилась одна из стен. Хотя осада была временно снята, но то, что последовало за этим, все равно было полным беспорядком. За исключением тех, кто не мог подняться, как маршал Гу, остальные люди не смели расслабиться, их дыхание замирало на середине.

Чэнь Цинсюй слушала и кивала, проглатывая то, что хотела спросить. Кто бы мог подумать, что в этот момент Чан Гэн вдруг скажет:

"Но если вы хотите спросить...".

Он сделал небольшую паузу и посмотрел в сторону закрытой двери Гу Юня. Чэнь Цинсюй занервничала. Затем Его Королевское Высочество сделал гробовое лицо и честно признался:

"Я действительно питаю нехорошие мысли к моему Ифу".

Чэнь Цинсюй: "..."

Это предложение... произнести его вслух таким откровенным и спокойным тоном, было просто волшебно.

"Он также знает об этом, госпожа Чэнь, пожалуйста..."

Чэнь Цинсюй: "Я никому не скажу!"

Чан Гэн сложил руки вместе, его одежда легко развевалась по телу. Он грациозно прошел мимо Чэнь Цинсюй, словно божество ветра, ступающее по небу... никто не мог сказать, что в нем был завернут еж.

Если Гу Юнь и был когда-нибудь в этой жизни благодарен Ли Фэну, так это на следующий день, когда он узнал, что Ли Фэн оставил Чан Гэна во дворце.

Для него не было большего облегчения. Он жалел, что не может написать императору просьбу открыть для принца одну комнату рядом с Теплым павильоном, чтобы он остался там навсегда и никогда не выходил.

На поле боя ранения были обычным делом, Гу Юнь давно привык к ним. То, что он смог проснуться, означало, что он уже миновал самую опасную стадию. После еще одного дня, проведенного в постели, у него уже было достаточно сил, чтобы говорить и приветствовать гостей. Первым гостем, с которым он встретился, был Шэнь И.

Из-за того, что Чэнь Цинсюй не позволила Гу Юню принять лекарство, он мог только носить монокль в глухом и слепом состоянии, начав разговор с Шэнь И с помощью криков и языка жестов.

Они расстались более чем на полгода. Провожая друг друга, они все еще были в приподнятом настроении. Когда они воссоединились, один из них лежал на кровати, обмотанный бинтами, похожий на мумию, мог вдохнуть, но не мог выдохнуть. Другой бродяжничал, промучился несколько месяцев, засох, как старая репа, посаженная в деревне.

Старая репа Шэнь И громко выразил свои чувства к Гу Юню:

"Мы все думали, что нам придется прийти за твоим телом. Мы не ожидали увидеть маркиза Гу, который еще может дышать! Маршал, вы не умерли даже перед лицом великой катастрофы, это действительно знак будущего благословения!"

Лицо Гу Юня было все в слюне от его "слов", он тут же взорвался. Он не мог понять, где находится его "будущее благословение".

Сожалений уже набралась полная корзина, он сердито сказал:

"У тебя еще хватает ума упоминать об этом? Черт побери, эти иностранцы проторчали в порту Да Гу больше месяца, сожгли дворец в западном пригороде, как печь. Куда исчезла твоя ничтожная душонка? Даже куча дерьма уже остыла!"

Шэнь И: "..."

Гу Юнь: "Уйди, не подходи ко мне. У тебя что, рот сломан? Брызги по всему лицу!"

"Я не хотел говорить тебе об этом, боясь вызвать твое раздражение".

Шэнь И вздохнул, закатал рукава и беззаботно сел рядом с Гу Юнем.

"В то время я не видел никого из военного министерства, кто пришел бы отозвать Цзигулин, возможно, их перехватили, как только они ступили за пределы столицы. Эти многочисленные маленькие страны в Южном море, похожие на куски козьего кала, воспользовались этой возможностью в своих корыстных целях, неизвестно, как им удалось обнаружить тайные ходы, оставленные бандитами, они свалились прямо с неба ночью. Я был застигнут врасплох, позволив им взорвать хранилище припасов".

Без Цзигулина Шэнь И, новоиспеченный командир, не мог мобилизовать гарнизон в Южном рубеже.

"Я был полностью занят на той стороне, подавляя одну проблему, появлялась другая. По совпадению, Сяо Гэ также пришел, чтобы найти меня, и принес с собой письмо от Его Высочества. В то время, как только я прочитал его, я уже знал, что дело плохо, но, к сожалению, я не мог раздвоить себя."

Шэнь И покачал головой. "Позже деревянная птица прислала эмблему Черного Тигра и приказ Фэнхо, изданный тобой лично. Хотя я не ожидал, что столица будет осаждена до такой степени, я все же сумел разделить половину людей и Цзылюцзинь в запасе и лично повел войска обратно."

Остальные слова, ему не нужно было уточнять, Гу Юнь также понял, услышав это, проблема была в Цзылюцзине.

Северо-запад был опутан тиграми и волками, Лагерь Черного Железа и Северная Армия Обороны не осмеливались двигаться, иначе, не говоря уже о том, могли ли они защитить страну или нет, если бы они были немного неосторожны, они были бы легко окружены и преследуемы. В это время столица действительно столкнулась бы с западным флотом на юге, железными доспехами Волчьего племени на севере.

Проблемы с юго-западной стороны Шэнь И можно было легко решить. Настоящей проблемой был Цзылюцзинь, запасы гарнизона на южной границе были уже очень ограничены, оставшегося количества было недостаточно, чтобы поддерживать долгосрочные рейды.

"Мне пришлось сначала отправиться на север, чтобы найти генерала Цая, и пополнить запасы", — вздохнул Шэнь И, — "Кто бы мог подумать, что по пути туда мне будут неоднократно мешать? Ты знаешь, кто сдерживает гарнизон Центральных Равнин?"

Выражение Гу Юня стало серьезным.

"Повстанческая армия беженцев".

Шэнь И сказал: "Войска старого Цая были разделены более чем наполовину Лагерем Черного Железа и Северной Армией Обороны, лишь небольшое количество войск осталось в Центральных Равнинах, ежедневно сражаясь с ними взад и вперед. Они всего лишь простолюдины, которых загнали в тупик, не бить их было бы нехорошо, но и напрямую бить их тоже было бы нехорошо. Старый Цай был слишком расстроен, что половина его волос поседела".

Гу Юнь прислонился к изголовью кровати: "Как это может быть таким беспорядочным?"

"Проблема бунта безработных беженцев из Центральных равнин к югу от Сычуани существовала всегда, просто до сих пор она не достигала больших масштабов".

Шэнь И сказал. "На этот раз кто-то воспользовался ситуацией и убедил этих беженцев сформировать несколько отрядов. Видя, что страна скоро погрузится в хаос, и даже Лагерь Черного Железа может быть потерян, их смелость также стала значительно больше."

"На самом деле, знаешь, Цзы Си, на протяжении многих лет я всегда чувствовал, что для Лагеря Черного Железа не очень хорошо быть слишком известным и активным. Быть осторожным по отношению к тем, кто выше — это одно. С другой стороны, существует слишком много народных преданий. В прежние годы это можно было использовать для отпугивания некоторых людей со скрытыми мотивами. Но как только в Лагере Черного Железа произойдет несчастный случай, даже если это всего лишь дуновение ветра, слишком легко поколебать сердца армии и народа."

Двое мужчин на мгновение замолчали, а затем Гу Юнь сказал: "Не говори об этой бесполезной глупости, как сейчас обстоят дела? Сколько братьев из Северного лагеря осталось?"

Лицо Шэнь И изменилось, на мгновение он замолчал.

Когда Гу Юнь увидел его выражение, его сердце похолодело в полтора раза: "Где Лао Тан?"

Шэнь И положил руку на грудь, чтобы отвязать от легкого доспеха Гэфэнжэнь и молча положил его рядом с подушкой Гу Юня.

Гу Юнь на мгновение остолбенел, застигнутый врасплох. Он случайно задел рану и, тихо скрипя зубами, скорчился от боли. Шэнь И протянул руку, чтобы обнять его.

"Нет, Цзы Си... Цзы Си!"

Гу Юнь махнул рукой и сказал хриплым голосом: "Куда отступили западные люди?"

Шэнь И внимательно посмотрел на его лицо:

"После того, как западники прорвались через флот Южного моря, их войска были разделены на два маршрута. Одно отделение возглавлял лично Папа, оно двигалось от порта Да Гу к столице. Второе состояло в основном из самоубийц из Дунъина, которых они наняли за деньги. Они гнали свои бронированные колесницы на север вдоль канала и через две провинции Чжили, Шаньдун".

"Местные гарнизоны никогда прежде не встречались с битвой, они мгновенно терпели поражение. Мы также столкнулись с ними по пути, с ними действительно трудно иметь дело. Позже в Цзяннани появился генерал Чжун, который помог Яо Чунцзе реорганизовать разрушенную морскую армию и отправиться на север, чтобы помочь нам. Эта группа людей, наконец, освободила дорогу и отступила обратно в провинцию Шаньдун".

"На данный момент западная армия с двух маршрутов объединилась в одну, вернулась в море, обосновавшись на территориях островов Дунъин. Боюсь, что это еще не конец".

Гу Юнь напряженно нахмурил брови, издав в ответ звук "Мм".

Шэнь И кричал без остановки, так что у него пересохло во рту, он налил себе чашку прохладного травяного чая, отхлебнул и вздохнул:

"Не думай слишком много, сейчас тебе нужно отдохнуть и полностью вылечиться, без тебя ничего не получится".

Гу Юнь полузакрыл глаза и ничего не сказал.

Чтобы разрядить обстановку, Шэнь И сменил тему и сказал: "Ваше маленькое Высочество так сильно изменился. Раньше он тщательно скрывал свои таланты, но перед лицом национальной катастрофы он в одиночку взвалил на себя тяжелую ответственность. Я уже почти не узнавал его".

"Знаете ли вы, что император убрал слово "Бэй" из его титула "Янь Бэй ван"?"

Янь Бэй-ван стал Янь-ваном — хотя разница была всего в одно слово, он превратился из Цзюнь-вана в Цинь-вана*.

[*титул Чан Гэна повысился на целый класс]

Гу Юнь вернулся к реальности и устало пробормотал:

"Что толку... теперь повышаться".

Чтобы подбодрить его, Шэнь И сразу перешел к главной щекотливой теме:

"Только что я видел, как он выходил из дворца с Чунцзе, они уже в пути, возможно, он скоро вернется".

Гу Юнь: "..."

Шэнь И увидел, что выражение его лица мрачное, как дно пригоревшей кастрюли, он спросил: "Что случилось?"

Тело Гу Юня болело от долгого лежания на кровати. Он хотел сменить позу, но двигаться было неудобно. Старый слуга Шэнь обладал острым зрением, но, увидев, как он тяжело борется у изголовья кровати, он даже не подошел, чтобы помочь, а продолжал непрерывно болтать:

"В первые дни, когда ты играл в шахматы со стариком правящим преисподней, Его Королевское Высочество присматривал за тобой весь день и ночь без отдыха, невзирая на свои раны. Его тело было покрыто иглами, даже шея не могла согнуться, мы все не могли смотреть на это. Я говорю тебе, Цзы Си, он даже лучше, чем кровный родственник..."

У Гу Юня не осталось терпения, он ворчливо перебил:

"Кровное родство, задница моя, откуда ты берешь эту чушь? Убирайся отсюда!"

Вместо того, чтобы испугаться, Шэнь И даже подошел с веселым лицом и продолжил:

"Почему, какое злодеяние ты совершил, чтобы обидеть другого? Говорю тебе, Цзы Си, Его Высочество уже не тот ребенок, которого можно гнуть и лепить, как тебе вздумается, ты почти..."

Гу Юнь прошептал: "Брат Цзи Пин, пожалуйста, подумай о том, что я почти пожертвовал собой ради страны, и исчезни".

Шэнь И уловил слова "меня постигло невыразимое испытание", написанные на его лице.

Генерал Шэнь много лет терпел издевательства Гу Юня, он не мог ни выиграть у него, ни поговорить с ним, накопилась долгая история ненависти. Появился шанс наконец-то поквитаться с ним, да и любопытство раздирало изнутри, поэтому Шэнь И не собирался отпускать Гу Юня.

"Ну же, маршал, сейчас везде мрачно и уныло, давай поговорим о твоем несчастье, чтобы немного развлечься".

Гу Юнь: …….

Таким образом, в комнате больше не было ни звука, два человека, которые кричали друг на друга до этого, начали обмениваться словами на языке жестов.

После одной палочки благовоний, Шэнь И с выражением лица, как будто его ударила молния, ошеломленно вылетел из комнаты Гу Юня.

Говоря о дьяволе — дьявол прибыл. По совпадению, Его Высочество Янь Ван тоже вернулся и встретился с Шэнь И лицом к лицу.

Чан Гэн поприветствовал его:

"Генерал Шэнь прибыл, как дела у моего Ифу?"

Шэнь И: "..."

Под взглядом Чан Гэна генерал Шэнь, губернатор Юго-Запада, пошел рябью и сменил несколько выражений на лице.

Но в результате, он не смог издать даже пука. Словно увидев демона, он скрылся вдоль стены на полусогнутых.

Глава 67 - Жертвенное вино

Когда Чан Гэн толкнул дверь и увидел Гу Юня, прислонившегося к кровати, с клинком, рассекающим ветер через колено и неописуемым одиночеством на бледном лице.

Хотя он не слышал звука двери, но как только Гу Юнь почувствовал ветерок, проникающий снаружи, он сразу же отрешился от своего выражения лица:

"Почему ты вернулся..."

Он подумал, что это Шэнь И снова вернулся едва выйдя за порог, но когда он посмотрел через монокль и увидел, кто вошел, он подавился своими словами.

Рука Гу Юня сделала незаметное движение, коснувшись Гэфэнжэнь генерала Тана: "Все кончено", — подумал он: "Не поздно ли мне теперь притвориться, что я потерял сознание?" Ища хоть толики сочувствия у небес и земли, впервые в жизни генерал Гу хотел спастись от испуга. Но у мира нет сочувствия.

Чан Гэн как ни в чем не бывало подошел к нему, взял Гу Юня за руку, положил палец на пульс Гу Юня и некоторое время спокойно проверял его.

На этот раз полуслепой Гу, наконец, смог рассмотреть его через монокль. Спустя эти несколько дней Чан Гэн заметно похудел, его губы были бледно-голубого цвета, такого страшного цвета, сродни состоянию, когда человек не может дышать или отравлен.

Его внешнее выражение лица казалось как будто отсутствующим, это была лишь пустая оболочка. Смущение Гу Юня исчезло, он нахмурился.

"Где тебя ранили? Иди сюда, дай мне посмотреть".

"Ничего страшного, хотя госпожа Чэнь утверждает, что она не закончила обучение, она действительно медицинский эксперт нашего времени".

Чан Гэн сделал паузу и сказал: "Пока ты в порядке, я тоже буду в порядке".

Чан Гэн никогда бы не стал концентрировать свою энергию и кричать, как Шэнь И. Его палец все еще был на вене Гу Юня, поэтому он не мог чертить или показывать символы. Гу Юнь не мог услышать много слов в этом предложении, единственное, что он мог получить, это внимательный взгляд.

Гу Юнь: ".."

Что ты сказал, малыш?

В следующий момент рука Чан Гэна скользнула по его запястью и очень естественно взяла Гу Юня за руку.

После серьезной травмы или болезни людям часто не хватало энергии и крови. Даже в мае и июне их руки и ноги были холодными. Чан Гэн держал его руку в своей ладони и многократно массировал ее, его вид был очень серьезным.

Он заботился не только о каждой точке на руках, но и о самых чувствительных местах между пальцами, часто слегка проводя по ним своим пальцем, чтобы напомнить Гу Юню:

"Я не сыновний, а любящий, не обманывай себя".

[* для обозначения "любви" здесь используется символ, который обозначает более широкое понятие любви, а не только романтическую].

Гу Юнь: "... Ты закончил пользоваться своим Ифу?"

Чан Гэн посмотрел на него и рассмеялся. Он был очень красив, особый вид красоты тех, в ком смешалась иностранная кровь. В нем была острая, нечеловеческая грань. Однако его характер был очень спокойным.

Надев рясу, он мог притвориться монахом, чтобы обмануть других. Противоречиво, но без труда подавляя присущую ему от рождения резкость, он смеялся и казался очень милым.

Гу Юнь на мгновение был ослеплен сквозь монокль — когда менталитет человека начинает меняться, его взгляд тоже невольно меняется. Он должен был признать, что на мгновение его уверенность неописуемо пошатнулась.

Гу Юнь не был старым монахом, его желание могло пошатнуться в любой момент. Хотя он не был из тех, кто позволяет себе вольности, он также знал, что основная причина в том, что у него не было такой роскоши, а не в том, что он не хотел этого. Таким образом, было неправильно притворяться абсолютно невинным.

Но, в конце концов, это было не просто тело, а его маленький Чан Гэн. Гу Юнь действительно не мог вынести того, чтобы сорвать этот "цветок".

В то время как его скудные остатки совести стояли в очереди, чтобы осудить его, Чан Гэн вдруг без предупреждения протянул руку, чтобы развязать его одежду. Гу Юнь инстинктивно спрятался, стиснув зубы от боли.

Чан Гэн убедительно принес лекарство сбоку и дразняще начертал на его ладони:

"Я всего лишь меняю тебе повязку — я не животное".

На самом деле Гу Юнь больше беспокоился о том, что животное — это как раз он сам. Он пришел в себя, не зная, смеяться ему или плакать, и подумал про себя: "Как же так получилось?"

На мгновение он не удержался и рассмеялся, но как только он это сделал, в груди и животе зашевелились еще не зажившие кости. Он не мог ни смеяться, ни терпеть, это было неописуемо. Чан Гэн поспешно сказал:

"Хорошо, хорошо, я больше не буду тебя беспокоить, не волнуйся".

Он не смел больше шутить над Гу Юнем, временно придав себе торжественный вид врача. Он осторожно развязал одежду Гу Юня и сменил повязки. После минутного ворочания они оба вспотели.

Чан Гэн вытирал тело Гу Юня куском шелка так умело, словно делал это много раз. Гу Юнь на мгновение задумался над словами Шэнь И. Его лицо слегка порозовело, и он тихо сказал:

"Как ты можешь делать такие вещи сам? Это неподобающе".

Глаза Чан Гэна потемнели, он приблизился к его уху и сказал:

"Ничего неподобающего в этом нет. Ты все еще здесь, в целости и сохранности, чтобы поговорить со мной сейчас, ты можешь сказать мне делать все, что угодно".

Он был слишком близко к ушам Гу Юня, его уши онемели, но спрятаться от него не было никакой возможности. Если бы он это сделал, то не смог бы его услышать. Гу Юнь вздохнул:

"Тебе было трудно в тот день..."

"Не говори об этом", — угрюмо перебил его Чан Гэн. "Не заставляй меня вспоминать об этом снова, Цзы Си, пожалуйста, пожалей меня".

Гу Юнь все еще не привык к такому произношению, его губы слегка шевелились, но казалось, что у него больше нет права, чтобы просить Чан Гэна называть его "Ифу".

На мгновение Гу Юню захотелось поднять вопрос о том дне под городской стеной, чтобы поговорить об этом напрямую — хотя он не мог унять свое сердце, что они собирались делать в будущем? Позволит ли он Чан Гэну сбиться с пути и прервать свою линию детей и внуков?

Хотя Гу Юнь, бывалый солдат, не обращал внимания на статус отца и сына в прошлом, но если Янь Ван посвятит себя другому мужчине, что о нем подумают в будущем люди при дворе и в мире Цзянху?

Нет — даже если Чан Гэн не был потомком королевской семьи, даже если он был обычным простолюдином, с такими способностями и мудростью, чтобы выдержать бурю, как Гу Юнь мог позволить ему терпеть унижения из-за него?

К сожалению, как только эти трезвые и холодные слова поднялись из глубины, они были заблокированы Чан Гэном. Гу Юнь упустил еще одну возможность вовремя их произнести.

Чан Гэн прислонился к его плечу, избегая ран Гу Юня, и на некоторое остался так. Прошло много времени, прежде чем он смог подавить свое беспокойство. Он чувствовал, что, возможно, ему стоит пойти к госпоже Чэнь на иглоукалывание. Эти два дня он не мог подавить свою Кость Нечистоты. Рано или поздно что-то случится, если он будет продолжать в том же духе.

Чан Гэн успокоился и неохотно отступил. "Сегодня не слишком жарко, солнце неплохое. Не хочешь посидеть на улице? Это будет полезно для твоей травмы".

Гу Юнь: "...Что?"

Чан Гэн повторил на языке жестов.

Гу Юнь на мгновение задумался, а затем твердо ответил:

Он не возражал против солнечных ванн, но он знал, что не сможет использовать свои ноги для прогулок, по крайней мере, день или два — Гу Юнь совсем не хотел знать, как Чан Гэн собирался вытащить его.

"Тебе же не нравилось находиться в душном доме", — сказал Чан Гэн на языке жестов.

Гу Юнь сказал: "Теперь мне нравится".

Чан Гэну, казалось, ничего не оставалось, как положить лекарство, встать и уйти.

Как раз когда Гу Юнь думал, что успешно выгнал его, Чан Гэн вернулся с тонким одеялом, обернул его вокруг Гу Юня, затем взял своего маленького Ифу, который не мог сопротивляться, и плавно вынес его за дверь.

Гу Юнь: "..."

Ты собираешься восстать?

В это время Шэнь И, который поспешно бежал, не чувствовал себя спокойным. Чувствуя себя в полной растерянности всю дорогу, он, наконец, повернул назад. Неожиданно он наткнулся на эту ситуацию.

Он вздрогнул и споткнулся на пороге поместья маркиза. Чан Гэн на мгновение опешил, а затем, не краснея и не задыхаясь, спросил:

"Генерал Шэнь что-то забыл?"

Шэнь И напряженно рассмеялся, встал и отряхнул пыль с одежды Он хотел скрыть и стереть половину мыслей, о которые он споткнулся.

"Не волнуйся, я ничего не забыл... хаха, ну что ж... Я больше не буду вас беспокоить".

После этого предатель развернулся и сбежал, боясь, что Гу Юнь убьет его одним взглядом.

Во дворе уже был поставлено кресло. Чан Гэн уложил разъяренного Гу Юня, выхватил у него из рук Гэфэнжэнь генерала Тана и положил на чайный столик рядом с креслом. Он рассмеялся и сказал:

"Что случилось? Однажды на Новый год когда я не хотел выходить, разве ты не вынес меня таким же образом на глазах у всех?"

Гу Юнь ответил без выражения: "... Так что все вы, соленые рыбы, сегодня ожили и выстроились в очередь, чтобы отомстить мне?"

Чан Гэн громко рассмеялся.

Успокоившись, он достал что-то из рукава и вложил в руку Гу Юня:

"Для тебя".

Гу Юнь почувствовал холод при прикосновении. Он слегка приподнял прижатый к носу монокль и увидел, что это была флейта из белого нефрита. Это была невероятно искусная и тонкая работа. По форме она напоминала маленький Гэфэнжэнь.

Рукоятка, узор и траектория движения лезвия были точно воспроизведены. На конце было вырезано слово "Гу". С первого взгляда Гу Юнь подумал, что иероглиф вырезал он сам, и он действительно мог заменить настоящий.

"Возможно, бамбуковый иероглиф уже потерян, верно?" — сказал Чан Гэн. "В столице сухая погода. Через долгое время она растрескается. В тот раз я сказал, что сделаю для тебя лучшую".

Гу Юнь осторожно погладил нефритовую флейту, он выглядел немного восторженным: "На самом деле у меня нет Гэфэнжэнь с гравировкой моего имени".

Чан Гэн сел напротив него и старательно приготовил чай. Фарфоровый чайник испускал густой пар. Он приготовил три чашки: одну для Гу Юня, одну для себя, и одну для Гэфэнжэнь Тан Хунфэя.

"Даже у Шэнь И он есть, только у меня не было. Когда я был молод, я всегда думал, что лагерь Черного Железа — это оковы, наложенные на меня Старым Маркизом, это причина, по которой я не могу быть свободным в этой жизни."

Когда он вырос, то почувствовал, что черный клином, на котором выгравировано его имя, был похож на безмолвную предсмертную записку. У Гу Юня не было ни отца, ни матери, ни жены, ни сына, ни бремени.

В этом огромном мире не было никого, кому можно было бы преподнести эту предсмертную записку. Он чувствовал неописуемое одиночество и истощение своих амбиций, просто держа ее в руке.

Перед лицом Чан Гэна, Гу Юнь проглотил последнее предложение, он приказал:

"Эти жалобы — это невежество молодости. Просто слушай и не ничего не говори. Но ты кое о чем забыл — Лао Тан, этот сумасшедший буйвол не будет пить чай, у тебя есть вино?"

"Мм, я уже забыл об этом".

Чан Гэн сказал: "Нет вина. Генерал Тан пьет чай, ты пьешь воду — два генерала могут обойтись".

Гу Юнь: "..."

Он обнаружил, что Чан Гэн становится все более и более раскованным по отношению к нему.

"За последние два дня я навел справки в Министерстве жилищного строительства, — Чан Гэн налил две чашки чая и чашку воды, жестикулируя, — Западный дворцовый фонд был сожжен командующим Хань, потери городской стражи были поразительны. Снабжение на севере было отрезано. Боюсь, нам будет трудно продолжать в том же духе. Ли Фэн спрашивал меня о твоем мнении".

Удивительно, что при таком большом дворе, когда дело дошло до войны, не было ни денег, ни ресурсов, когда на них был спрос.

"Никакого мнения, только прекращение огня".

Гу Юнь протянул руку и покрутил чашку.

"Западные люди на самом деле намного слабее нас. Не только сухопутные и морские армии, осаждающие столицу, но и машины и вооружение, которые они поставляли в восемнадцать пограничных районов и страны Западного региона. Сражаться до этого момента и вернуться с пустыми руками, это не повод для гордости, нет никаких шансов, что у них дела идут лучше, чем у нас."

"Западные войска отступили от моря, но они не сдадутся легко".

Чан Гэн сказал: "Заплатить такую тяжелую цену за ничто, даже если они вернутся домой, Понтифик не сможет объясниться. Они должны сражаться до самой смерти. Сейчас они возвращаются на острова Дунъин, чтобы отдохнуть. Если они пошлют войска в Цзяннань и выступят против двора, с юга на север, мы окажемся в очень тяжелом положении."

Поднебесная так велика, а двор был так беден, что было слишком легко получить немного и потерять немного.

"Хм... Если это не сработает, отправь кого-нибудь в западные регионы. Наши отношения с Лоуланем в конце концов не дошли до состояния предательства, пока нас не ненавидят друзья, попробуй переправить немного".

Гу Юнь небрежно поднял маленький кубок тремя пальцами, посмотрел на генерала Тана, отпил из кубка и сказал:

"Брат мой, у его высочества Янь Вана нет вина, он сказал нам обойтись. Я не могу с ним справиться, ты тоже должен смириться".

Чан Гэн молча поднял тост с чашкой чая за осиротевший Гэфэнжэнь, выпил его, затем налил в чашку Тан Хунфэя.

Используя чай вместо вина, он принес вино в жертву миру.

Верная словам Чан Гэна, через десять дней Западная армия оставила столицу, сменила направление и снова высадилась в Цзяннане. За два дня и одну ночь она ворвалась в город Линнань.

Земля, где поколениями выращивали богатую рыбу и рис, пала. Все крупные богатые семьи были в панике, многие из них уже собрали свои драгоценности и сокровища, чтобы бежать. Некоторые из них сопротивлялись. Не сумев победить, они покончили с собой, попав в плен.

Ли Фэн вернул старого генерала Чжуна в строй. Ветеран снова облачился в доспехи и отправился на передовую вместе с Яо Чжэнем и оставшимися солдатами, которых ему удалось собрать.

Гу Юнь с трудом поднялся и поспешил на встречу с учителем, которого не видел много лет. Времени на долгие разговоры не было. Выпив за городом чашу вина, чтобы попрощаться с Южной армией, он смотрел, как старый генерал с седыми волосами садится на коня и уезжает. На следующий день маркиз Гу и Шэнь И вместе отправились на северо-запад.

Янь Ван Ли Мин реорганизовал оборону столицы и выступил в роли лидера шести министерств, начав свою карьеру "столпа", разрушив восточную стену, чтобы возвести западную.

Глава 68 - Отравленная рана

Гу Юнь уверенно сел на спину своего коня и спросил:

"Он все еще там?"

Шэнь И поднял Цяньлиянь* в ответ и присмотрелся: "Да".

[*千里眼 — цяньлиянь — подзорная труба.]

Гу Юнь выехал из столицы в прекрасный день, это был редкий случай, когда солнечный свет распространялся на десять миль. Император Лунань проводил сотню гражданских и военных офицеров, отправив их к городским воротам, наблюдая, пока фигуры людей и лошадей не скрылись из виду, а затем рассеялись.

Янь Ван был единственным, кто не ушел.

Он взобрался на единственную оставшуюся сторожевую башню на разрушенных воротах и, не двигаясь, наблюдал за фигурой генерала — казалось, что он будет стоять там до конца земли и неба.

Гу Юнь не оглядывался, но сказал Шэнь И:

"Как далеко мы уже зашли? Даже Цяньлиянь уже не может видеть ясно. Ты должен прекратить нести чушь".

Шэнь И сердито сказал: "Если ты думаешь, что у меня плохое зрение, то посмотри сам. Если ты будешь приказывать мне смотреть снова и снова, другие люди решат, что между мной и Его Высочеством есть что-то сомнительное".

Гу Юнь приготовил целую горсть оправданий: "Ты пытаешься вывернуться, когда уже скован железом, столько глупостей".

Шэнь И усмехнулся, не потрудившись огрызнуться.

"Неужели мой уровень так высок?"

Гу Юнь сделал паузу, а затем сам ответил на свой вопрос:

"Не используй свое скудное сердце старой девы, чтобы измерить мое огромное генеральское сердце, которое может вместить тысячи кораблей".

Бытовало мнение: для срастания костей и заживления сухожилий требуется сто дней. Гу Юня выкопали из кучи трупов. Если считать, когда он был мертв и жив, то прошло не более полумесяца. Не говоря уже о человеке, даже если бы стальные доспехи получили серьезные повреждения, их было бы нелегко починить так быстро.

Когда Гу Юнь попросился на северо-запад, Янь Ван пришел в ярость и чуть не поссорился с ним на глазах у министров. Даже Ли Фэн, полувменяемый император, который "не кормил скот, принуждая его работать", почувствовал некоторое беспокойство. Но в это время должен быть кто-то, кто реорганизует лагерь Черного Железа.

Западные люди не смогли окружить столицу. В полумертвом состоянии они заняли юг Чанцзяна. Должно быть, у них не осталось сил, чтобы позаботиться о своих несчастных союзниках. На северо-западной стороне теперь находились союзные войска Западных регионов и Восемнадцати племен. Их нельзя было считать монолитом.

Если они смогут переломить военную ситуацию на северо-западе и решить самую насущную проблему Цзылюцзиня в настоящее время, то борьба с западными людьми, вернувшимися к себе домой, будет лишь вопросом времени. Гу Юнь должен был отправиться лично. Тысячу солдат было легко получить, одного генерала было трудно.

Наконец, Чэнь Цинсюй приблизилась к решению этой дилеммы. Ей пришла в голову интересная идея — использовать специальную стальную пластину, которую в институте Лин Шу изготавливали с максимальной скоростью. Ее можно было плотно закрепить на теле, чтобы зафиксировать незажившие кости Гу Юня. Таким образом, она как будто создала для него искусственные стальные кости и каркас.

Несмотря на то, что он чувствовал себя не очень хорошо, это гарантировало, что он мог передвигаться естественным образом. Шэнь И вздохнул:

"Говорю тебе, маршал, поторопись и вразуми свое огромное сердце. Что ты собираешься делать?"

Гу Юнь сосредоточился на том, что его сердце дрейфовало как лодка, действуя так, словно он был слеп и глух ко всему.

Шэнь И увидел, что мужчина снова использует этот трюк. Он тут же глубоко вздохнул и повысил голос. Он крикнул:

"Я говорю вам, маршал, Янь... Эй!"

Гу Юнь вскинул руку и ударил его плетью. Шэнь И выставил перед грудью Гэфэнжэнь. Его глаза расширились, он непрерывно похлопывал себя по груди.

"Как опасно, чуть не испортил мне лицо — эй, маршал, ты разозлился от смущения после нескольких серьезных слов? Хоть мастер Ляо Чи и является шпионом Дунъина, но его сандаловый пук не совсем необоснован. Думаю, твоя судьба действительно крепка*, звезда Красного Феникса* не могла летать для тебя даже с крыльями. Но теперь, когда она наконец-то смогла хоть раз вспорхнуть, все, на что ты натолкнулся — это гнилые цветы персика."

[*ссылка на тех, кто родился в несчастливый день, чья судьба противостоит им.]

[*самая счастливая звезда в легендах, отвечающая за радостные события, связанные со свадьбой].

Гу Юнь: "..."

Шэнь И поджал губы, чувствуя, что шею Гу Юня действительно трудно свернуть, иначе он бы уже бросился его бить.

Гу Юнь убрал свой хлыст, помолчал немного, затем покачал головой.

"Страна почти на грани гибели. Что еще мы можем сделать? Прожить еще один день — уже хорошо, возможно, когда-нибудь это тело будет обернуто в лошадиную кожу. Какой смысл думать об остальном?"

Шэнь И нахмурился. Он прекрасно понимал Гу Юня. Если бы у маркиза действительно не было никаких чувств, он бы сразу сказал об этом. Не было бы этой двусмысленности.

В настоящее время, слушая его, Шэнь И мог утверждать, что его сердце уже склонилось на одну сторону. Но лишь из-за некоторых опасений он временно бездействовал и не говорил прямо.

Шэнь И: "Подожди, Цзы Си, ты же не...".

Гу Юнь: "Мы больше не будем говорить об этом".

Шэнь И: "Но это твой сын!"

Гу Юнь: "Неужели мне и дальше нужно выслушивать от тебя эту чушь?!"

Выражение лица Шэнь И было испуганным, Гу Юнь нетерпеливо отвернулся.

Не видя этого старого слугу, он очень скучал по нему, но как только он оказался рядом, маршал почувствовал, что этот человек слишком назойлив. Гу Юнь просто пришпорил свою лошадь и поспешил прочь от Шэнь И. Он взял в руки белую нефритовую флейту и начал наигрывать захлебывающуюся мелодию.

В руках Гу Юня ни один музыкальный инструмент не мог издать приличного звука. Сейчас он был зажат между стальными пластинами, дыхания не хватало. Его дыхание слегка дрожало. Пальцы на отверстиях флейты бегали, как дикая лошадь, мелодия была рваной, она должна была звучать забавно.

Но в это время звук флейты разнесся по ветру, обернулся вздохом того, кто уходил с запада от перевала Ян*, неожиданно превратившись в невыразимое чувство опустошения. Никто не мог смеяться.

[*Ссылка на поэму "Проводы Юань'эра с миссией в Аньси" Ван Вэя (701-761). Полная строка — "К западу от перевала Ян нет никого знакомого", и это прощальная поэма, отсюда невыразимое опустошение.]

Талия и спина Гу Юня зафиксированы стальной пластиной госпожи Чэнь — как балка, которая никогда не разрушится — с двумя поврежденными клинками на спине... ни один из них не был его собственным.

Чэнь Цинсюй, сопровождавшая армию, слушала, как сзади далеко-далеко разносится эхо флейты. Она прошептала:

"Не говори о славе наград и благородства...".

"Не говори о славе наград и благородстве", — пролетел Гу Юнь мимо нее, и его следующие слова совершенно выбились из колеи. "Мое сердце такое же яркое, как хрустальный лед в кувшине с нефритом*, ха-ха-ха".

Чэнь Цинсюй: "...

Будучи прерванной, она на мгновение не смогла вспомнить второй куплет!

[*из стихотворения Цао Суна, Следующий стих был "Победа генерала строится на десяти тысячах гниющих костей."]

[*из поэмы Ван Чанлина. Эта строка во все времена считалась мастерской строкой, выражающей чистое и благородное сердце].

Гу Юнь несся вперед как ветер. С медицинским экспертом, госпожой Чэнь, сопровождающей их, не было опасений, что стальная пластина оторвется. Только что покинув территорию Чжили, они уже подверглись нападению двух волн повстанцев. Ни одна из них не была крупномасштабной, они мгновенно разбегались и убегали, как только возникал контакт, как несколько диких собак.

"Как только мы покинули столицу, нас уже преследовали".

Шэнь И сказал Гу Юню:

"Я уже имел с ними дело, они хитрые и хорошо знают территорию. Они убегали, как только понимали, что не могут победить, а потом снова цеплялись за противника. Это очень раздражало. Я услышал новость об осаде столицы, когда приехал сюда. В такой спешке я был взбешен их цепкостью".

Гу Юнь ответил "ах" и передал Шэнь И его Цяньлиянь. "Боюсь, что их стратег-любитель учился несколько дней".

Шэнь И: "Что?"

Гу Юнь: "Я слышал, что притворно отступать нужно в беспорядке, разрывая собственные флаги, чтобы обмануть противника и заставить его преследовать. К сожалению, эти солдаты не поняли сути. Флагшток был срезан ими самими. Я видел это только что".

Шэнь И: "..."

Гу Юнь нахмурился и сказал: "Из-за чего эти люди восстали, ты знаешь? Не могут позволить себе больше жить?"

"Вовсе нет, — с усмешкой сказал Шэнь И, — ты слишком хорошо думаешь об этих бродягах. Даже если нет работы, большинство хороших людей открывают небольшие лавки или обучаются ремеслу, но не до такой степени, чтобы они не могли выжить. Эти бродяги от Центральных равнин до Сычуани — просто праздные бандиты, которых кто-то с намерениями объединил вместе. Помимо преследования генерала Цая, они обычно занимаются грабежом. Они убегают, как только за ними гонится армия, и возвращаются, когда все немного успокоится.

"Я слышал, что кроме грабежа у них есть еще одно правило. Если взрослый мужчина из семьи последует за ними в восстании, то семья больше не будет подвергаться нападению воров. Их жены, дочери и сестры также могут быть защищены. Нет необходимости беспокоиться о том, что время от времени их будут грабить".

"..."

Гу Юнь сказал: "Помедленнее, это звучит знакомо. Разве это не то же самое, что рабовладельческая система Великой Лян? Военные хозяйства не должны платить налоги".

Шэнь И не мог этого вынести: "Маршал, на чьей вы стороне?"

"Ладно, ладно, не сердись", — сказал Гу Юнь. "Таким образом, разве не становится все больше и больше бандитов? Это не только не облагается налогом, но и за ними следует команда людей, можно избежать конфликта. Кто главарь?"

"Говорят, что это старый бандит, который выглядит очень устрашающе. Он работает в этом деле уже много лет. Его тело покрыто шрамами, даже лицо было сожжено в прошлом, он называет себя "Хуо Лун"".

Шэнь И вздохнул и сказал: "Как ты думаешь, что нам делать? Должны ли мы быстро пройти эту территорию в течение двух дней, чтобы обойти толпу и отправиться прямо к северо-западной станции генерала Цая?"

Гу Юнь на мгновение задумался, заложив руки за спину. "Есть как внутренние, так и внешние проблемы, давай решим все, что сможем. Впереди волки и тигры, сзади не должно быть никакого беспокойства. Придумай рапорт и отправь его в военное ведомство. Скажи, что мы пробудем здесь три-пять дней".

После снятия осады столицы Ли Фэн немедленно упразднил двух министров Левого и Правого, сидящих без дела и проедающих зарплату. Затем, чтобы было легче управлять, он подражал официальной системе прежней династии, создав "Военный штаб", возглавив шесть министерств и призвав ряд ученых министров, которые теперь могли показать свои истинные способности во время бед.

В Военном кабинете всегда горел яркий свет, даже глубокой ночью. Когда Цзян Чун толкнул дверь, был уже третий период ночной вахты*. Паровые лампы горели ярко, как днем, но Янь Ван уже заснул на столе с кистью в руке.

[*с 23:00 до 1:00].

Цзян Чун не хотел его тревожить. Он лично взял стопку отчетов, которую держал слуга, затем отпустил всех подчиненных и осторожно вошел внутрь. Но, в конце концов, он был гражданским чиновником — он не умел хорошо скрывать звуки своего движения.

Чан Гэн был разбужен им. Как только он открыл глаза, в глазах обычно утонченного Янь Вана вспыхнули красные пятна, как свирепый свет. Наполненный убийственным намерением, он внезапно бросился на стоящего впереди человека.

Цзян Чун не успел среагировать, но холодный пот выступил мгновенно, как у кролика, схваченного страшным зверем с желанием убить. Он непроизвольно отступил назад. Большой рукав потянул за собой кисть Чан Гэна, и она тут же упала.

Только тогда Чан Гэн протрезвел, и в одно мгновение его убийственная аура унеслась назад так же стремительно, как рассеивающееся облако.

Он встал и сказал: "Нет проблем, я сам все уберу".

Цзян Чун в ужасе посмотрел на него и подумал, не перепутал ли он сейчас, не обманули ли его глаза из-за усталости. Он осторожно спросил:

"У Вашего Высочества был сонный паралич?"

"Ничего страшного". Чан Гэн небрежно сказал: "Моя грудь была сжата... Мое неприглядное выражение лица напугало вас? Я обычно немного вспыльчив, когда просыпаюсь. Я только что заснул на некоторое время, я почти не знал, где нахожусь".

Как только он это сказал, Цзян Чун больше не мог задавать никаких вопросов. Он чувствовал, что вспыльчивость Его Высочества после пробуждения была слишком сильной. Чан Гэн привел в порядок сметенную им кисть и спросил:

"А что, у брата Хань Ши были какие-то дела?"

Цзян Чун пришел в себя и сел напротив него. "Из-за того, что Ваше Высочество вчера на заседании суда сказал о выдаче людям "билетов Фэнхо", в суде начался переполох. Суд берет деньги в долг у гражданских лиц, такого еще не было. Разве это не равносильно заявлению на весь мир о том, что наша казна пуста? Где окажется достоинство двора?"

Чан Гэн, казалось, еще не до конца проснулся, сидел в кресле и беспрестанно щипал себя за лоб. Услышав это, он рассмеялся и сказал:

"Потерять половину нации, разве это достоинство?"

Цзян Чун сказал: "Другие спрашивали, а что если двор не сможет вернуть людям деньги, когда придет время, Ваше Высочество тоже знает о состоянии казны".

"Разделите сроки погашения, затем выпустите вторую и третью партии. Мы сделаем оборот, займем еще больше и в конце-концов погасим долги", — сказал Чан Гэн.

"Первая группа людей, которая купит билеты Фэнхо, может получить некоторые соответствующие льготы, например, фальшивые титулы и вакансии в суде, специальные разрешения... все это возможно. В идеале, если это будет осуществлено, люди смогут использовать билеты Фэнхо в качестве валюты."

"Если так, — засомневался Цзян Чун, — не разлетятся ли эти билеты по всему небу? Они наверняка обесценятся".

Чан Гэн: "После того, как двор восстановит свою силу, мы сможем их выкупить. Будь то возврат денег или сохранение билетов, будь то создание специальных систем или принятие закона — все это дело будущего".

Цзян Чун кивнул, затем снова сказал: "Другие спрашивают, что если в будущем кто-то будет создавать поддельные билеты и приходить в суд с фальшивыми билетами, чтобы потребовать деньги?"

Чан Гэн был возмущен этим замечанием до такой степени, что рассмеялся: "Скажи им, чтобы они передали это дело в Институт Лин Шу. Стоит ли сообщать такие подробности в военное ведомство? Может, завтра обсудим правила пользования туалетом?"

Цзян Чун горько рассмеялся: "Это правда, но Ваше Высочество также знает, каковы эти имперские цензоры... они ничего не делают, кроме как ссорятся. Я слышал, что они теперь всю ночь пишут свои отчеты, чтобы обличить ваши предложения".

Чан Гэн вздохнул: "Если говорить о тысячах идей, то это лишь решение, чтобы устранить эту срочную проблему в военное время. В противном случае, что еще мы можем сделать? Может быть, начать облагать беженцев города большими налогами или разобрать императорский дворец на части и продать за деньги? Если есть какие-то вопросы, не стесняйтесь поднимать их на судебном заседании. Если получится, я отвечу сразу же. Если что-то останется неясным, я вернусь и тщательно подумаю, а ответ дам позже, а эти люди...".

Таково было нынешнее состояние суда, где только небольшая группа людей отвечала за ведение дел, в то время как большинство остальных были ответственны за создание проблем и препятствий. Если что-то удавалось, они хвалили себя за тщательный расчет. Если что-то не получалось, они говорили:

"Почему вы не послушали меня в то время?»

Не говоря уже о том, что были люди, вынашивавшие собственные идеалы и имевшие связи, которые создавали проблемы, становились камнем преткновения, а желание что-то сделать становилось сложнее полета в небо...

Неудивительно, что все знали принцип "выслушать все стороны, чтобы сформировать основательную идею", однако в истории наиболее распространенной практикой было то, что император-диктатор и влиятельные министры всегда управляли императорскими дворами.

"Это было сказано не в твой адрес, брат Хань Ши, не принимай это близко к сердцу".

Чан Гэн махнул рукой.

"В последнее время я слишком много спорил, и могу быть немного импульсивным".

"Говоря об институте Лин Шу, мастер Фэн Хань вчера прислал еще два запроса. Этот скромный чиновник взял на себя инициативу сначала их утаить. Ваше Высочество, пожалуйста, просмотрите их, чтобы понять, можно ли их отправлять".

Чан Гэн налил себе чашку травяного чая, который уже остыл за ночь:

"А, что он сказал?"

"Первое — чтобы император отменил указ и снял запрет для Механики простых людей. Другое — чтобы император отменил запрет на торговлю цзылюцзинем для людей. Он сказал, что богатые предприниматели должны иметь свой собственный путь. Наступил национальный кризис. Лучше полностью использовать этих людей, чтобы у запасов топлива Поднебесной было много источников".

Чан Гэн сделал паузу, затем покачал головой: "Мастер Фэн Хань... тц, этот мастер Фэн Хань".

Старик вступил в бой, когда столица была осаждена, его храбрость произвела сильное впечатление на Ли Фэна. Хотя его характер был раздражающим, он был твердолобым и упрямым одновременно, но его преданность была непререкаемой. Поэтому в последнее время, какие бы глупости он ни говорил, Ли Фэн терпел их все.

"Все могут рассмотреть просьбу о снятии запрета на механику. Если нет никаких серьезных проблем, отправьте его".

Чан Гэн сказал: "Забудьте о деле Цзылюцзиня. Разве можно выкорчевывать драконью чешую императора? Будьте гибким, помогите мастеру Фэн Ханю обобщить основное внимание, а затем отправьте запрос. Верните ему первоначальный вариант".

Цзян Чун ответил неохотно и уже собирался встать, чтобы уйти, но потом он, казалось, что-то вспомнил — он обернулся и сказал:

"Верно, есть еще маркиз Гу..."

Чан Гэн внезапно поднял голову.

Ли Фэн вернул Гу Юню эмблему Черного Железного Тигра и дал ему власть развернуть силы и военное снабжение всех четырех сторон. Было разумно, что ему не нужно было подробно докладывать обо всех важных и незначительных событиях на пути.

Однако Гу Юнь не принял такого особого отношения к себе и регулярно делал доклады. Куда он отправился, какова была ситуация, что он планировал делать и по каким причинам, все подробно перечислялось.

Цзян Чун: "Маркиз Гу только что прибыл в район Центральных равнин, ничего серьезного нет. Он только сказал, что встретил группу бандитов и повстанцев, и что он планирует позаботиться об этом должным образом перед отъездом. Это займет не более трех или пяти дней".

Чан Гэн издал звук "Мм" в ответ: "Оставьте отчет здесь, чтобы я посмотрел".

Цзян Чун не мог не похвалить его: "Все, от важных до пустяковых дел, все разложено перед Вашим Высочеством. Когда речь идет о других людях, вы только слушаете брифинг. Только доклады маршала внимательно изучаются от начала до конца. Чувства между Вашим Высочеством и маршалом действительно глубоки".

Закончив свои слова, он уже собирался попрощаться и уйти, но как только он подошел к двери, Чан Гэн внезапно окликнул его:

"Брат Хань Ши".

Цзян Чун обернулся: "У Вашего Высочества есть еще какие-нибудь указания?"

Чан Гэн положил руку на отчет Гу Юня, бессознательно потирая его. Он замолчал на мгновение, затем без колебаний сказал:

"Извините за беспокойство, но помогите мне собрать возражения по поводу билетов Фэнхо от придворных чиновников, кто их высказал, когда они их высказали и что они сказали. Я пересмотрю отчет по мере необходимости".

Цзян Чун был потрясен — неужели для пересмотра плана нужно было выслушивать "кто" и "когда"? Он не мог не посмотреть на Янь Вана сквозь свет паровой лампы, светившей всю ночь. Его лицо явно принадлежало молодому человеку, но в его глазах не было ни малейшего намека на то, что он новичок.

С первого взгляда можно было подумать, что это элегантный мужчина из знати. При втором взгляде он обнаружил, что его глаза не были такими уж мягкими, а наоборот, в них проскальзывал намек на холодность.

Он слышал, что четвертый принц был доверен Гу Юню бывшим императором перед его кончиной. Он вырос в поместье маркиза. Цзян Чун вдруг понял, что Его Высочество и маркиз совсем не похожи.

Цзян Чун ответил: "... Будет сделано."

Чан Гэн слегка кивнул. Они оба были умными людьми, и дальнейшие объяснения не требовались.

Когда Цзян Чун ушел с сердцем, полным сомнений и беспокойства, Чан Гэн наконец тихонько вздохнул. Его сон и так был обычно не очень крепким. Наконец-то он смог немного поспать, но после такого беспокойства, возможно, этой ночью он уже не сможет отдохнуть. Он встал, чтобы сменить благовония во дворце на успокоительный сбор мисс Чэнь.

Чан Гэн молча стоял на мгновение перед благовониями, вившимися вокруг и попадающими на его лицо. Кошмар, содержание которого он не мог вспомнить, вызывал у него боль в груди, как будто его кололи иглами.

На глазах у постороннего человека он силой заставил себя вытерпеть и не показать этого. Это чувство было очень похоже на несколько редких атак Кости Нечисти.

В данный момент Чан Гэн не мог ждать помощи от госпожи Чэнь. Из-за ранения Гу Юня она сопровождала армию. Перед отъездом Чэнь Цинсюй отозвала его в сторону и сказала, чтобы он увеличил дозу успокоительного и как можно больше отдыхал, когда только сможет.

Безмерная радость и великая трагедия недавно полностью уничтожили накопленный годами фундамент спокойствия, и подавить его в будущем будет гораздо сложнее. Кость Нечистоты не позволяла вдаваться в размышления — чем больше человек думал, тем больше истощался его дух.

Но что еще он мог сделать? Неужели все бросить и смотреть, как Гу Юнь застрянет в этой разрушенной стране?

Глава 69 - Происхождение

Бандиты и толпы бездельников в районе Центральных равнин создавали Цай Фэню большие неудобства. В конце концов, генерал Цай уже достиг преклонного возраста. Хотя армия на Центральной равнине казалась мощной и величественной, на самом деле ее называли "армией Янлао"*. Она располагалась в местности, где не было видно ни деревень, ни лавок, она находилась ровно посередине.

[*养老军 yǎnglǎo lǎojūn - армия пенсионеров.]

Не считая устранения случайных беспорядков, в основном она использовалась для распределенной помощи на границе.

В это время большая часть войск Цай Фэня была отправлена на север и запад. У него не было орлиных доспехов.

В сочетании с его осторожным характером, он не осмеливался рисковать, выступая против толп бандитов.

Гу Юнь потратил от трех до пяти дней на выяснение происхождения этих бандитов, лично ознакомился с местностью на карте, затем послал человека связаться с генералом Цаем, чтобы тот приготовился окружить их с двух сторон.

Мятежные бандиты не знали лидера этих войск из столицы, но после нескольких разведок они обнаружили, что группа была даже более обеспеченной, чем у Цай Фэня. У них есть тяжелые доспехи и пушки, но они никогда не стреляли из них.

Они высылали только легкую кавалерию, и каждый раз преследовали на протяжении мили или двух, а затем отступали, подтверждая, что перед ними соломенная армия. Когда они планировали окружить их, Цай Фэнь внезапно сделал ход, полностью изменив свой прежний стиль сражаться, но не преследовал, и направил оставшиеся войска Гарнизона Центральных Равнин, чтобы совершить рейд и окружить мятежную толпу.

На самом деле, сил гарнизона Центральных Равнин было не так уж и много. Если бы две стороны столкнулись, не было бы уверенности, кто выйдет победителем, но бандиты привыкли к неторопливому стилю боя "ты вступаешь, я отступаю".

Предполагая, что они были скользкими вьюнами, у них не хватало духу использовать все накопленные ресурсы, чтобы бездумно вступить в бой, поэтому они использовали свой старый трюк — отступать во время боя, скрываясь от Цай Фэня. Но в этот раз на пути к отступлению они столкнулись с Гу Юнем, который уже давно ждал их.

Гу Юнь приказал отряду тяжелой брони направить дула прямо на бандитов. Главарь бандитов увидел, что "армия янлао" идет, чтобы снова напугать их, и тут же приказал своим людям броситься на строй тяжелых доспехов.

Оборонительная линия тяжелых доспехов мгновенно сломалась, легкая кавалерия "с трудом" сопротивлялась. Бандиты обнаружили, что внутри дула ничего нет, что это была бутафория. Окрыленные огромной радостью они стали еще более бесстрашными, прямо бросаясь вперед.

Но когда все бандиты оказались заперты внутри, внезапно раздался рев "соломенной" тяжелой артиллерии. Бандиты были застигнуты врасплох, люди и лошади падали. Прежде чем они успели отступить, их окружила легкая кавалерия, а армия Цая, которая все это время уклонялась от них, вышла с двух сторон и захватила их внутри котла.

Строй бандитов рассыпался, легендарный лидер Хо Лун* был захвачен живым. У Гу Юня разболелись глаза от неприглядного и потрепанного вида бандита. Он намеревался бросить его прямо в руки Шэнь И, чтобы тот поиграл с ним.

[*火龙 huǒlóng - Огненный дракон]

"Спроси его, где его сообщники, кто его направлял, где его старое гнездо, и есть ли у них что-нибудь, что может нам быть полезным..."

Шэнь И поперхнулся и яростно закашлялся:

"Маршал, вы обезумели от нищеты!"

Гу Юнь махнул рукой: "Избей его, если он будет молчать... используй пытки для получения информации, а я пойду догоню старика Цая".

Он уже собирался уходить, когда увидел стражника, держащего короткий меч необычной формы. Он был немного длиннее кинжала, кончик был слегка загнут внутрь, создавая красивый изгиб. Он сильно отличался от короткого меча в Центральных Равнинах. Гу Юнь почувствовал, что он ему знаком. Он протянул руку, чтобы взять его.

"Маршал, это было найдено на теле главаря бандитов".

Гу Юнь взял короткий меч и коснулся лезвия пальцами. Он прищурился и прошептал:

"Это от варваров?"

"Это короткий меч Восемнадцати племен".

В этот момент подошла Чэнь Цинсюй и сказала:

"Маркиз, ваши железные пластины расшатались?"

"Нет, простите, что побеспокоил госпожу Чэнь, чтобы она бегала с нами посреди ночи".

Гу Юнь покачал головой и на мгновение взял в руки рукоять клинка.

"Тц, с такой короткой рукояткой, разве это удобно?"

"Она не короткая, это клинок для женщин", — Чэнь Цинсюй взяла изогнутый короткий меч и примерила его в руке.

"Люди из Восемнадцати племен обедали ветром и пили росу, сражаясь за еду со зверями полей, поэтому на рукоятке часто бывает такой желобок. В случае схватки с сильным зверем она может предотвратить выпадение меча во время боя. Материал стали этого короткого меча высокого качества, его первоначальный владелец, должно быть, занимал высокое положение. А рукоятка сделана на заказ, руки человека должны были быть очень маленькими, похожими на мои, это должна быть женщина — господин Маркиз, посмотрите сюда".

Она повернула рукоятку к Гу Юню, на нижней стороне был сложный узор, похожий на тотем, переплетенный множеством цветов и лоз, в центре было пламя.

Чэнь Цинсюй сказал: "Я видела этот узор из цветов и лоз в заброшенных руинах Восемнадцати племен. Я слышала, как рабы ханьцев, попавшие в плен, говорили, что это символ Богини Восемнадцати Племен."

"Я знаю", — лицо Гу Юня внезапно стало серьезным. "Я также знаю, кого обозначает символ в центре".

Неизвестно, когда Шэнь И подошел ближе. Увидев рисунок, он тяжело вздохнул: "Сердце земли?"

Чэнь Цинсюй спросила в замешательстве: "Кто?"

Шэнь И: "Ху Гэ Эр... Сюй Нян, она... Разве она не мертва уже много лет? Как это может быть..."

Гу Юнь махнул на него рукой, взял нож и повернулся к месту, где был заключен главарь бандитов Хо Лун. Он подал знак рукой, чтобы все охранники разошлись.

Он держал нож, и на его лице не было видно ни радости, ни гнева. Слегка изогнутый нож был очень старым, но все еще острым, и от него исходило ощущение нечеловеческой силы, что он непременно вырвет слой плоти и крови, как только вонзится в тело.

Гу Юнь прижал кончик ножа к подбородку Хо Луна:

"Я слышал, что ты не признался, где находится твое старое гнездо и твоя повстанческая армия, ты также отказался сказать, кто заставил тебя воспользоваться ситуацией, чтобы преследовать армию Цай?"

Хо Лун: "Тьфу, сяо байлянь!"

Гу Юнь рассмеялся, услышав это, ему это очень понравилось - по его мнению, ругать мужчин называя "белолицым" было то же самое, что называть женщин "лисицей" - это показывало, что человек, которого ругают, был очень хорош собой.

"Можешь говорить на здоровье".

Гу Юнь сказал Шэнь И:

"Перед лицом национальных трудностей этот человек вступил в сговор с иностранным государством, поддерживая связь с Племенами. Эти варвары еще не вошли в ворота, а ты уже здесь и лижешь им ноги... Я зря трачу время, допрашивая тебя, выложите эту информацию на всеобщее обозрение завтра".

Когда Хо Лун услышал первую половину, он был в замешательстве, а затем все больше и больше пугался. Он понял, что Гу Юнь не шутит. С презрительным видом он медленно поднялся, чтобы уйти. Хо Лун изо всех сил сопротивлялся:

"Обливаешь меня грязью! Собачий офицер! Все братья знают, что я - человек, который противостоит небу и земле. Как ты смеешь клеветать на мою репутацию такими глупостями..."

"Обливаю тебя грязью?"

Гу Юнь потряс клинком Восемнадцати Племен перед Хо Луном:

"Люди на Центральных Равнинах называют эту вещь сталью Волчьего Клыка. Изогнутый полумесяцем наконечник — типичный вид оружия варвара, разве это не твой?"

Хо Лун был ошеломлен.

"Ножны и паз сделаны специально. Ножны были сделаны из лучшей кожи, а тотем на рукояти такой же живой, как настоящий, должно быть, его сделал известный мастер. Обычные варвары не смогли бы иметь такое. Если первоначальный владелец был небогат, он должен был принадлежать к знати".

Гу Юнь слегка приподнял подбородок и посмотрел на Хо Луна.

"Я говорю тебе, мерзкий ублюдок, все твои братья знают, что ты носишь эту штуку на своем теле весь день, но никто не знает ее происхождения, я прав? Кучка невежественных деревенских мужланов..."

"Подожди! Подожди... Подожди!" — закричал Хо Лун: "Это... Эта вещь принадлежала моему заклятому врагу, это не..."

Гу Юнь рассмеялся: "Вот как, звучит вполне разумно. Я видел, как люди носили предметы от своих возлюбленных. Но это первый раз, когда я вижу кого-то, кто так скучает по своему заклятому врагу. Что за ненависть может быть такой томительной и меланхоличной? Ну-ка проясни мне эту историю".

"Эта мерзавка усыпила ядом более сотни братьев из моего лагеря, убивая их одного за другим и, наконец, устроила пожар, спалив вершину холма дотла. Вся гора, даже птицы сгорели до пепла. Я был единственным, кто смог спастись, остались только все эти шрамы".

"Я ни хрена не знал, откуда она пришла, и не знал, что она варварка. Я носил этот нож только для того, чтобы напомнить себе о прошлом унижении!"

Хо Лун яростно зарычал: "Собачий офицер, ты можешь клеветать на меня за что угодно, но если ты посмеешь вылить на меня это ведро дерьма, даже если я стану демоном, я все равно загрызу тебя до смерти!"

Шэнь И невесело усмехнулся и сказал: "Твои зубы все еще такие острые, продолжаешь нести этот бред: варварская женщина без причины врывается в гнездо бандитов, сжигает бандитов на горе в одиночку? Как свежо — маршал, неужели театральные труппы, приглашенные в вашу усадьбу, когда-нибудь ставили такие интересные пьесы?"

Гу Юнь вздохнул: "Я даже мяса себе позволить не могу, целый день кашу хлебаю, какая уж тут театральная труппа..."

Хо Лун уставился на них: "Маршал... Какой маршал?"

Гу Юнь с головокружительной скоростью вращал клинок в руке, злобно улыбаясь.

Хо Лун мгновенно осознал, он задрожал: "Ты... неужели ты… на самом деле ты... Гу"

"Слышишь, когда это мы стали родственниками. Кто твоя тетя?"

[Хо Лун говорит "ты Гу", что на китайском звучит как "nǐ gū" — ты тетушка, сестра отца.]

Шэнь И прервал его: "Расскажи нам, как ты сговорился с варварами и притеснял людей".

Лицо Хо Луна покраснело:

"Я сказал, что это мой враг! Черт возьми, если хоть одно слово было неправдой, пусть меня поразит молния!"

"Эта женщина шла с небольшим караваном в самом начале, похоже, она была разлучена со своей семьей и заплатила кому-то, чтобы ее подвезли. По дороге мы остановились и ограбили караван. Увидев, что она очень красива, мы захватили ее до кучи. Она несла ребенка еще в пеленках, на вид ему не было и месяца, да и сама она была беременна..."

Внутри Шэнь И был в ужасе, но снаружи он спросил как можно спокойнее:

"Когда это случилось?"

Хо Лун сказал: "Девятнадцать... двадцать лет назад".

Под тусклым светом Гу Юнь и Шэнь И обменялись взглядами. Это звучало похоже на историю, что когда варварская Богиня бежала в том году, то ребенком должен был быть Чан Гэн, но кем был тот младенец, кто находился в животе Сюй Нян?

Шэнь И:

"Что случилось потом?"

Хо Лун откинулся назад и сказал хриплым голосом:

"Большинство других людей, попавших в плен в горах, закатывали истерики. Но она была другой. Внешне женщина выглядела хорошо, но с ее головой, похоже, было не все в порядке. Она не реагировала, когда с ней разговаривали, не кричала, когда ее били, не сопротивлялась тому, что ей приказывали делать. Всего через несколько месяцев она преждевременно родила ребенка".

Рука Гу Юня, державшая нож, слегка сжалась... почему-то, услышав это, он вдруг почувствовал какой-то ужас. Интуиция, которая никогда не ошибалась на протяжении стольких лет, казалось, всколыхнула струну в его сердце.

"Все вокруг говорили, что женщины, которые только что родили, не чисты. Какое-то время никто не трогал ее и не заботился о ней, но из-за страха, что она убежит, мы приковали ее за ноги в комнате, каждый день давали ей немного еды, но она не умерла…"

"Через некоторое время один из моих младших братьев с прокисшими мозгами, соскучившись по красоте этой женщины, тайком пошел посмотреть на нее. Когда он вернулся, то в ужасе сказал мне, что у нее остался только один ребенок, а второй исчез".

Шэнь И почти забыл, что ведет допрос, и проболтался:

"Который из них пропал?"

"Кто знает, все полумертвые младенцы кожа да кости, похожи на большую крысу".

Как и ожидалось, Хо Лун сразу насторожился.

"Почему ты спрашиваешь об этом?"

Шэнь И сделал паузу, сильно хлестнув его плетью по бокам, он холодно сказал:

"О чем, черт возьми, ты говоришь, если ничего не знаешь? Что странного в том, что одним больше или одним меньше варварского отродья, тебя попросили дать отчет, чего ты ждешь?"

Хо Лун не рассердился, но вместо этого его выражение лица стало напряженным:

"... Нет, в смерти ребенка нет ничего удивительного, жизни этих сопляков стоят дешево, выживет человек или умрет — ничего особенного. Но любопытно, сказал мой брат, что он не видел, где находится труп. Женщина была заперта в комнате, она в принципе не могла выбраться. Она не могла закопать его в землю, но она не выбросила его, не оставила в комнате, ребенок просто... просто растворился в воздухе".

"В то время несколько братьев, охранявших ее, сказали, что видели свет огня в комнате женщины посреди ночи. Сначала они предположили, что она тайно готовит еду, но позже было сказано, что в это время над ее комнатой кружит множество ворон..."

Шэнь И почувствовал, как по коже побежали мурашки, он неосознанно посмотрел на Гу Юня.

Загоревшийся уголек глаз Хо Луна несколько раз дернулся:

"Когда-то этот вопрос заставил всех в лагере почувствовать беспокойство. Некоторые люди говорили, что эта дрянь ненормальная, демоническая и само зло, они хотели просто избавиться от нее. Были и такие развратники, которые не хотели этого делать, и обе стороны долгое время безрезультатно боролись. В то время старший брат увидел, что она послушна, хорошо работает, а также энергична в постели, и решил оставить ее у себя, даже несколько лет воспитывал ее полумертвое отродье..."

"Эта женщина, действительно, чудовище..."

Хо Лун выдохнул: "Воистину, если ночью ее не найдут мужчины, она будет использовать множество различных методов, чтобы мучить ребенка. Его крики и вопли были слышны даже с соседней горы. Несколько раз братья в лагере не могли больше смотреть на это и говорили ей, чтобы она сдерживала себя. Внешне она слушалась, потом возвращалась в свою комнату и продолжала".

Гу Юнь резко встал.

Сердце Шэнь И тоже вздрогнуло. Гу Юнь неохотно убрал руку, державшую нож, за спину, на которой выступили голубые вены.

К счастью, Хо Лун не заметил этого и, словно погрузившись в воспоминания, пробормотал:

"Есть старая поговорка, что даже свирепые тигры не едят своих детенышей. Хотя многие из нас беспощадны и злы, мы не боимся возмездия, но мы никогда прежде не видели такой жестокой женщины".

"Но невозможно было сказать, какое заклинание для промывания мозгов она наложила на моего старшего брата. Он настаивал на том, что такой нехорошей женщине подобает оставаться на горе, что она должна быть одной из наших. Казалось, он потерял рассудок от красоты, в итоге даже отдал ей свою жизнь!"

Голос Гу Юня был окрашен небольшой сухостью, которую трудно было уловить:

"Как?"

"Отравление. Варварские женщины все ядовиты. Она много лет жила в нашем лагере, не давая о себе знать, постепенно братья ослабили бдительность и легко попали в ее ловушку. Она убила всех в лагере, даже женщин, рабов, заложников, захваченных в горах, как и она, никого не пощадила. Затем она наконец устроила пожар и сожгла гору дотла".

На лице Хо Луна на мгновение промелькнула боль, он громко выругался, выпустив длинную череду грязных слов.

На этот раз ни у кого не хватило ума прервать его. Выражение лица Гу Юня было невероятно неприглядным, казалось, что он больше не может сдерживать себя.

"В тот день у меня расстроился желудок, я не решился выпить много вина и воды, мне едва хватило сил, чтобы выбраться из огненного моря и вернуть себе жизнь. Нож... Нож был вытащен из груди моего старшего брата. Если я еще раз увижу эту женщину, я разрежу ее на миллион кусков!"

Гу Юнь прошептал: "Она взяла с собой маленького ребенка, чтобы вместе убить и сжечь гору".

"Она положила детеныша в корзину", - сказал Хо Лун.

"Когда она несла его на спине, детеныш всегда выглядел полумертвым и бескостным. Лежа в бамбуковой корзине, он только смотрел — смотрел на мертвые тела повсюду и даже не кричал. Если через столько лет он не умрет в руках этого негодяя, то наверняка сам станет чудовищем".

Гу Юнь отвернулся, не сказав ни слова.

Шэнь И бросился за ним: "Маршал, маршал!"

"Этот человек не может жить", — быстро сказал Гу Юнь низким голосом.

"Старый Цай все еще здесь, пока он все еще не заметил, сделай так, чтобы это бельмо на глазу замолкло навсегда, сделай все чисто".

Как только он это сказал, Гу Юнь вдруг, казалось, что-то вспомнил, его шаги остановились, его выражение лица наполнилось дымкой: "Нет, я забыл, что есть еще Цзялай Инхо. В тот год в городе Яньхуэй он и Сюй Нян общались. Этот варвар должен что-то знать".

Шэнь И испугался: "Маршал..."

"Он никогда не говорил мне", — плечи Гу Юня внезапно поникли, но стальная пластина на его теле не позволяла ему согнуть спину, его поза была неописуемо жесткой.

"Он никогда не говорил мне, даже не упоминал ни слова... Я знаю, что голова этой варварки полна мыслей о мести за свою страну, она, должно быть, не очень добра к нему, но кровная связь все же есть..."

Шэнь И поспешно сказал: "Ты не знаешь, что сделала эта безумная женщина Ху Гэ Эр. Двадцать лет назад ты сам еще была ребенком у которого ломался голос. Все в порядке, Цзы Си, это дело не имеет к тебе никакого отношения!"

"В тот раз, когда мы подобрали его в снегу, это было не потому, что он был маленьким глупым ребенком, тайком вышедшим поиграть", — прошептал Гу Юнь.

"Он явно не мог больше выносить пытки, поэтому..."

И они с Шэнь И оказались так "добры", что вернули его обратно.

Шэнь И не смог ответить.

Шэнь И прошептал: "Если... Я задаю гипотетический вопрос, что если ребенок, оставшийся в живых, не является сыном Королевской Супруги...".

Шэнь И не мог не вспомнить ту сцену много лет назад, юный Чан Гэн стоял перед ним, спокойно сказал, что он не принц, что инвалидность на его ногах была вызвана Сюй Нян.

Гу Юнь поднял глаза: "Что ты хочешь сказать?"

"Не имеет значения, кто мать. Между ведьмой Восемнадцати Племен и сестрой ведьмы нет особой разницы. Проблема в том... чей ребенок был у Ху Гэ Эр?"

Шэнь И с трудом облизал уголки пересохших губ.

В тот год во дворце жила младшая сестра консорта, которая должна была выйти замуж за человека королевской крови. Неужели бывший император Юань Хэ мог совершить такое — украсть то, что он охранял? Если бы бывший император действительно был таким бесстыдным, это было бы облегчением для всех, но что если... это было не так?

Если это не бывший император, то, несомненно, самым подозрительным человеком будет тот, кто помог двум женщинам бежать в то время, кто вынашивал дурные намерения, но смог войти и выйти из дворца, даже смог освободить ведьм Восемнадцати Племен, а затем взял на себя роль шпиона, которого они оставили во дворце много лет спустя... Со всеми этими условиями вместе взятыми, на память приходил только монах Ляо Чи и его группа шпионов Дунъина.

Шэнь И почувствовал холод во всем теле: "Маршал, это..."

Гу Юнь посмотрел на него, его глаза были похожи на острые лезвия, Шэнь И вдруг не смог открыть рот.

"Проглоти это и забудь". Гу Юнь опустил голову и погладил нож обеими руками: "Что касается варваров — я разберусь с этим тоже. Больше не упоминай об этом".

Шэнь И: "... Да."

Лицо Гу Юня было тяжелым, как каменная глыба. Его спина была подперта стальной пластиной, отчего он казался еще более тяжелым сердцем. Он отправился на поиски Чэнь Цинсюй.

"Госпожа Чэнь, я хотел бы поговорить с вами".

Чэнь Цинсюй не понимала, что происходит, она последовала за ним в ту же сторону.

Гу Юнь сказал: "Госпожа Чэнь хорошо разбирается в медицине, вы также уже полгода находитесь в варварской местности. У меня есть к вам вопрос".

Чэнь Цинсюй поспешно подняла халат и поклонилась: "Не смею".

Гу Юнь рассеянно протянул ей руку:

"Есть ли у них там какое-нибудь особое колдовство... которое использует младенцев?"

Чэнь Цинсюй была поражена. Гу Юнь мгновенно заметил ее удивленное выражение лица:

"Что случилось?"

Чэнь Цинсюй долго молчала. Она сделала два беспокойных шага. Затем она глубоко вздохнула:

"Маршал... вы когда-нибудь слышали о Кости Нечистоты?"

Глава 70 - Злой Бог Уэргу

Гу Юнь нахмурился и на мгновение задумался:

"Звучит знакомо. Я слышал, что... кажется, это связано с божеством Севера?"

"Уэргу — глава четырех главных злых Богов, которым поклоняются Восемнадцать племен", — сказала Чэнь Цинсюй.

"Легенда гласит, что у него четыре ноги, четыре руки, две головы и два сердца, и он отвечает за бедствия и голод. Уэргу жаден по своей природе. Когда он спустится, земля и небо изменятся, все живые существа будут поглощены им. Он самый страшный Бог в веровании северных племен".

Гу Юнь ответил "ох", он немного не понимал.

"Я находилась среди племен в течение полугода, но что касается колдовства Восемнадцати Племен, я могла только коснуться поверхности. Его глубокая история и премудрости непостижимы для чужеземцев, таких как мы, живущих далеко оттуда".

"Есть много видов колдовства и ядов, связанных с их странными легендами о злых богах, самым злобным из них является обряд для сотворения "Кости Нечистоты" — Уэргу".

Чэнь Цинсюй сделала небольшую паузу.

"Четыре ноги, четыре руки, две головы и два сердца, в буквальном смысле, как, по мнению маркиза, это выглядит?"

Гу Юнь ответил с сомнением:

"Это похоже на двух людей, слившихся воедино".

Чэнь Цинсюй сказала:

"Да, злой бог Уэргу поглотил своего брата, как только тот родился, и с тех пор обрел вдвое больше божественной силы. В Восемнадцати племенах есть древнее колдовство, которое объединяет двух братьев, связанных кровью, в одного вскоре после их рождения, и производит... монстра, который может обрести силу злого бога, также известного как "Кость Нечистоты"."

Гу Юнь слушал, он замолчал на мгновение, осторожно надавливая под ребрами. Несмотря на то, что ребра поддерживала стальная пластина, под ней все еще ощущалась покалывающая боль. Чэнь Цинсюй поспешно сказала:

"Маркиз, ваша рана..."

"Все в порядке", — Гу Юнь махнул рукой, слегка облизнул губы, сбавил тон и спросил, — "Госпожа Чэнь, я не совсем понимаю, что значит "объединить двух людей в одного"?"

Чэнь Цинсюй немного колебалась.

"Не волнуйтесь", — сказал Гу Юнь, — "вы можете сказать это".

"Я слышала это только из легенд, боюсь, что это может быть неточно", — пробормотала Чэнь Цинсюй.

"Нужно поместить пару младенцев в возрасте до одного года в закрытое место, не давая им ни света, ни воды, ни пищи, и тогда один из них умрет от истощения первым. Затем мертвого младенца берут и перерабатывают по секретному методу".

Гу Юнь на мгновение подумал, что его эффект от лекарства ослаб, и уши его подводят. Он с трудом переспросил:

"... Что?"

"Перерабатывают".

Чэнь Цинсюй сделала ударение на этом слове.

"Затем в сочетании с тайным лекарством по рецепту ведьм в качестве активатора, скармливают его выжившему брату капля за каплей…"

Гу Юнь потерял дар речи:

"Может ли этот ребенок выжить после этого?"

"Маршал недооценил тысячелетний опыт колдовства Восемнадцати племен", — сказала Чэнь Цинсюй.

"В утраченном колдовстве есть даже яркие и подробные записи о превращении мертвых людей в ожившие трупы, не говоря уже об использовании живых существ для переработки".

"Они считают, что если человека... или, возможно, "Кость Нечистоты", вскормить таким образом с детства, то он будет обладать безграничной силой или необычайной мудростью, превосходящей возможности обычных людей, потому что "он" на самом деле два человека, с "четырьмя ногами и двумя головами", он может призвать по своей воле силу злых богов."

Гу Юнь заколебался и сказал:

"Простите меня за мое невежество в этом... вопросе. Госпожа Чэнь, я думаю, что все это похоже на нелепую историю, передаваемую среди этих нецивилизованных глупцов".

Чэнь Цинсюй сказала: "С присущим нам знанием и пониманием, маркиз может рассматривать Кость Нечистоты как своего рода яд, который разрушает психическое состояние человека. Некоторые безумцы действительно сильнее обычных людей и часто думают иначе, чем обычные люди. Когда они еще не полностью потеряли рассудок, нет ничего странного в том, что они обладают необычным интеллектом".

Гу Юнь: "...Есть еще вещи, которые мы не можем понять с помощью наших врожденных знаний".

Чэнь Цинсюй добавила: "Маршал, по правде говоря, я пробралась в Восемнадцать Племен, чтобы исследовать их колдовство, не только для ваших ушей и глаз, но и для того, чтобы выяснить происхождение Кости Нечистоты".

"Но от народа Ман сохранилось очень мало записей о ней. Есть только одно сказание о древнем варварском полководце, которого зовут "Уэргу". Этот человек жесток и кровожаден, но он выиграл сотни сражений, одной рукой создав основу объединенных Восемнадцати племен, которые мы видим сейчас. Он прожил до 32 лет, ни разу в жизни не женился, причина была в том, что он не был ни мертвым, ни живым, ни мужчиной, ни женщиной".

Гу Юнь почувствовал, как по коже побежали мурашки.

Чэнь Цинсюй: "Я проверила записи о рождении, смерти и происхождении этого человека и узнала, что его мать родила близнецов — мальчика и девочку, но после этого не было никаких записей о ребенке женского пола, также не было никаких записей о том, что она умерла... есть только два объяснения: первое — после поражения их семьи девочка потерялась, второе...".

"Пара мальчика и девочки-близнецов была превращена в Кость Нечистоты, мертвое и живое слились в одно, мужское и женское жили вместе в одном теле. Это был "ни мертвый, ни живой, ни мужчина, ни женщина".

Гу Юнь крепко прижал руку к ребрам, Чэнь Цинсюй нервно спросила:

"Маркиз, стальная пластина отошла?"

Гу Юнь наклонился и через некоторое время перевел дух. Он прошептал:

"Зачем кому-то делать такое?"

Чэнь Цинсюй поддержала его с одной стороны и помогла ему сесть:

"Обычно, когда страна разбита, и нация больше не могла выжить, использовали такой жестокий метод, принося кровь в жертву злым богам в обмен на месть. Когда рождались все люди по имени "Уэргу", все они приходили к буйству, из-за яда в их крови."

Гу Юнь: "Вы только что сказали, что это было похоже на своего рода яд, который вредил разуму людей. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?"

Чэнь Цинсюй сказала: "Уэргу теряет рассудок не сразу а лишь со временем. Поначалу будут сниться дурманящие кошмары. Со временем он станет чувствительным и подозрительным. Если его не сдерживать, то постепенно будут возникать галлюцинации. Наконец..."

"Так вот почему..."

Когда Гу Юнь произнес эти слова, его голос словно надломился. Ему пришлось с силой прочистить горло, чтобы продолжить фразу:

"Вот почему вы прописали ему успокоительное..."

Чэнь Цинсюй: "..."

Конечно, она знала, о ком говорит Гу Юнь. Она не могла ничего сказать, лишь молча признавая факт.

Гу Юнь слегка прикрыл глаза — он вспомнил, что Чан Гэн не раз неосторожно говорил при нем такие слова, как "слишком много огня приведет к беспокойному сну" и так далее. Но он никогда не задумывался об этом, лишь предполагая, что раз этот ребенок так долго следовал за кем-то из семьи Чэнь, изучая медицину, что это привело его к бреду, и он превратился в юного старика, целыми днями говорящего о здоровье. Но как оказалось... внутри у него было столько боли.

Гу Юнь: "На какой стадии находится Чан Гэн?"

Чэнь Цинсюй на мгновение замолчала.

Гу Юнь сказал: "Вы можете сказать мне, я могу принять все, что угодно, пока я жив еще один день. Будь он безумным или безмозглым, я буду заботиться о нем до конца".

Чэнь Цинсюй сказала: "Его Высочество... Его Высочество обладает невероятной волей, его сердце спокойно. В течение многих лет Кость Нечистоты в его теле никогда не проявляла себя. Он и сам знал об этом, поэтому сдерживал себя гораздо больше, чем обычные люди. Только вот некоторое время назад... Я подавила ее с помощью игл. Маркизу не стоит беспокоиться об этом".

Хотя она говорила неясно, Гу Юнь смог понять — он всегда был спокоен, никогда не проявлял себя, за исключением того случая, который был некоторое время назад.

"Из-за меня", — подумал Гу Юнь и резко встал, словно оживший труп. На мгновение он споткнулся, выражение его лица было таким, словно его только что ударили ножом.

Он уклонился от руки Чэнь Цинсюй, жесткая стальная пластина, поддерживающая его, сделала его похожим на железную марионетку, которая движется благодаря Цзылюцзиню.

Чэнь Цинсюй на мгновение замерла на месте. На ее белом лице отразились эмоции. Она не могла не посмотреть назад, в сторону столицы. Деревянная птица, выпущенная за последние несколько дней, уже должна была прибыть в столицу, но... было ли мнение, которое она написала в письме, действительно правильным?

…………

Небо в столице было мрачным. Когда деревянная птица пролетела мимо, ее маленькая фигурка полностью скрылась во всепоглощающих темных облаках, став почти невидимой.

Чжан Фэнхань вышел из кареты и сложил руки вместе, чтобы поблагодарить человека внутри:

"Я прошу прощения, что побеспокоил Ваше Высочество, отняв у Вас время, чтобы сопроводить сюда этого старика".

Чан Гэн поднял занавеску и улыбнулся:

"Я уже несколько дней живу в Военном ведомстве. Я должен вернуться в усадьбу маркиза, чтобы получить новую одежду и принять ванну, так что мне по пути. Мастер Фэнхань не должен быть слишком вежливым — но разве Институт Линшу не предоставил вам карету?"

Чжан Фэнхань не придал этому значения:

"Они все используются для подчиненных, чтобы бегать по поручениям, я не собираюсь выезжать из столицы, эти старые кости все мягкие, я должен больше двигаться. Сейчас повсюду идут сражения, придворным есть куда распределять деньги. Давайте сэкономим как можно больше. Даже если мы не можем предотвратить бурю, разве мы не можем внести свою лепту?"

Чан Гэн засмеялся и сказал: "Это правда. Я многому учусь у вас, мастер".

Чжан Фэнхань поспешно сказал: "Я не смею."

Затем собрался уходить, но Чан Гэн остановил его:

"Мастер Фэнхань, пожалуйста, подождите".

Затем он достал гордое и бесстыдное прошение к императору отменить запрет на торговлю цзылюцзинем для простых людей, протянул ему обеими руками и сказал:

"Господин Фэнхань, пожалуйста, простите меня, я остановил это прошение без разрешения и не отправил его вперед — здесь нет постороннего, я хотел бы сказать слово критики, пожалуйста, не сердитесь".

"Торговля простолюдинов цзылюцзинем всегда была болевой точкой императора. С начала правления императора У, никогда не было никакого снисхождения. Для императора цзылюцзинь — это то же самое, что нефритовые печати, управляющие королевством. Поставив себя на его место, если бы вы были императором, могли бы вы позволить людям вырезать нефритовые печати из редьки и продавать их для развлечения?"

Чжан Фэнхань знал, что посылать эту просьбу было бесполезно. Военное ведомство либо вернет его обратно, либо он выведет императора Лунаня из себя. Однако он вел себя с характером ученого. Он всегда считал:

"Хотите вы это услышать или нет, я все равно скажу то, что должно быть сказано".

Кто бы мог подумать, что Его Высочество Янь Ван придет объясняться с ним лично, да еще с такой искренностью?

Чжан Фэнхань покраснел и вздохнул:

"Ваше Высочество... о, Ваше Высочество правы, я на мгновение помутился от старости, я доставил много проблем Вашему Высочеству."

Чан Гэн махнул рукой:

"Я знаю ваше сердце, которое болеет за страну и народ. В ваших руках все доспехи и механизмы, от которых зависит стабильность Великой Лян".

"Мы даже не смогли защитить вас, что за огорчение".

Чжан Фэнхань был в растерянности, его поведение было искренним, его тон не вызывал у людей раздражения. Он не знал, как ответить, и мог только повторить:

"Какое огорчение".

"С тех пор как мой младший брат Гэ Чэнь поступил в институт Линшу, он целыми днями шептал мне на ухо о том, каков мастер Фэнхань", — поддразнивал Чан Гэн.

"Он хотел бы скопировать даже вашу привычку пить чай хоукуй и есть маринованный редис, думаю, единственное, чего ему не хватает, это купить белый парик для ношения".

Старое лицо Чжан Фэнханя на этот раз было таким красным, что он пожалел, что не может позвать своего нового ученика Гэ Чэня, чтобы дать ему подзатыльник за то, что он нашептывает ерунду в уши Янь Вана.

"Мы с Гэ Чэнем выросли вместе в городе Яньхуэй. Когда мы были молодыми, мы попали под нашествие варваров, у него никого не осталось в семье, и он столько лет следовал за мной..."

Чан Гэн сделал паузу и посмотрел на Чжан Фэнханя с некоторым смущением.

"Я не буду больше ходить вокруг да около. Давайте будем откровенны. Есть одна наглая просьба, с которой Гэ Чэнь хочет, чтобы я обратился к вам. Ему всегда очень нравился ваш характер, он хотел бы признать вас... ну, старейшиной. Он не просит ничего больше, просто хочет иметь возможность служить вам в будущем, это выполнит его желание, что скажете?"

Чжан Фэнхань на мгновение затаил дыхание.

После возвращения с Шэнь И, Гэ Чэнь остался в столице и поступил в институт Линшу. Он был старательным, умным и талантливым. Имея особую близость с Чжан Фэнханем, он был принят стариком в качестве близкого ученика всего за несколько дней.

Но ученик отличался от приемного сына. При жизни у него не было ни власти, ни влияния, он мог только вызывать раздражение у людей, какую пользу он мог принести другим? Как он мог защитить кого-либо? Даже если бы он был старым и заброшенным, без детей и внуков, за исключением нескольких старых собак в его семье, кто бы мог позаботиться о нем?

Чан Гэн украдкой взглянул на его лицо и сказал: "Кхм, я быстро сказал ему, что мастер Фэнхань предпочитает тишину и покой и не любит таких шумных типов, как он. Вы не должен чувствовать себя неловко, я буду ругать его вместо вас. Можете не сомневаться, он с детства был беззаботным и не примет это близко к сердцу".

Чжан Фэнхань поспешно сказал: "Ваше Высочество, обождите! Ваше Высочество! Я... Этот старик…!

Пожилой человек запаниковал, его язык завязался в узел, на лбу выступил пот. Чан Гэн молчал, лишь неторопливо улыбаясь. В его улыбке не было ни намека на злой умысел, она была ясной и яркой, как у молодого человека, окрашенной правильной долей озорства.

Чжан Фэнхань редко видел, чтобы он не демонстрировал свой опытный и искусный образ. Придя в себя, он беспомощно рассмеялся и сказал:

"Ваше Высочество действительно..."

"Тогда я скажу ему. Кстати мой дом находится за следующим поворотом направо", — мягко сказал Чан Гэн.

"Я скажу Сяо Гэ, чтобы он нашел подходящий день, чтобы поклониться вам. Верно, похоже, будет дождь. Вы можете взять у меня зонтик на всякий случай".

Чжан Фэнхань, старый упрямый шип, который втемяшился в голову Ли Фэна, с улыбкой попрощался с ним, с добротой глядя вслед уезжающей карете Янь Вана.

Как только Чан Гэн уехал, все оказалось так, как он и говорил, пошел мелкий дождь.

Мастер Фэнхань поднял зонтик, который оставил ему Чан Гэн. За последние шесть месяцев, даже при нехватке армии и продолжающемся хаосе, хотя и не было спокойно, пока он смотрел на этих молодых людей, он чувствовал, что опора Великой Лян не рухнула, все еще были люди, поддерживающие ее.

В мире было много умных и талантливых людей. Однако, если человек был слишком умен, он часто терял часть энтузиазма, он был более склонен держаться в стороне. Только когда действительно мудрый и храбрый человек вставал во главе этого столпа, он мог объединить других в группу.

Человек, стоящий впереди, был обречен на тяжелый труд, но не обязательно с хорошим концом. Возможно, им придется терпеть напрасно. Но в этом огромном песке, если бы не существовало этих нескольких больших камней, разве все не было бы уже смыто тысячами поколений?

Когда мастер Фэнхань обернулся и увидел белоснежный монашеский халат, мелькнувший за углом переулка, он убрал улыбку с лица и быстро пошел к нему.

Ресторан в маленьком переулке был не таким элегантным и величественным, как старая башня Ци Юань, а больше походил на обычную маленькую чайную. Для такого человека, как мастер Фэнхань, не было ничего противоестественного в том, чтобы зайти сюда.

Он сложил зонтик, стряхивая с него капли дождя. Услышав несколько стуков по деревянной лестнице, он поднял голову и увидел, что мастер Ляо Жань, сняв мокрую шляпу, стоит на втором этаже и слегка кивает ему в знак приветствия. Он понял и поднялся.

Минуя двери они прошли в самую дальнюю комнату, где их уже ждал мужчина средних лет. Мужчине было около сорока или пятидесяти лет, его внешность была средней, одежда не привлекала внимания. Но на первый взгляд он был очень дружелюбен, уголки его глаз были оформлены в мягкий круглый изгиб.

Однако, если бы здесь был кто-то из Министерства жилищного строительства, он был бы поражен — этот человек был Ду Ванцюань — самый богатый человек в Цзяннани.

Ду Ванцюань процветал в Цзяннани. Однажды он создал торговую команду, чтобы в одиночку переплыть Западный океан. Это был единственный огромный корабль, который когда-либо ходил в западные страны после того, как император У открыл морской путь. Пройдя через множество опасностей и получив огромную прибыль, после возвращения он получил прозвище "Бог богатства".

Позже он перенес свой дом на северо-запад и был избран главой торговой группы Центральных равнин в районе Шелкового пути.

Еще в те дни, когда маркиз Гу по неизвестной причине был помещен под домашний арест, этот чуткий и деликатный предприниматель взял на себя инициативу, призывая членов торговой группы эвакуироваться партиями.

В результате злой ветер в Западных регионах не затронула слишком много невинных людей. Можно сказать, что ветряная мельница Бога Богатства очень вовремя изменила свое направление.

Никто не знал, сколько денег было у Ду Ваньцюаня, все говорили, что он был достаточно богат, чтобы быть наравне со страной.

Конечно, в свете тяжелого положения Великой Лян, быть равным стране было не так уж и хорошо.

Такой бог богатства, как он сам, да еще с монахом из храма Ху Го и старым упрямцем из института Линшу — все собрались в довольно убогой маленькой таверне.

Увидев Чжан Фэнханя, Ду Ваньцюань вежливо встал и предложил ему первое место. Он сложил руки вместе и сказал: "Прошу присаживаться. Я не видел своего старого брата более десяти лет, но, похоже, вы совсем не изменились, даже стали еще элегантнее, чем были тогда".

Чжан Фэнхань отказался, ответив при этом: "О чем вы говорите? Я только стал старше".

Ду Ваньцюань честно сказал: "До того, как этот Ду приехал в столицу, меня отговаривали жена и дети. Они боялись, что ситуация в столице будет нестабильной, и эти мои старые кости погибнут здесь. Но разве мастер Фэнхань не старше меня? Перед лицом врага ваше выражение лица не изменилось даже без единого оружия. Я всего лишь мелкий торговец, я не могу сравниться с вами, несравненным воином. Но если я не осмелюсь даже приехать сюда, чтобы увидеть вас, то какой же я человек?"

Ду "Бог Богатства" долгое время занимался торговлей, мир и богатство пропитали его кости. Хотя его речь отличалась от речи Его Высочества Янь Вана, оба они принадлежали к тем, кто может заставить людей краснеть и чувствовать себя хорошо в одно и то же время. Чжан Фэнхань понимал, что они не смогут говорить о делах, если он будет продолжать быть слишком вежливым с ним, поэтому ему пришлось занять место на первой позиции.

Мастер Ляо Жань сложил руки вместе и сказал жест на языке жестов:

"У господина Ду мало времени, есть множество дел, о которых нужно позаботиться, а мастеру Фэнханю через несколько минут нужно будет спешить обратно в институт Линшу. Давайте перейдем непосредственно к теме. Это младшее поколение возьмет на себя инициативу".

С этими словами он достал из одежды нитку бусин и осторожно потянул за них. Одна из бусин отвалилась. Затем он расколол самую большую бусину и достал старинного вида кусочек дерева с одной стороны которого было множество искусных шестеренок, и спокойно показал его.

Мастер Фэнхань и Ду Ваньцюань посмотрели друг на друга, отложив формальности. Они оба достали по такому же фрагменту. Три элемента были помещены рядом друг с другом, они мгновенно притянулись друг к другу и скользнули по столу. Шестеренки внутри них сцепились, мгновенно став цельными, образовав верхнюю половину деревянной эмблемы с надписью "Линь".

"В последний раз эту эмблему собирали более двухсот лет назад", — вздохнул Ду Ваньцюань, — "Когда наши предки доверили эту вещь императору Тайцзу, они не ошиблись в выборе, обменяв ее на двести лет мира и процветания. Теперь это передается нашему поколению, надеюсь, в этот раз мы сможем выбрать правильного человека... сегодня, поскольку мастер Ляо Жань представляет Линь Юань, должен быть кто-то, кого можно выбрать".

Ляо Жань жестом указал: "Старик Чжун и представитель семьи Чэнь находятся на передовой и не смогли прийти. Старый Чжун прислал свое мнение и деревянный предмет, который он держал при себе несколько дней назад. В доме госпожи Чэнь царит хаос, она тоже была далеко, я еще не видел ее, но предполагаю, что она прибудет более или менее через день."

Ду Ваньцюань посмотрел на деревянную эмблему Линь Юаня на столе, сел прямо и торжественно сказал: "Учитель, пожалуйста, говорите".

"Амитабха, — сложив руки и опустив голову, продолжил он, —"в начале войны один человек использовал деревянных птиц в павильоне Линь Юань для передачи сообщений, сохраняя выход для осажденной столицы. Взяв на себя миссию посреди опасности убить шпиона, он лично защищал город и сопротивлялся указу о передаче ему императорского трона..."

Когда Чжан Фэнхань услышал это, он сразу же поддержал эти чувства: "Я согласен с человеком, о котором говорил учитель, я больше всего общался с Его Высочеством Янь Ваном при дворе. Хотя он молод, у него есть и способности, и добродетель. Я хотел бы доверить ему свою деревянную эмблему".

"Мне стыдно сказать, что я много лет неторопливо сидел и проедал жалованье. Я не мог быть полезен в критической ситуации. Когда я услышал сообщения о фронтовых сражениях, я был в ужасе и не мог подумать, что чужеземцы с запада смогут осадить столицу, и я не подумал использовать деревянных птиц для передачи сообщений... что вы скажете, господин Ду?"

Двое мужчин на столе одновременно посмотрели на Ду Ваньцюаня. Ду Ваньцюань на мгновение задумался, а затем ответил:

"Его Королевское Высочество — человек знатный, я никогда с ним не общался. Но я слышал, что Его Королевское Высочество когда-то был учеником Лао Чжуна и даже дружен с семьей Чэнь. Они должны знать о нем больше. Почему бы нам не подождать их?"

Ляо Жань внезапно достал деревянную птицу. На ее брюшке была очень тонкая печать, которая все еще оставалась нетронутой.

"Это птица Лао Чжуна", — начертал Ляо Жань. "Этот монах еще не открывал ее, пожалуйста".

Ду Ваньцюань потер руки и сказал с оттенком смущения: "Этот Ду пойдет вперед".

Закончив, он осторожно снял печать, открыв брюхо птицы, и достал оттуда четвертую деревянную эмблему.

На этом куске слово "Юань" было выведено почти полностью, остался только один угол. Под деревянной пластиной лежало письмо, присланное Чжун Сянем.

Чжан Фэнхань сказал: "Лао Чжун учил Его Королевское Высочество Янь Вана, как размещать войска, как ездить верхом и как стрелять. С такими великими чувствами, как он мог..."

Его голос внезапно прервался, Ду Ваньцюань положил на стол письмо генерала Чжун Сяня. В нем говорилось:

"Этот человек способен принести мир во всем мире, но его детство было слишком жестоким. Хотя в юности он был добрым, в середине жизни он не сможет оставаться таким же. Также есть скрытая опасность "Кость нечистоты", я надеюсь, что господа будут осторожны".

Глава 71 - Рычаги власти

Чжан Фэнхань, чьи похвалы, казалось, его не устроили, долго смотрел на записку, его лицо изменилось:

"Что это значит? В чем... в чем скрытая опасность Кости Нечистоты?"

Ляо Жань нахмурился, словно не зная, с чего начать. После долгого раздумья он нерешительно произнес:

"Это яд с севера. Его Высочество Янь Ван в детстве забрел в город Яньхуэй и был ранен северной ведьмой. До сих пор семья Чэнь все еще пытается найти лекарство, чтобы полностью вылечить его..."

Чжан Фэнхань не мог в это поверить:

"Неужели такое возможно? Неужели все отравленные умерли? Это..."

"Не будьте нетерпеливым", - прервал его Ду Ванцюань. "В последние несколько лет из-за Шелкового пути я часто бывал на северо-западе и слышал о колдовстве варваров. Я слышал, что эта Кость Нечистоты, кажется, вредит рассудку, я думаю, генерал Чжун также обеспокоен этим, и беспокоится, что Его Высочество слишком много думает. Я полагаю так."

"Перед лицом национальной катастрофы, Маркиз Гу все еще идет на северо-запад, несмотря на свои раны, как Янь Ван может быть тем человеком, который остается в стороне? Слова господина Ду не могли не заставить людей чувствовать себя удрученными", - торжественно сказал Чжан Фэнхань.

"Более того, господин Ляо Жань сказал, что он был отравлен с детства. Но даже сейчас я не вижу в нем никаких отклонений, и это может не оказать большого влияния в будущем. Если генерал Чжун не может поверить в Янь Вана, может ли он отыскать кого-то другого, чтобы взять на себя эмблему Линь Юаня?"

После осады столицы Чжан Фэнхань полностью стал верным сторонником Янь Вана. Зонтик в его руках был тот, который ему любезно отдал принц. При упоминании Янь Вана он сразу же вспылил, желая сказать вслух "мое королевское высочество - лучшее в мире".

Закончив эти слова, старый мастер из Линь Шу все еще не унял свой гнев, он продолжил:

"Сейчас не такое время, как двести лет назад, когда императорский двор вел агрессивную политику и потерял сердца людей, и только тогда люди с четырех сторон поднялись. Но сейчас в страну вошел иностранный враг, император... хотя некоторые меры и указы императора слишком свирепы, он все же трудолюбивый человек, любящий народ, его нельзя винить".

"В этом неспокойном мире, если эмблема Линь Юаня попадет в случайные руки, кто может гарантировать, что у него не возникнет злой умысел? Его Королевское Высочество Янь Ван изначально был высокородным. Он мог бы унаследовать трон в условиях кризиса и бежать на восток столицы, но он не поехал в Лоян, а находился на городской башне. Если такому человеку не стоит доверять деревянную эмблему Линь Юаня, то кому же еще?"

Ду Ваньцюань давно привык быть чутким и гибким, он не стал с ним спорить. Он только рассмеялся и сказал:

"Я действительно верю, что личность и талант Его Высочества Янь Вана вне всяких сомнений, но в вопросах, касающихся тела, мы, посторонние, не очень хорошо разбираемся, не так ли? Давайте все послушаем госпожу Чэнь. Сначала закажите вина и еды, а решение мы примем после того, как придет письмо госпожи Чэнь. Хорошо?"

Лицо Чжан Фэнханя немного смягчилось, он покачал головой и насмешливо произнес:

"Уже такой старый, а все еще такой вспыльчивый, господин Ду, пожалуйста, не принимайте это близко к сердцу".

Не успел он договорить, как все трое одновременно услышали трепетание крыльев, доносившееся из окна.

Ду Ванцюань рассмеялся и сказал: "К слову о дьяволе".

Ду Ваньцюань открыл окно, влетела энергичная деревянная птичка и два раза легонько клюнула в стол, а затем затихла. Эта птичка была еще более особенной, чем птичка генерала Чжуна. Последнюю прислали доверенные люди, а птица Чэнь Цинсюй прилетела оттуда, где она сопровождала армию на северо-западе.

Брюшко деревянной птицы было запечатано особым способом, в отличие от печати генерала Чжуна, которая была только для показухи, а с помощью ряда тесно прилегающих друг к другу секретных замков с 27 отверстиями, которые нужно было пробить в правильной последовательности тонкой иглой.

В противном случае он воспламенит Цзылюцзинь, оставшийся в брюхе деревянной птицы, и те, кто не знает ключа, чтобы открыть его, не смогут ничего получить.

Мастерство изготовления этой особой деревянной птицы было чрезвычайно сложным, в институте Линь Юаня их было всего несколько штук, даже Чан Гэн не знал о них - когда западные люди осаждали город, он однажды забеспокоился о безопасности использования деревянных птиц.

Ду Ванцюань достал серебряную иглу, и два чужих взгляда одновременно упали на его руку. На мгновение Чжан Фэнхань вдруг почувствовал невыразимое напряжение.

"Подождите минутку."

Как раз перед тем, как Ду Ванцюань открыл печать деревянной птицы и достал письмо, Чжан Фэнхань внезапно остановил его.

Ду Ванцюань и Ляо Жань единодушно посмотрели на него.

Хотя все они принадлежали к павильону Линь Юань, но Чжан Фэнхань, который круглый год торчал в институте Линь Шу, и Чэнь Цинсюй, которая была младшим поколением, были совсем не близки, они никогда не видели друг друга, не говоря уже о том, чтобы понять друг друга.

Но почему-то в его сердце зародилось предчувствие, что результат может оказаться не тем, на который он рассчитывал.

Чжан Фэнхань с напряженным лицом медленно сказал:

"В настоящее время побережье Восточного моря находится в руках иностранцев, сам генерал Чжун охраняет линию фронта, но он только охраняет ее. Он не смеет торопиться с действиями. С его войсками и боеспособностью недостаточно просто переправиться через реку. Я слышал, что иноземцы жестоки и грубы, в ярости они сожгли Цзяннаньскую академию - это ничего, книги можно перепечатать, если они потеряны, но если люди пропали, их не спасти".

Когда старый господин Лин Шу сказал это, его голос на мгновение дрогнул:

"Эта земля, где "в середине осени цветет душистый османтус, в десяти милях расцветает ароматный лотос "*, теперь превратилась в выжженную землю, наша казна пуста, Цзылюцзинь на исходе... со всех сторон идет утечка, если павильон Линь Юань будет бездействовать, мы можем разойтись, идите домой, заботьтесь о своих детях, какой смысл входить в павильон?!"

[*цитирует Лю Юна, поэта династии Сун].

"Поскольку мы не можем молчать, а деревянная эмблема должна появиться вновь, хотя мы всего лишь пешки, мы также не хотим доверить ее не тому человеку. В современном мире у двора есть Янь Ван, у границы - маршал Гу. Маршал Гу... Я говорю, хотя он уже давно общался с павильоном Линь Юань, он никогда не выражал намерения сблизиться. Человек, контролирующий Железный Батальон, даже не хотел смотреть на наши беспорядочные ресурсы и не имел времени разбираться с ними. Если вы, господа, используете... такую ненужную и неопределенную причину, чтобы не замечать Его Королевское Высочество, что мы будем делать дальше?"

Он говорил искренне, изо всех сил стараясь привлечь Ду Ванцюаня на свою сторону, даже Ляо Жань был слегка тронут.

Но Ду "Бог Богатства" был опытным человеком, его не так легко было распалить. После прослушивания, внешне он выглядел воодушевленным, но его рот все еще избегал этой темы:

"На самом деле, Его Высочество Янь Ван имел хорошую дружбу с павильоном Линь Юань, когда рос, он даже мог считаться его членом. Когда коммуникационная сеть столицы оказалась в осаде, разве Его Высочество не начал строить свою собственную, используя павильон Линь Юань? Перед лицом национального бедствия, где бы мы ни были полезны, не будет никаких возражений. Ведь не так уж необходимо проводить ритуал передачи деревянной эмблемы, не так ли?"

"Нет, господин Ду ошибается", - покачал головой Ляо Жань. "Без этой эмблемы павильон Линь Юань мог бы предложить лишь небольшую помощь в случае чрезвычайного случая. Только с этой эмблемой члены павильона могли бы использовать все свои ресурсы и силы для поддержки. Это не одно и то же".

"Павильон Линь Юань молчал двести лет, все зависело от этой деревянной эмблемы для сбора и общения. В трудные времена каждый хотел бы держаться в тени. Без эмблемы Линь Юаня, даже для тех из нас, кого мы можем использовать, силы будут ограничены лишь несколькими подчиненными, доставляющими новости. Боюсь, что это даже не так полезно, как некоторые относительно большие группы из мира Цзянху".

При словах Ляо Рана лицо Ду Ванцюаня слегка изменилось.

Бог богатства отличался от Чжан Фэнханя, который был настолько беден, что его сопровождали только собаки. Он был настоящим мужчиной с большим семейным бизнесом. Босоногие не несли никакого бремени, им нужно было только себя прокормить, но те, кто носил обувь, были совсем другими.

Если кто и не хотел, чтобы деревянная эмблема Линь Юаня вновь появилась в мире, так это, несомненно, Ду Ванцюань.

Конечно, Ляо Жань хотел сохранить для него лицо, пока что не было прямой конфронтации - эмблема Линь Юаня могла мобилизовать самый таинственный "Суд Даофа" в павильоне Линь Юань. Если кто-то в павильоне откажется подчиниться приказу эмблемы и сбежит, Даофа будет преследовать этого человека до края земли. Иными словами, без деревянной эмблемы Ду "Бог Богатства" мог бы обойтись лишь небольшими карманными деньгами, но с этой эмблемой, даже если она разрушит его семейный бизнес, он должен смириться.

Ляо Жань снова собрал свои четки одну за другой. "Господин Ду, пожалуйста, достаньте деревянную часть семьи Чэнь".

Ду Ванцюань некоторое время молчал. Он открыл брюхо деревянной птицы. Последний деревянный кусочек упал вниз. Упав на стол, он автоматически собрался с другими деревянными кусочками, чтобы завершить слово "Юань".

Чэнь Цинсюй тоже прислала записку. Он увидел, что записка была очень короткой:

"Семья Чэнь отдаст все силы".

Чжан Фэнхань на мгновение был ошеломлен:

"Неужели это все?"

Однако Ляо Жань беспомощно улыбнулся. Чэнь Цинсюй была тихим типом, она была немного лучше, когда общалась устно. При использовании бумаги и ручки у нее не было терпения писать длинные послания. Если это можно было сделать, то это можно было сделать. Даже повесть о больших делах, которые она делала, не превысили бы одно предложение.

"Теперь, когда госпожа Чэнь сказала это, хроническое отравление в теле Его Высочества не должно быть проблемой", - Ляо Жань повернулась к Ду Ванцюаню: "Что думает господин Ду?"

Эмблема Линь Юаня была разделена на пять частей. Никто не мог единолично наложить на нее вето. На данный момент, это было три против одного. Ду Ванцюань знал, что независимо от того, согласен он или не согласен, исход уже предрешен.

"Бог Богатства" Ду горько улыбнулся и сказал:

"Господин, вы слишком вежливы. Я слышал, что Его Королевское Высочество Янь Ван недавно содействовал распространению государственных билетов Фэнхо. Если этот Ду может быть чем-то полезен, пожалуйста, скажите".

Чжан Фэнхань многозначительно сказал: "Господин Ду, под опрокинутым гнездом не бывает хорошего яйца. Когда мир в смятении, человек в хаосе даже хуже собаки в мирное время. Несметные богатства ничем не отличаются от зыбучих песков и текучей воды. Разве это не правда?"

Ду Ванцюань, которого группа нищих демонов насильно привязала к кораблю, все еще был очень расстроен. Он бесцеремонно сложил руки вместе и сказал:

"Да, у господина Фэнханя правильные взгляды".

Трое мужчин, каждый со своими мыслями, быстро поели, а затем разбежались, даже не притронувшись к напиткам.

Как раз когда они приняли это решение, Чан Гэн вернулся в поместье маркиза.

Гэ Чэнь ждал его в своем кабинете. Чан Гэн велел остальным не беспокоить его. Он тихо вошел и закрыл за собой дверь.

Усадьба была пуста, в ней было очень мало людей. Старые слуги были либо глухи, либо двигались медленно. Невозможно было определить, служат ли они в доме хозяина или уходят на покой, часто они не приходили, когда их звали.

Иногда даже подавать чай или наливать воду приходилось самому. Но были и удобные моменты, например, не нужно было постоянно быть начеку, чтобы никто не подслушал важный разговор.

Гэ Чэнь встал при виде Чан Гэна, его естественное детское лицо слегка нервничало.

Чан Гэн, однако, был спокоен и естественен, как всегда, и помахал ему рукой:

"Ты перехватил ее?"

Гэ Чэнь кивнул и достал лист бумаги.

"Как ты и сказал, под предлогом ремонта противовоздушной сети я тайно перехватил деревянную птицу. Записка внутри была изменена, а печати были гарантированно неповрежденными", - сказал Гэ Чэнь, облизывая губы.

"Когда в конце года Сяо Цао отправился на север, чтобы найти госпожу Чэнь, он увидел, как она сама собирает и выпускает деревянную птицу. Затем он украл ее и воспроизвел печати с помощью слепка, проблем быть не должно, но старший брат, почему мы должны перехватить деревянную птицу госпожи Чэнь? Каково значение ее записки?"

Чан Гэн не ответил и развернул скомканную записку.

Почерк на ней был тот же, что и у Ляо Жаня и остальных, но содержание было совершенно другим.

Записка гласила: "Эта Чэнь неопытна, после долгих лет поисков я не смогла найти лекарство от Кости Нечистоты, я не оправдала ожиданий. Что касается деревянной эмблемы Линь Юаня, я надеюсь, что господа будут осторожны".

Увидев это, Чан Гэн ничуть не удивился, подумав: "Конечно".

Согласно его пониманию павильона Линь Юань после многих лет, если лидеров было не три человека, то пять, хотя процент того, что их будет пять, был выше. В павильоне Линь Юань было много уникальных и изысканных стальных доспехов. Поэтому должен быть кто-то из Института Линь Шу.

Семья Чэнь, которая в то время лечила уши Гу Юня, тоже находилась под знаменем павильона Линь Юань. Гу Юнь не мог доверять им безоговорочно, поэтому среди них должен быть старый член предыдущей фракции маркиза Гу, рекомендующий их, поэтому должен быть представитель армии.

Ляо Жань выступал в качестве информатора для всех четырех сторон. Он мог быть одним из них, представляя храм Ху Го. Тогда один из двух других, вероятно, контролирует "богатство", а другой - семью Чэнь в Тайюане.

Среди этих пяти человек, он имел большее представление только об институте Лин Шу и Ляо Жане, в то время как остальные три стороны были все еще неопределенными.

Кроме самого Чан Гэна, только госпожа Чэнь знала самую страшную тайну Кости Нечистоты. Она всегда была из тех, кто оценивает ситуацию, а не человека, она не стала бы поддерживать его из-за своих личных чувств.

Но люди, которые контролировали "богатство", обычно были обременены семейным бизнесом. В таких обстоятельствах они, скорее всего, сделают шаг назад.

Представитель военных... если догадка Чан Гэна была верна, и это действительно был генерал Чжун, Чжун Сянь не обязательно поручится за него. У двух последних были свои пути, и ему было очень трудно установить с ними контакт.

Только Чэнь Цинсюй, которая сопровождала армию на северо-западе, когда наступит момент, обязательно воспользуется деревянной птицей, чтобы отправить сообщение, что даст ему возможность.

Чан Гэн положил бумагу из морского зерна в таз и сжег ее. Мрачный свет осветил его молодое и красивое лицо, отчего он стал выглядеть немного нереальным.

"Старший брат..." — нерешительно окликнул его Гэ Чэнь.

Хотя это маленькое круглое лицо было предано Янь Вану, но он не был глупцом. Он мог догадаться, что зашифрованная деревянная птица Чэнь Цинсюй может быть связана с окончательным решением павильона Линь Юань.

Хотя он следовал указаниям Чан Гэна, чтобы подменить бумаги, он всегда сомневался - Чан Гэн всегда был прямым и открытым, он никогда не делал таких сомнительных и позорных вещей. Но в этот раз он использовал такие средства против павильона Линь Юань... неужели ради власти?

"Дело не в том, что я должен получить павильон Линь Юань любой ценой".

Чан Гэн, казалось, знал, о чем он думает, и небрежно объяснил Гэ Чэню:

"Но мое пребывание при дворе было слишком коротким. Хотя у меня была временная поддержка императора, плюс господин Цзян и другие новые последователи, но в конце концов, этот фундамент был еще слишком поверхностным. Есть много вещей, которые не удалось осуществить. Другие могут подождать, но Цзылюцзинь и деньги для линии фронта — это не то, что может ждать. В это время я могу только схитрить и воспользоваться силой павильона Линь Юань. Если будет время, все проблемы можно будет решить справедливо и медленно. Я боюсь только, что чужеземцы не дадут нам этого времени".

Услышав эти слова, Гэ Чэнь выпрямил спину, и все его сомнения исчезли. Вместо этого он почувствовал некоторое смущение:

"И Сяо Цао, и я поняли это, но... Старший брат, ты также должен уделять больше внимания уходу за собой. Иначе, когда маркиз вернется ко двору, а ты снова заболеешь, не придет ли он, чтобы поссориться со мной?"

После этого он, казалось, представил себе конкретный процесс прихода маркиза, чтобы отругать его, и в итоге сам себя напугал.

Лицо Чан Гэна немного смягчилось.

"Я буду управлять только до тех пор, пока эта опасная ситуация не пройдет, пока мир не успокоится. Кто готов выполнять такую изнурительную работу без всякой выгоды? Мы не можем работать для них напрасно. Когда придет время, я должен попросить императора подарить мне вершину холма с лучшим пейзажем, где я смогу посадить на холме цветущий персиковый лес, наслаждаться цветами весной, есть персики летом. Под холмом должны быть горячие источники. Я планирую разводить кур и уток, если они будут нести яйца, то я брошу их прямо в горячий источник, чтобы сварить...".

Желудок Гэ Чэня заурчал, Чан Гэн был ошеломлен, затем оба одновременно рассмеялись. Чан Гэн вскочил на ноги.

"Уже слишком поздно. Не будем тревожить дядюшку Вана, давай по-братски приготовим себе пельмени".

Гэ Чэнь смутился и сказал: "Нет, этого не может быть, брат… как Его Высочество может лично раскатать тесто и сделать начинку... это действительно..."

Чан Гэн посмотрел на него и сказал: "Ты хочешь есть или нет?"

Гэ Чэнь твердо ответил: "Хочу!"

Так они вслепую пробрались на кухню поместья под тусклым светом и прогнали сонного старого повара. На мгновение они засуетились, под звуки ночного патруля, один держал крышку, а другой - ложку. Затем они съели около шестидесяти пельменей прямо на кухне.

Гэ Чэнь вскрикнул от горячих пельменей. Казалось, что они вернулись в детство, в деревню.

Хорошие моменты оставались только глубокой ночью. Днем же опасность подстерегала на каждом шагу.

Месяц спустя проект Фэнхо все еще не был реализован. Как раз в тот момент, когда у императора Ли Фэна кончилось терпение из-за шумной суматохи, постепенно началась тихая чистка.

Прежде всего, инспекторская канцелярия немедленно разослала три донесения, в которых обвиняла Янь Вана в злоупотреблении властью, в том, что Военное ведомство тайно скрывало бумаги придворных чиновников, из-за чего жалобы народа не доходили до ушей правителя, что так называемый билет Фэнхо был мистификацией, что он швырнул об землю репутацию двора и растоптал его, причинив бедствие стране и народу.

Янь Ван приказал принести все письменные отчеты обо всех донесениях, которые Военное ведомство отправляло и возвращало с момента создания ведомства до настоящего времени.

Когда и почему они были возвращены, все было записано и подробно объяснено, даже в обобщенном отчете, отправленном в теплый павильон императора. Между ними не было никаких расхождений. Суд на мгновение потерял дар речи.

Затем Янь Ван попросил императора Лунаня принять его отказ от всех своих полномочий, чтобы он покинул свой пост на основании "неразумия и неумения угодить общественности".

Как обычно, Ли Фэн не одобрил это предложение. Его Королевское Высочество, которому только что исполнилось двадцать лет, еще молодой и энергичный, отвернулся и заявил, что болен, убежал обратно в поместье маркиза и закрыл дверь.

Даже двор, наполненный старыми демоническими лисицами, имеющими опыт адаптации, никогда не видел никого, кто проявлял бы такой вопиющий нрав.

Ли Фэн на мгновение не знал, смеяться ему или плакать. Однако, даже не дожидаясь, пока он выйдет из дворца, чтобы уговорить младшего брата, как только Янь Ван ушел, во дворе что-то мгновенно произошло.

Во-первых, в Военном ведомстве, лишившемся главы, начался хаос. Бумаги, ежедневно ложившиеся на стол Ли Фэна, напоминали снегопад. Отовсюду сыпались просьбы о деньгах, о Цзылюцзине, что приводило его в растерянность.

Затем два министра - жилищный и военный - чуть не подрались на заседании. Ли Фэн в гневе приказал провести расследование и обнаружил, что даже когда дело уже дошло до этого, некоторые люди все еще урезали военный фонд.

Было обнаружено крупное дело, которое потрясло двор и общественность. От высших чиновников второго ранга до скудных седьмых рангов, было замешано большое количество людей. Даже болтливая кучка инспекторов уменьшилась вдвое.

В сентябре осенний дождь омыл опустевшую столицу. Цзян Чун лично отправился в усадьбу маркиза с указом пригласить Янь Вана обратно ко двору. В этот момент казалось, что люди со своими намерениями начали понимать ситуацию. Янь Ван снова поднял вопрос о Фэнхо, и на этот раз дело продвигалось без особого сопротивления.

Сначала некоторые люди беспокоились, что первая партия билетов Фэнхо не может быть продана. Но сразу после выхода первой партии билетов Фэнхо, Ду Ванцюань, самый богатый человек в Цзяннани, связался с группой народных благотворителей, чтобы оказать поддержку. В течение трех дней первая партия билетов Фэнхо была полностью распродана.

Настоящее золото и серебро хлынуло в казну. В этот момент никто уже не мог возражать.

В конце седьмого года Лунань две армии в Цзяннани все еще противостояли друг другу. По пути маркиз Гу объединился с гарнизоном Центральных равнин, чтобы очистить их от мятежных толп, и наконец вернулся к воротам Цзяюй. На следующий день союзные войска Западного региона, оккупировавшие город, отошли на тридцать миль.

В конце этого года Гу Юнь написал четырнадцать личных писем королям стран Западного региона с новогодними поздравлениями. В то же время он наточил нож и приготовился убивать, когда придворные пришлют следующую партию поставок.

В этом году у ворот Цзяюй не было ни одного фонаря или украшения. Ситуация была напряженной. Долгожданная поставка от двора наконец-то прибыла.

Просто сопровождающий был с особым статусом.

Гу Юнь вернулся с разведки с группой легкой кавалерии. Не успел он сойти с коня, как услышал о приближении Янь Вана и на мгновение остолбенел. Затем, даже не потрудившись разгрузить свои доспехи, он бросил поводья лошади и помчался вперед.

Глава 72 - Призрачный сон

Гу Юнь бежал всю дорогу обратно в гарнизон. Группа рядовых за ним, не понимая, что происходит, бежала за ним, как на тренировке в лесу.

Команда кавалеристов даже не меняла смены и не корректировала свой строй. Они просто начали бежать как сумасшедшие, создавая впечатление, что гарнизон столкнулся с огромным врагом.

Они также думали, что там находится горстка иностранных врагов. Один за другим они поднимали свои Цянь Ли Янь, чтобы осмотреться.

Внутри гарнизона Железного Батальона выстраивались кареты из столицы. Управляющий складом снабжения был занят, но Гу Юнь внезапно остановился без предупреждения. Солдаты тоже быстро остановились и переглянулись между собой. Гу Юнь растерянно оглянулся на них.

"Почему вы все бежите в панике?"

Солдаты: "..."

Гу Юнь резко кашлянул, смахнул несуществующую пыль со своих доспехов, повернулся лицом к гарнизону и сменил бешеный бег на неторопливую прогулку, непринужденно шагая внутрь палатки маршала с руками за спиной.

Помимо людей, стоявших на страже, патрульная группа еще не вернулась. Несколько генералов Гу Юня переговаривались внутри, обступив человека в центре. Человек был одет в шелковый придворный наряд с широким рукавом, скрытым под белоснежным лисьим мехом.

Это был недавно назначенный Янь Ван. Когда он обернулся, услышав движение, его глаза случайно встретились с глазами маршала Гу, который прислонился к дверной раме.

Янь Ван выглядел удивленным, затем его глаза просветлели, а усталость от непогоды мгновенно улетучилась. Он несколько неудержимо поднял руку и слегка прочистил горло. Этот кашель прозвучал не в такт.

С этим кашлем все повернулись, чтобы посмотреть на дверь, и один за другим поднялись для приветствия: "Главнокомандующий!"

Некоторые воссоединения и разлуки занимали лишь мгновение, а некоторые воссоединения и разлуки, казалось, длились всю жизнь. Те, что переплетались с холодной войной и яростью в центре, были такими, что казались мгновением.

А те, в которых было множество неизвестных истин и неоднозначных чувств, которые невозможно было ни отбросить, ни удержать, казались целой жизнью.

Так или иначе, тысячи чувств вливались в сердце Гу Юня, заполняя его огромную грудь, заполняя ее галькой и камнями, но не выходя наружу.

... Только спустя долгое время небольшой обжигающе горячий поток просочился, заставляя спрятанные за спиной руки гореть - ладони Гу Юня покрылись слоем пота.

Но как опытный маршал он проявил невозмутимость и тут же заговорил:

"В данный момент граница нестабильна. Почему ты пришел лично?"

Чан Гэн ответил: "Скоро Новый год, я пришел, чтобы доставить братьям новогодние подарки".

Гу Юнь ответил "ах", спросив с тусклым взглядом:

"Вам было трудно. За последние шесть месяцев все жили не очень хорошо. Двору действительно нелегко обеспечивать снабжение. Итак, какой указ у императора?"

Услышав это, Чан Гэну пришлось сразу перейти к указу императора. Как только появилась мрачная картина императорского указа, генералы с обеих сторон упали на колени. Гу Юнь был остановлен Чан Гэном как раз в тот момент, когда он собирался опуститься на колени, чтобы принять указ.

Чан Гэн легонько поддержал его: "Императорскому дяде нет нужды становится на колени, нужно только выслушать".

Гу Юнь не был уверен намеренно или нет, но когда Чан Гэн произнес слово "дядя", его тон голоса слегка понизился.

Ли Фэн все время называл его "дядей", Гу Юнь уже устал слышать это слово, но вдруг Чан Гэн назвал его именно так. Казалось, что его зацепило, и готовая фраза "тогда отбросим формальности", уже почти слетевшая с его губ, так и не прозвучала.

Поздней зимой на северо-западе было люто холодно, но холодная броня почти заставила Гу Юня вспотеть... он смог запомнить только несколько предложений из указа.

К счастью содержания документа было не особо важным, и после перечислений заслуг шли пустые слова похвалы. Не имело значения, слушали они или нет. Пока группа генералов не поблагодарила милость Его Высочества и не встала, Гу Юнь все еще не пришел в себя.

Как правило, в таких случаях высшее лицо должно было выйти вперед и произнести несколько гордых слов о служении стране от имени народа. Только после этого императорский указ можно было считать законченным и передавать дальше. После этого все могли вернуться к своим делам.

Гу Юнь вдруг стал так странно молчалив, что всем пришлось последовать его примеру. Генералы Железного батальона уставились на него, гадая, что же маркиз хотел сказать по поводу этого довольно туманного и пустого императорского указа.

Вокруг было очень тихо, и Гу Юнь наконец понял, что делает что-то неловкое. Он небрежно поднял свое непостижимое лицо и сказал с неясными чувствами:

"Ах, Его Величество слишком много хвалил, все это входит в наши обязанности. Старина Хэ, пошли кого-нибудь приготовить что-нибудь в качестве пиршества для Его Королевского Высочества Янь Вана... не нужно ничего сложного, мы все здесь одна семья. Все поторопитесь, давайте закончим проверку запасов и снаряжения до наступления темноты. Чего уставились? До сих пор не разошлись? Неужели вам нечем заняться?"

Генералы, потрясенные невозмутимым отношением маршала, будь то похвала или несправедливость, один за другим выходили из палатки. Лагерь Черного Железа имел свои собственные порядки, его организация была невероятно высока. В мгновение ока все люди исчезли.

Только после этого шумная палатка маршала затихла. Гу Юнь облегченно вздохнул, почувствовав, что глаза Чан Гэна прикованы к нему, настолько, что ему пришлось приложить все усилия, чтобы просто отвернуться.

Он гадал, было ли это из-за лисьего меха или нет, но ему все время казалось, что Чан Гэн стал тоньше.

На северо-западной дороге слова Хо Луна и мисс Чэнь поочередно промелькнули в его сердце. Впервые в жизни Гу Юнь столкнулся с человеком, но не знал, с чего начать. Его сердце было переполнено эмоциями, но лицо не знало, какое выражение ему принять, из-за этого противоречия он выглядел довольно холодным и спокойным.

Как будто он только что вышел из дома, он сказал Чан Гэну:

"Иди сюда, дай мне посмотреть на тебя".

Чан Гэн на мгновение растерялся и не знал, как ему себя вести. Он временно сузил свой безудержный взгляд и внезапно почувствовал нервозность.

За последние шесть месяцев он наделал много шума. Он не знал, сколько из этого достигло границы, и не знал, что будет, если Гу Юнь узнает об этом.

Когда Гу Юнь покинул столицу, отношения между ними были так себе. После столь долгого времени это было похоже на кувшин с вином, который в спешке закопали под землю, не дождавшись, пока в него уложат ингредиенты.

Всего за несколько коротких шагов, сердце Чан Гэна было похоже на фонарь, запряженный лошадью, нет необходимости обсуждать, что он чувствовал. Кто бы мог ожидать, что Гу Юнь внезапно потянется и обнимет его.

Легкая броня плотно и бесшовно окутывала руку от плеча до второго сустава пяти пальцев, отчего объятия Гу Юня казались очень жесткими.

Небольшой участок пальцев был таким же холодным, как и легкие доспехи на холодном ветру ворот Цзяюй. Казалось, что холод в одно мгновение пронзил лисий мех Янь Вана. Он сильно дрожал, внезапно растерявшись от полученной ласки.

Гу Юнь сузил глаза, его руки медленно сжались, мягкий меховой воротник прошелся по его лицу. Запах успокоительного следовал за ним как тень. Он подумал, не показалось ли ему, что запах стал тяжелее, чем раньше.

Двадцать с лишним лет Кость Нечистоты, словно напильник, шлифовала плоть и резала кости этого человека. Гу Юню было невероятно больно, но он не смел произнести ни слова.

В костях Чан Гэна было такое упрямство, что он ни с кем не шел на компромисс. С самого раннего возраста он предпочитал не смыкать глаз до рассвета каждую ночь, чем открывать ему что-либо.

Если человек прятал свою рану так, чтобы никто не видел, никто не должен был отрывать его руки. Это была не забота, а нанесение ему еще одного удара.

"Цзы Си", - несколько неестественно прошептал Чан Гэн, не понимая, что он задумал: "Если ты и дальше будешь так обнимать меня, я..."

Гу Юнь неохотно подавил свои эмоции, проглотил жалость и выразительно поднял брови: "Хм?"

Чан Гэн: … он не осмелится сказать это.

Его Королевское Высочество Янь Ван, обладавший блестящим ораторским талантом, редко терял дар речи. Гу Юнь громко рассмеялся, потянувшись, чтобы поправить его лисий мех:

"Пойдем, я приглашаю тебя на прогулку".

Они вышли из шатра маршала бок о бок. Зимний ветер за воротами был острым, как нож. Высоко поднятое знамя был похоже на орла, расправившего крылья в воздухе.

Небо было высоким, а земля - широкой. Нигде не было ни облачка. Не было видно конца вереницы повозок, сопровождающих военные грузы.

С тех пор как с четырех сторон началась война, везде, казалось, все было растянуто до предела. Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как здесь появилась такая близкая к процветанию картина.

Гу Юнь остановился, посмотрел на нее и вздохнул:

"Сколько усилий потребовалось, чтобы тщательно организовать это все?"

"Сначала отправим столько, о других способах я подумаю позже", - сказал Чан Гэн.

"Сейчас закон Чжан Лина был отменен. В этом месяце к Институту Лин Шу добавилось еще несколько институтов стальной брони. Они набирают таланты из всех механиков по всей стране, всех, кто добился больших успехов в области стальных доспехов и машин, независимо от их происхождения, у всех есть возможность поступить в институт Лин Шу. Господин Фэнхань даже поклялся, что в морском чудовище западных людей нет ничего страшного. Если дать ему время, он сможет это сделать".

"Мастер Фэнхань никогда в своей жизни не имел достаточно еды, но зато был полон идей. Едва воплотил одну, как уже брался за другую."

Гу Юнь рассмеялся. "Кроме устрашающего вида и поглощения денег, у этого морского чудовища нет другого применения. Не имеет значения, есть ли средства. Даже с легкой кавалерией я рано или поздно выгоню тех людей, которые осмелятся прийти на чью-то территорию, чтобы показать свою мощь, обратно к себе домой, ты же..."

Он хотел сказать: "Не нужно слишком сильно давить на себя", но когда он слегка повернулся, его рука, наполовину обтянутая стальной броней, наткнулась на ладонь Чан Гэна, и Чан Гэн подсознательно сжал его замерзающую руку, которая в тот момент была прикрыта широким рукавом его придворного одеяния, согревая теплом своего тела его холод.

Не то чтобы Чан Гэн не мог себя контролировать, но неожиданные объятия Гу Юня, которые были как открытый огонь, разожгли в нем все несбыточные ожидания.

Он посмотрел прямо на Гу Юня и спросил: "Что?"

Гу Юнь забыл свои слова второй раз за день.

С точки зрения стороннего наблюдателя, эти двое с болью уставились друг на друга. Гу Юнь долго стоял, не отвечая. Лицо Чан Гэна постепенно мрачнело, он внутренне посмеивался над собой и думал:

"Как и ожидалось, это всего лишь мое воображение".

Как раз когда он собирался отступить, зрачки Чан Гэна внезапно сузились. Под длинным рукавом Гу Юнь протянул ему руку и обхватил его ладонь.

Его холодные и жесткие пальцы с силой стальной брони не оставляли шанса на свободу.

Гу Юнь вздохнул, понимая в глубине души, что только что сделал импульсивный и возможно непростительный шаг вперед. С этого момента он уже никогда не сможет повернуть назад.

Чан Гэн, который столько лет страдал от Кости Нечистоты, был не в состоянии выдержать этот шаг. Более того, менять свое отношение туда-сюда было неправильно.

Не то чтобы он не говорил сладких слов в некоторых случаях. Когда он выпивал слишком много, он даже говорил глупости, давал пустые клятвы.

Но, прожив столько лет, только сегодня он понял, что тяжелее всего выразить искреннее обещание. Слова уже подходили к его губам, но оставалось только одно предложение:

"Я прошу тебя позаботиться о себе, тебе не нужно так волноваться, я здесь для тебя."

Чан Гэн был ошеломлен. Фраза Гу Юня прозвучала в его левом ухе, затем словно бы беспрепятственно вылетела из правого. Он не смог воспринять ни одного слова.

Гу Юнь смутился под его пристальным взглядом:

"Да ладно, эти деревенские мужланы все еще ждут, чтобы увидеть элегантную манеру поведения Янь Вана, зачем стоять здесь и глотать северо-западный ветер, когда хочется есть?"

На территории Железного Батальона Сюань невозможно было распивать "вкусное вино" и наслаждаться "красивыми песнями и танцами".

В военное время армия строго запрещала алкоголь. Любой, кто осмелится выпить хоть каплю, будет наказан по военному закону без всякой толерантности.

Мисс Чэнь, единственный человек здесь, который имел отношение к "красоте", также заняла должность военного врача после того, как с Гу Юня сняли стальную пластину.

Занимаясь ранеными солдатами в воротах Цзяюй, она не появлялась в течение полумесяца. Теперь остался только один "северо-западный цветок". Хотя он не умел танцевать, на него можно было смотреть, и он не стоил денег.

Так называемый пир для Янь Вана был просто приготовлением еще нескольких блюд, генералы, которые не отвечали за оборону на данный момент, будут сопровождать их.

Они даже не могли остаться допоздна, так как должны были заступить в караул. Немного времени на отдых было очень ценным. Они не смели расслабляться ни на секунду, и все разбежались еще до наступления ночи.

Остался только один Гу Юнь, который повел ошеломленного Янь Вана отдыхать.

"Это место очень скучное, не так ли? Здесь нет ни вкусной еды, ни вкусных напитков, самое необычное развлечение в течение дня - это несколько человек, собравшихся вместе, чтобы побороться, и нет никакой выгоды, будь то победа или поражение", - сказал Гу Юнь, повернув голову: "Ты в детстве злился, когда я отказывался брать тебя сюда? Стоит ли оно того?"

Хотя Чан Гэн не прикоснулся ни к капле алкоголя, его шаги были такими, словно он парил на облаках. Чувствуя, что он видит сон, он сказал в тумане:

"Как это может быть скучно?"

Гу Юнь задумался на мгновение и достал из одежды свою флейту из белого нефрита.

"Позволь мне сыграть тебе недавно разученную песню за пределами крепости?"

Чан Гэн пристально посмотрел на нефритовую флейту. Он чувствовал, что все еще не может проснуться от этого сна.

В этот момент Шэнь И вернулся с реорганизации системы обороны, он уже издалека услышал о приближении Его Высочества Янь Вана. Он намеревался подойти к нему с сердцем, полным сложных эмоций, чтобы побеседовать с ним.

Неожиданно, когда до него оставалось более ста метров, его совиные глаза успели заметить, как Гу Юнь достал свою драгоценную флейту! Шэнь И мгновенно повернулся в другую сторону, как будто только что увидел кровожадного врага, бросился бежать и исчез.

Гу Юнь сменил бамбуковую флейту на нефритовую, полгода тренировался на горькой и холодной границе, но его мастерство чудесным образом не прогрессировало.

Теперь он еще лучше, чем раньше, умел побуждать людей к мочеиспусканию. Короткий всплеск чужой народной мелодии ранил сердца людей и сводил с ума.

Неподалеку лошадь, ожидавшая, пока ее перекуют, испугалась, как будто ее окружила группа диких волков, и издала ржание, словно испытав острую боль.

Тем временем патрулирующий Черный Орел спустился с неба на нетвердых ногах, споткнулся и упал на землю, приняв позу просящего новогодние деньги.

Чан Гэн: Наконец-то он встретил что-то реальное, доказывающее, что ему это не приснилось - этот чудовищный звук не мог быть порождением его воспаленного воображения.

В конце мелодии Гу Юнь, который думал, что вел себя весьма романтично, спросил тоном, окрашенным нотками ожидания:

"Понравилось?"

"..."

Чан Гэн долго колебался, и ему пришлось искренне сказать:

"Может очистить сердце и пробудить разум, эм... с возможностью заставить врага отступить".

Гу Юнь поднял руку и почесал голову своей флейтой, ничуть не смущаясь своего безумного таланта:

"Моя цель - взбодрить тебя. Эти несколько дней ты собираешься спать со мной, или предпочитаешь, чтобы кто-то установил тебе шатер принца?"

У Янь Вана, который только что частично протрезвел, от этого дразнящего предложения снова закружилась голова, и он на время застыл на одном месте.

Гу Юнь наблюдал, как покраснели уши Чан Гэна, а румянец распространился по всему его лицу. Он не мог не думать о том, что Чан Гэн выглядел неловко, переодевая его, когда у него была высокая температура.

Тогда он чувствовал себя беспомощным, но теперь его сердце непрерывно зудело, он подумал: "Пользуясь тем, что я сломал все кости и мог только лежать, как труп, ты распускал руки, неужели ты не думал, что день расплаты настанет?"

Гу Юнь спросил:

"Почему ты ничего не говоришь?"

"Нет необходимости..." Чан Гэн долго сопротивлялся, скрежеща зубами и принимая решение: "Я... я хочу осмотреть твои раны".

Гу Юнь не мог удержаться и продолжал дразнить его:

"Только чтобы посмотреть на мои раны?"

Чан Гэн: ......

Глава 73 - Первый бой

У Гу Юня были проблемы с поясницей и шейным отделом, Чан Гэну не нужно было тщательно присматриваться, так как после снятия легких доспехов он увидел это даже сквозь одежду.

Он отбросил все мешающие мысли и нахмурился.

"Цзы Си, сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз снимал легкие доспехи?"

"С тех пор как снял стальную пластину, я ношу их постоянно..."

Когда Гу Юнь произнес эти слова, он почувствовал, что что-то не так. После паузы он быстро добавил:

"Ну, конечно, я снимаю их, когда купаюсь, я не разделяю взгляды лысого осла Ляо Жаня, который наслаждается грязью".

Чан Гэн подтолкнул его к кровати и уложив на живот. Затем слегка надавил, прощупывая позвонки:

"Не двигайся - откуда у тебя такая дерзость, чтобы насмехаться над другими".

Несмотря на то, что военные поголовно полагались на выносливость и крепкое здоровье в молодом возрасте, если бы им посчастливилось дожить до старости, большинство из них страдали бы от многочисленных травм и болезней. Неправильное положение шейных и поясничных костей было для них привычной картиной.

Хотя легкие доспехи были менее громоздкими и удобными, их вес не поддерживался действием цзилюцзиня и напрямую ложился на тело человека, в отличие от тяжелых доспехов, которые могли поддерживать себя сами.

Гу Юнь всегда был готов к сражению, не снимая доспехи даже во сне. Долгое время его кости и мышцы не могли отдохнуть. Чан Гэн приложил малое усилие, и при одном нажатии послышался треск костей и стон мышц.

"Сейчас ты не чувствуешь проблему, потому что мышцы талии и спины еще держатся. А что ты будешь делать, когда состаришься?"

Чан Гэн сильно массировал руками его лопатки сзади и разминал жесткие плечи.

Когда Шэнь И заводил эту унылую песню, маршал предпочитал отделаться от него сарказмом, но когда об этом говорил Чан Гэн, Гу Юнь ничуть не возмущался. Лишь лениво слушал с полузакрытыми глазами.

В армии все было примитивно, и не важно если ты сам маркиз Гу. В палатке Гу Юня была простая военная койка, у изголовья которой висела паровая лампа, выдавая тусклый свет, едва освещающих их двоих.

Чан Гэн осторожно уточнил: "Больно?"

Гу Юнь покачал головой и медленно пробормотал:

"С тех пор как ты доставил эту партию оружия, слух наверняка уже распространился. У объединенных сил Запада наверняка есть свой план на этот счет. В настоящее время чужеземцы не могут безоговорочно предоставить им стальные доспехи. Через несколько дней наверняка найдутся предатели, которые придут сдаваться нам... Пффф, ах…подожди!"

Гу Юнь не реагировал, когда Чан Гэн разминал его плечи, но когда пальцы Янь Вана скользнули по его позвоночнику в районе ребер, Гу Юнь внезапно разразился смехом:

"Щекотно!"

"..."

Чан Гэн увеличил силу нажима, еще бы немного и он почти проник в его кости и плоть. Если бы он продолжил в таком духе, он бы оставил на тонкой коже множество синяков, поэтому беспомощно сказал:

"Ты в состоянии отличить боль от щекотки? Как ты можешь чувствовать щекотку, когда я давлю с такой огромной силой?"

"Да ладно тебе, разве это сила", - сказал Гу Юнь, а затем продолжил свою мысль, - "Но они не будут слишком искренними в своей капитуляции. Эти ублюдки слишком много раз совершали подобные двуличные поступки. Стоит им убедить нас, как они будут готовы ударить в спину. Я намерен послать войска в канун Нового года и избить их на празднестве, прежде чем говорить что-либо еще".

Чан Гэн одной рукой надавил на плечо Гу Юня, другой, не отрываясь, надавил локтем на его позвоночник:

"Достаточно ли могущественны силы батальона Сюань у ворот Цзяюй?"

"Если недостаточно, то должно быть..."

Спина Гу Юня выгнулась дугой: "Ха-ха-ха, хватит, хватит давить".

Чан Гэн не слушал его. Он прижал свой локоть к нему и дважды прошелся по позвонку от головы до хвоста. Только после этого он притормозил.

Гу Юнь так смеялся, что у него заболел живот, а слезы вот-вот готовы были хлынуть. Он задыхался, прежде чем продолжить свои слова:

"Все в порядке. Давай дадим искренний ответ тем, кто намерен сдаться, и заранее договоримся, заявив, что пока они катятся далеко, мы не будем за ними гнаться. После этого мы воспользуемся случаем и нападем на них первыми, затем надавим на них тяжелой броней и устроим переполох, отдавая предпочтение страху. Кого-то испугаем до смерти, а остальных уберем одного за другим".

Чан Гэн слегка пошевелил рукой и рассмеялся:

"Ты не боишься, что люди скажут, что ты не заслуживаешь доверия и вероломен?"

Гу Юнь небрежно сказал:

"Группа подневольных стран восстает, сыновья бьют своего отца, какую благосклонность они ожидают... Ах! Ты шарлатанский доктор!"

Когда Чан Гэн нажал на точку в области талии, Гу Юнь закричал, изогнулся вверх, как живая рыба, и ударился о доску кровати.

Чан Гэну ничего не оставалось, как отдернуть руку.

"Постарайся перетерпеть. Неужели военный врач в лагере никогда не делал тебе массаж?"

Гу Юнь: "Ну, дай подумать..."

"Не нужно об этом думать, кто сможет сделать тебе массаж?"

Чан Гэн встал, сменил позицию руки и уперся коленом в доску кровати с одной стороны:

"Тогда я постараюсь быть немного мягче в этот раз".

На этот раз он перешел от пальцев к ладони, понемногу прикладывая ладонь к точке, постепенно увеличивая силу от легкой к тяжелой. Гу Юнь не знал, как сотрудничать, чем больше сила под ладонью Чан Гэна, тем сильнее напрягались мышцы между его талией и животом, тем четче становились очертания талии под одеждой.

Это в одно мгновение ошеломило Чан Гэна, вызвав у него ощущение, что он может обнять эту талию всего двумя руками. Его сердце, в котором изначально не было никаких неправильных мыслей, вдруг дрогнуло и начало дико скакать без предупреждения.

Движения его рук непроизвольно обмякли, вызвав у Гу Юня еще один приступ "щекотки".

На этот раз он не поднялся вверх, но руке Чан Гэна передался шлейф неописуемых ощущений. Гу Юнь неловко обернулся и схватил Чан Гэна за руку.

"Хватит!"

Чан Гэн был потрясен, кровь из его сердца рванула вверх, его шея покраснела.

Гу Юнь сухо кашлянул и спросил:

"А что насчет тебя? Когда ты вернешься в столицу?"

Чан Гэн уставился на него, не отводя взгляд: "... Я бы хотел уехать после шестнадцатого числа".

Гу Юнь: ....

Это предложение прозвучало слишком жалко. Гу Юнь был немного удивлен, он прошептал:

"Тебе лучше не оставаться здесь так долго".

Чан Гэн моргнул и сказал: "Мм, я сказал это только вскользь, хотя билеты Фэнхо немного помогли национальной казне, при дворе еще много нерешенных вопросов, я все еще..."

"Если ты останешься здесь, то амбиции угаснут".

Гу Юнь серьезно прервал его и сказал: "Мои амбиции".

Чан Гэн: .....

Гу Юнь протянул руку и потянул его вниз. Чан Гэн опустился на одно колено рядом с кроватью. Когда его потянули вниз, он чуть не ударил Гу Юня в грудь.

Гу Юнь вплел пальцы в его волосы, держа его за шею, и вдруг сказал: "Я слышал о твоем билете Фэнхо".

Зрачок Чан Гэна на мгновение уменьшился. Гу Юнь, выдержав паузу, не стал упоминать о большом деле, которое он задумал, чтобы уничтожить противника. Он только сказал ему:

"Иди домой и поищи под дверью и под кроватью, может, найдешь пару серебряных, чтобы купить у немного Фэнхо. В будущем твоему брату императору не нужно будет возвращать деньги, достаточно просто наградить деревней этого отставного маршала".

Эмоции Чан Гэна на мгновение подскочили вверх и вниз, он промолвил:

"Для чего тебе нужна деревня?"

"Когда чужеземцы будут изгнаны, когда в мире наступит мир, я тоже перестану воевать", - прошептал Гу Юнь, нежно перебирая прядь его волос.

"Я уже давно об этом думал. Когда придет время, я разделю Железный батальон на три части. Орлы, Тяжелые доспехи и Кавалерия будут иметь по одной трети печати Маршала. Они смогут сотрудничать друг с другом и сдерживать друг друга в будущем…"

"Эмблема Черного Тигра все же должна вернуться в Военное министерство. После войны не только Великая Лян, но и иностранным государствам тоже придется сдирать слой кожи, чтобы набрать новых способных людей и восстановить свою силу. Не будет проблемой поддерживать мир в течение десяти-тридцати лет".

"Твой брат также чувствует себя неловко, глядя на меня, в любом случае, я больше не буду служить ему. Вопросы будущего пусть волнуют будущие поколения. Давай найдем деревню с красивыми пейзажами, которая станет... эээ... приданым".

Выслушав его Чан Гэн долгое время ничего не говорил. В неясном свете паровой лампы его глаза словно скрылись за пеленой слез:

«Не это ты обещал мне в прошлый раз".

Гу Юнь: "Хм?"

Чан Гэн: "В прошлый раз ты сказал, что мне не нужно бояться, если я буду послушным, ты будешь хорошо ко мне относиться... это тоже считается?"

Гу Юнь прямо отрицал это: "Когда это я говорил такую чушь?"

Чан Гэн безжалостно вытащил на свет старые грешки Гу Юня:

"В январе прошлого года в поместье, в твоей комнате, когда ты пытался сорвать с меня одежду".

Гу Юнь был смущен до такой степени, что захотел похоронить себя:

"В тот раз я... Я.."

Но Чан Гэн больше не мог сдержаться, он склонил голову и остановил его губы поцелуем.

"Мой генерал", - подумал он, его сердце наполнилось одновременно сладостью и печалью: "На протяжении многих поколений, сколько прославленных генералов смогли благополучно уйти в отставку? Разве эти слова не ранят мое сердце?"

Чан Гэн был действительно слишком взволнован, его поцелуй был неловким, он казался одновременно и жаждущим, и нерешительным. Гу

Юнь, пришедший в себя, быстро перехватил инициативу.

Гу Юнь перевернулся и сжал его в объятиях, он вдруг понял, что недаром древние говорили, что нежность - это могила героя: обнимая любимого человека в холодные зимние дни, не обязательно было находиться в таких местах, как поместье маркиза или дворец.

Пока в обычном жилом дворе была маленькая спальня с мангалом, достаточным, чтобы согреть вино, все его кости стали мягкими. Его сердцу было этого достаточно, поэтому императорский двор и борьба меркли.

На этот раз поцелуй, казалось, отличался от метания между жизнью и смертью на городской стене. Он не был таким отчаянным, безнадежным и яростным. Уголок сердца Гу Юня внезапно обнажился, показав самое мягкое место, он подумал: "Отныне он мой мужчина".

После долгого момента, когда дыхание обоих стало немного неровным, Гу Юнь поднял руку и повернул паровую лампу, коснувшись лица Чан Гэна, он сказал:

"Ты уже вымотался по дороге сюда, давай не будем больше дразнить меня сегодня. Веди себя хорошо и постарайся отоспаться, договорились?"

Чан Гэн поймал его за руку.

Гу Юнь поцеловал его лицо и сказал с шуткой: "В будущем будет много других возможностей заняться мной, давай спать".

Чан Гэн: "..."

Это казалось немного не таким, как он ожидал - но он действительно был слишком уставшим. В эти дни, когда эмоции то поднимались, то опускались, он был измотан как психически, так и физически, ему не потребовалось много времени, чтобы заснуть.

Гу Юнь лишь немного вздремнул. Ближе к четырем утра он встал и начал одеваться. Если бы Чан Гэн не пришел, в эти дни он работал бы без остановки всю ночь.

Проверял, как обстоят дела со снабжением в городе, сколько Цзылюцзиня еще доступно, как распределить войска и как вести бой... существовало множество вещей, на которые должен был обратить внимание командующий, не говоря уже о стратегии "сеяния раздора".

Не стоит заблуждаться относительно того, как легко он все объяснил, настоящие усилия все еще скрывались в мельчайших деталях. Хотя звук флейты маршала Гу был чрезвычайно смертоносным, но для осады многотысячного города, если полагаться только на северо-западный цветок, чтобы показать его красоту, и "демонический звук, пронзающий ухо", чтобы заставить врага отступить, средств было все еще недостаточно.

Гу Юнь посмотрел на Чан Гэна, который уже крепко спал, и увидел, что, как и говорила госпожа Чэнь, его сон был совсем не спокойным.

Для других людей все, о чем они думают днем, приходит в их сны ночью. Однако, как бы ни было радостно перед сном, после закрытия глаз Чан Гэна не ждали хорошие сны. Его брови сошлись, лицо побледнело подобно снежной луне, а пальцы бессознательно сжались, ухватившись за угол одежды Гу Юня, как за спасительную соломинку.

Кость Нечистоты была своего рода ядом, который сильно изнурял разум. В бодрствующем состоянии его можно было подавить усилием воли, но после засыпания сила яда удваивалась. Гу Юнь, которому всегда не хватало сна, задрожал, лишь ненадолго представив себе это.

Он попытался забрать угол своей одежды, но безуспешно. Чан Гэн, однако, казалось, был шокирован этим движением и держал его крепче, в его выражении лица даже промелькнул неописуемый и смутный намек на боль.

Казармы были критически важным местом, Гу Юнь не мог позволить себе разорвать рукав и выйти в таком виде, чтобы обсудить военную ситуацию со своими людьми. Он вздохнул и протянул руки, чтобы распутать мешочек на плаще Чан Гэна. Затем положил немного успокоительных благовоний в чашу поблизости и сжег их.

Сильный аромат распространился по палатке, Гу Юнь поставил чашу рядом с подушкой и наклонился, чтобы поцеловать Чан Гэна в лоб. Чан Гэн, вероятно, проснулся, но еще не полностью пришел в себя.

В туманной дымке он, казалось, знал, кто находится рядом с ним. Болезненное выражение его лица немного смягчилось, и он наконец расслабил руку. Гу Юнь проводил его обеспокоенным взглядом и вышел под покровом темноты.

Новогодняя ночь в этом году была невероятно пустынной, одинокий звук петард эхом доносился из ворот. Дул холодный ветер, и красные бумажные клочки летали, как бабочки на ветру, но нигде не было видно детей, радующихся празднику.

Даже в столице половина башни Ци Юань обрушилась, красного коршуна, за которым охотились богатые вельможи и чиновники, нигде не было видно.

Большая группа беженцев переправилась через реку, чтобы попасть сюда, несколько человек замерзли насмерть, многие умерли от голода.

Обмен детей на еду стал обычным делом и это происходило повсеместно.

Поначалу местные власти отказывались открывать склады для отправки пайков. В прошлом году Чан Гэн лично занял должность инспектора. С одной стороны, он бегал туда-сюда между всеми крупными торговыми группами за билетами Фэнхо, с другой - одалживал войска у генерала Чжуна.

По пути он расправился с группой мерзких торговцев и гнилых чиновников, которые прятали пайки без раздачи, используя для запугивания броские средства, и наконец создал невероятно большой группе беженцев место для получения водянистой каши.

Будь то зажиточная семья или бедный крестьянин, все время от времени отказывались от трат, чтобы сэкономить что-то на черный день. Но вот, в мгновение ока все сбережения были уничтожены.

Эта земная жизнь, где бескрайнее море превратилось в тутовые поля, была подобна бурям и пронизывающим ветрам - материальные блага не могли прийти с рождением и не могли быть унесены с собой в смерть. Даже приложив все усилия, в конце концов, можно было лишь сделать все возможное, а затем покорно следовать велению судьбы.

Батальон Сюань в воротах Цзяюй, как обычно, приготовил три телеги фейерверков к предстоящему восьмому году Лунань.

В канун Нового года на городских зданиях были развешаны фонари, и стражники выглядели особенно беспечными.

Разведчик с Запада, одетый в сухую траву, пробрался к внешней стороне Цзяюй, используя Цянь Ли Янь, чтобы следить за батальоном весь день. Стражники батальона Сюань выглядели очень недисциплинированными, примерно половины солдат на посту, которые в будние дни стояли прямые, как копья, теперь не хватало.

Некоторые постоянно чесали головы, смотрели налево и направо, некоторые даже постоянно оглядывались, словно ожидая чего-то... через некоторое время это отсутствие объяснилось. Оказалось, что с ближайшей почтовой станции пришла партия писем из дома. Через Цянь Ли Янь разведчик мог видеть, как в тот день гонцы направились прямо к городским воротам. Многие из тех, кто получил письма, разорвали их на месте.

Каждый день в патруле была только одна легкая кавалерия, совершавшая обходы в малом периметре, а потом поворачивала назад.

Железный батальон Сюань все еще состоял из простых людей. В конце года всегда были какие-то особые дни, которые затрагивали их сердца и умы.

С момента прибытия посланника столицы Великой Лян, коалиционные силы во всем Западном регионе нервничали, посылая людей день и ночь, чтобы поглазеть на гарнизон ворот Цзяюй. Пока башня города Цзяюй не устроила фейерверк, пока петарды жителей Центральных равнин не зазвучали слабыми звуками, словно они хотели встретить новый год в мире, только тогда дежуривший сегодня разведчик подтвердил, что Железный батальон Сюань не намерен двигаться. Он тихо позвал своих людей к отступлению.

Сразу после ухода разведчика "валун" на небольшом холме неподалеку вдруг задрожал и разделился в центре - на самом деле это был замаскированный доспех Черного Орла.

Задняя часть крыльев Черного Орла была окрашена в тот же цвет, что и окружающие серые камни, и даже линии были очерчены тонкой кистью. На первый взгляд он казался почти настоящим. Он дождался, пока разведчик с Запада уйдет, затем бесшумно взмыл в небо и, словно тонкое белое полотно тумана по ночному небу, исчез.

Ночью, используя петарды в качестве прикрытия, Железный батальон Сюань у ворот Цзяюй разделился в трех направлениях и слился с ночью.

Фонари на стенах висели высоко в ночном небе, от них исходила живая аура. Длинные тени фонарей отражались на стенах тысячелетнего древнего города, но он казался невыразимо одиноким и пустынным.

В столице дела громоздились как горы. Чан Гэн успел лишь перекинуться парой слов с Гу Юнем. Это был еще старый год, когда он уже должен был отправиться в обратный путь. В канун Нового года он случайно попал в центр для раненых солдат внутри ворот. Чэнь Цинсюй уже получила новости, держа в руках деревянную птицу, она ждала его у дверей штаба.

Встретившись снова через полгода, они не испытывали никакой неловкости. Казалось, Чэнь Цинсюй никогда не возражала против того, чтобы Чан Гэн завладел эмблемой Линь Юаня, а Чан Гэн никогда не подменял ее записку своей.

Отныне эмблема Линь Юаня была передана. Каким бы ни было ее мнение по поводу выбора остальных, в данный момент она должна подчиниться приказу деревянной эмблемы.

"Ваше Высочество, не идите дальше", - прошептал один из сопровождающих. "Только некоторые из них все еще имеют все руки и ноги. Вы не будете в хорошем настроении, если увидите их".

"Вы чувствуете себя плохо, просто глядя на них, как вы думаете, что чувствуют те, кто потерял руки и ноги?" — Чан Гэн посмотрел на него, и охранник покраснел от смущения.

"Я пришел поздравить с Новым годом братьев, которые служат стране и народу", - Чан Гэн повернулся к Чэнь Цинсюй. "Награда и средства поддержки от двора уже в пути, их также можно рассматривать как новогодние подарки... как раз вовремя, я остановлюсь здесь, чтобы подождать некоторое время".

Чэнь Цинсюй: "Чего именно ждет его Высочество?"

"Новостей о победе".

Чан Гэн сказал: "Первая новость о победе, я привезу ее по пути, чтобы Военное ведомство обсудило следующий шаг по подавлению Западных стран."

Глава 74 - Первая победа

Чэнь Цинсюй внимательно понаблюдала за лицом Чан Гэна и сказала:

"Мне довелось услышать, что Ваше Высочество находится в безостановочном путешествии. Сначала отправились на юг в Цзянбэй, чтобы образумить бесчинствующих префектов и устранить предателей вдоль канала, затем вернулись в столицу, чтобы дать указания Министерству жилищного строительства и Институту Лин Шу, а затем, не считаясь ни с чем, поспешили на северо-запад перед Новым годом. Вы не отдохнули, но, похоже, все еще в хорошем настроении?"

Это было довольно странно. Когда она покинула столицу, Кость Нечистоты Чан Гэна почти не поддавалась контролю. Она полагала, что поскольку он был истощен как физически, так и умственно более полугода, неизвестно, в каком тяжелом состоянии он будет находиться. Когда она получила деревянную птицу Линь Юаня, Чэнь Цинсюй беспокоилась, что увидит зловещий красный блеск в его глазах.

Кто бы знал, что выражение лица Чан Гэна окажется гораздо лучше, чем она себе представляла. Состояние "даже если небо упадет, я буду спокоен", казалось, вернулось в тело Янь Вана.

Оно было почти таким же, как в те годы, когда он следовал за генералом Чжуном, ведя простую жизнь, скитаясь по миру Цзянху.

Но было и другое отличие: он не казался до крайности безвкусным, как раньше, теперь в нем чувствовался дым и огонь смертного мира.

"Всего лишь несколько поручений, ничего особенного", — равнодушно сказал Чан Гэн. "Говорят, что все трудно в начале, но на самом деле, я не думаю, что в начале обязательно самое трудное. Видите ли, сейчас вся династия достигла точки слома. Даже если бы я поступил еще ужаснее, единственное, что может случиться, это то, что чужеземцы снова окружат столицу, хуже исхода не бывает. К этому делу господа при дворе скоро привыкнут, они не станут меня сильно винить".

"... Сердце Его Высочества действительно... сияет ярче света, вы получили часть переданного маркизом опыта".

Чэнь Цинсюй непонятным образом вспомнила Гу Юня, который никогда и ничего не принимал близко к сердцу. Затем, внимательно оценив его, она почувствовала, что в словах Чан Гэна есть доля правды, она сказала:

"Да. Иногда, по сравнению с восстановлением нации, труднее принять нисходящий путь после процветания."

"Это не влияет на мои дела".

Чан Гэн сказал ей несколько непринужденно:

"У Цзы Си с юности было слабое здоровье. Ему нужно как можно скорее уйти на покой. Если он больше не будет участвовать в войнах, то предпочтет оставить Железный батальон. Если он уйдет, я последую за ним".

Чэнь Цинсюй: "..."

Ей потребовалось много времени, чтобы понять, кто именно был это "Цзы Си". Оказалось, что то, что скрыло тысячи миль ветра и пыли на лице Его Высочества Янь Вана, было не "хорошим цветом лица", а веянием весны*

[*Веяние весны означает сияние влюбленного человека.]

Чэнь Цинсюй некоторое время не знала, что сказать — если даже такие чувства, выходящие за рамки нормы, могли расцвести, то взрослая женщина, такая выдающаяся, как она сама, проводящая все свое время в окружении мужчин уже давно должна была получать какие-то предложения в свой адрес, разве нет?

Неужели ее холодное от природы лицо было слишком пугающим?

...Или, может быть, хотя некоторые взгляды Гу были неправильными, его моральные ориентиры ничуть не искажались, а строгость его правил в армии внушала такое благоговение?

Тем не менее, неосторожное замечание Чан Гэна, хотя и вызвало горестное чувство у мисс Чэнь, несомненно, было равносильно тому, чтобы дать ей успокоительную таблетку.

Хотя Северо-Западная граница находилась далеко от императора, тактику Его Высочества Янь Вана, постоянно меняющего отношение ко двору, все еще можно было заметить.

Помимо огромного восхищения, Чэнь Цинсюй также испытывала некоторые опасения, что в будущем он опустится до власти. Не то чтобы она не доверяла характеру Чан Гэна, но Кость Нечистоты всегда оставалась темным облаком, которое невозможно было рассеять.

В течение трех-пяти лет он еще мог поддерживать себя, но что будет через десять-восемь лет? Сила и яд ускорят эрозию его разума? В то же время он держал в руке деревянную эмблему Линь Юаня.

С такой силой кто сможет остановить его?

Но услышав упоминание о маркизе, девушка почувствовала некоторое облегчение. Несмотря ни на что, пока маркиз жив и здоров, в мире всегда найдется кто-то, кто сможет остановить Янь Вана.

Таким образом, Чэнь Цинсюй втайне радовалась, что эмблема Линь Юаня не пострадала от ее голоса "против", и в итоге была передана Чан Гэну. В противном случае Великая Лян не смогла бы сделать живительный вдох за короткое полугодие.

В канун Нового года этот вдох, наконец, медленно превратился в силу, поглотившую горы и реки — Железный батальон Сюань, разделившись в трех направлениях, начал внезапную атаку на гарнизон коалиции Западных стран.

Коалиция чужеземцев и Ворота Цзяюй вступали в бой друг с другом. В течение долгого времени противник не получал никаких поставок от западных вдохновителей. Их собственные технологии были не на высоте. Разбитые доспехи и колесницы невозможно было починить.

Оглянувшись вокруг, они увидели, что их союзники были всего лишь соломенными чучелами. Не могло быть и речи, чтобы на них рассчитывать. У коалиции уже появилось намерение отступить.

В тот день коалиция шестнадцати стран получила искаженные данные разведки, в послании говорилось, что Железный Батальон Сюань все еще неподвижен, поэтому они ослабили бдительность.

Стражники бездельничали, командиры всех стран были разобщены, собравшись вместе лишь для того, чтобы ссориться, место стоянки военных сил было слабо освещено, а внезапно появившиеся черные вороны действительно словно свалились с неба.

Многие попытались броситься в бой, не надев штанов, и были сметены Железным Батальоном, как свирепым ветром, развевающим опавшие листья.

Вдалеке находилась маленькая страна, понимающая, что ситуация складывается не лучшим образом. Быстро рассчитав свои силы, не имевшие под собой никакой основы, король и главнокомандующий вовремя приняли решение, прежде всего, повести толпу в бегство.

Их бегство было подобно сигналу. Вся армия коалиции пришла в ярость. Когда все вышло из-под контроля, Черные Орлы высыпали с неба большое количество скопированных писем и разбросали их повсюду, как бумажные деньги.

До этого несколько небольших западных стран написали несколько личных писем, пытаясь тайно заключить союз с Гу Юнем. В это время они были массово скопированы Маркизом Гу и разбросаны в воздухе. В сочетании с первой партией беглецов это выглядело особенно шокирующе.

Не успели малые западные страны в отчаянии принести клятву своим союзникам, как с неба донесся звук рога Великой Лян, напоминающий рев гор и морей.

Черный Орел приказал нескольким маленьким мятежным странам на языке Великой Лян и общем языке Западных стран, он прямо заявил:

"Когда вы сдадитесь, вы разоружитесь и отойдете в одну сторону. Если случайное оружие по ошибке причинит вред союзнику, Железный Батальон Сюань не будет брать на себя ответственность!"

Силы коалиции в Западных регионах взорвались. У кого бы нашлось время, чтобы остановиться и внимательно прочитать и проанализировать содержание на бумаге? Беглый взгляд на начало и конец показал тошнотворное произношение и снисходительное отношение — они расценили это как доказательство и уже поверили на восемьдесят-девяносто процентов.

Контингенты всех стран Западного региона находились в беспорядке. При наличии сильных врагов снаружи и предателей внутри, никто из тех, с кем они столкнулись, не выглядел хорошим парнем. В настоящее время, независимо от того, союзники они или враги, все они вступали в схватку друг с другом. Это был первый день восьмого года Лунань, когда старое ушло, чтобы поприветствовать новое.

Железный Батальон Сюань, который был в спячке и отступил, после возвращения своего командира, наконец, показал свои клыки, которые оттачивались в течение полугода. Железный меч с ревом понесся на запад, словно разрезая овощ, и пронесся по гарнизону коалиции западного региона.

Войска коалиции были разбиты и бежали во всех направлениях за короткое время. За одну ночь они смогли убедиться в эффективности боевых действий Железного Батальона Сюань, который смог уничтожить восемнадцать племен с тридцатью тяжелыми доспехами.

На второй день Нового года группа остатков Западного региона потерпела поражение и отступила. Железный Батальон Сюань захватил короля небольшой страны Гуйцзы, и главу коалиционных сил шестнадцати государств. В то же время в центр было отправлено сообщение о раненых солдатах внутри ворот.

Это была первая реальная новость о победе Великой Лян с тех пор, как половина страны была осаждена. Весь центр закипел. Будь то группа раненых северо-западных солдат без рук и со сломанными ногами, или достойные сопровождающие Янь Вана, все они стали единым целым, обнимая друг друга и плача вместе.

Чан Гэн тяжело вздохнул с облегчением. Он хотел открыть рот и сказать своим людям, чтобы они немедленно готовились к возвращению в столицу, но, казалось, никто его не слышал. Он беспомощно покачал головой и протянул платок Чэнь Цинсюй, которая молча проливала слезы рядом с ним.

Они слишком долго ждали этого дня. Здание может разрушиться от ветра и дождя, но пока несущая балка и столб — Железный Батальон Сюань остается сильным — непременно наступит день, когда они смогут привести в порядок разрушенную страну.

На четвертый день нового года войска коалиции в Западных регионах отступили к входу в Шелковый путь. Об их местонахождении стало известно от ханьских рабов, которых они захватили и попали в засаду, устроенную людьми Лоуланя.

Когда войска Западной коалиции вторглись в Великую Лян, они однажды захватили Лоулань, убили старого короля и отправили в изгнание молодого князя-пьяницу. На этот раз у них наконец-то появилась возможность отомстить. На данный момент силы коалиции понесли большие потери и были разбиты.

На пятый день Железный Батальон Сюань восстановил двадцать семь перевалов на Шелковом пути и напрямую атаковал бывшие гарнизоны коалиционных сил. Все иностранцы, которые еще не успели эвакуироваться, были захвачены в плен.

Шэнь И прибежал в лагерную палатку и доложил:

"Великий маршал, черепахи Западных областей, сжав шею, передали письмо о заключении мирного договора, опасаясь, что не смогут объясниться со своими западными родичами. Они хотели обменять ханьцев, которых они взяли в плен. Понимаете..."

Гу Юнь мгновенно согласился: "Да!"

Как только прозвучало это замечание, в палатке маршала поднялся шум, реплики "Маршал, пожалуйста, подумайте хорошенько" сыпались одна за другой.

Шэнь И был шокирован: "Маршал, отчет о сражении еще не отправлен ко двору. Среди этих заключенных есть много важных представителей иностранных государств. Самовольно расправиться с ними... разве это нормально?"

Гу Юнь поднял руку, чтобы прервать его голос: "Если Железный Батальон Сюань не отступил в то время, то эти люди все еще должны быть внутри границ в это время. Даже если они станут беженцами, по крайней мере, они смогут стоять в очереди за мисками каши, чтобы попить, и их не заберут без причины и не будут унижать как скот... Я не обвиняю вас, господа. Приказ об отступлении был послан Янем... благодаря мне, Железный Батальон Сюань удалось сохранить, а значит, сегодняшняя битва может быть выиграна. Захваченные и униженные гражданские все еще ждут меня. Вы можете плохо обращаться с кем угодно, но вы не можете плохо обращаться с людьми, которые оказали выдающуюся услугу".

Как только это было сказано, в палатке воцарилась тишина, никто не стал возражать, но вскоре выяснилось, что Гу Юнь не собирался "произвольно" распоряжаться военнопленными.

Обе стороны обменялись пленными в условленном месте и в условленное время. Однако, как раз когда коалиционные силы Западного региона собирались уходить, один из легкой кавалерии вдруг взял деревянный шест без наконечника для стрел и нанес легкий удар в грудь стоящего рядом человека. Мужчина уже положил в грудь пакет с куриной кровью, и тот лопнул, как только его ткнули.

С расстояния кровь хлынула наружу, создавая впечатление, что в него попала стрела.

Человек, в которого попала стрела, был очень талантливым, он покачался на месте один раз, а затем спокойно притворился окончательно умершим на глазах изумленных людей.

Гу Юнь, стоя теперь перед врагом с широко открытыми глазами, безжалостно произнес:

"Эта свора хуже свиней и собак пристрастилась к предательским и вероломным средствам. Под видом обмена пленными они тайно напали на нашу армию, уничтожьте их!"

Легкая кавалерия на фронте рассыпалась, десятки тяжелых доспехов вышли из толпы. Когда голос Гу Юня только прозвучал, раздался звук тяжелой артиллерии.

Когда Гу Юнь улаживал восстание в Западных областях, он был еще молодой птицей, он не был таким бесстыдным. Позже, когда был открыт Шелковый путь и обе стороны заручились дружбой, он всегда поддерживал поведение великой страны, сдерживал своих подчиненных и всегда имел отношение "доброжелательности, праведности, вежливости, мудрости и веры" ученого генерала*.

[*Кто бы мог подумать, что он может выдать оленя за лошадь, превратить черное в белое, говоря ложь не моргнув глазом!]

И силы коалиции Западного региона, имевшие целью обмен пленными, и сами пленники были в шоке, но у них не было времени на яростную реакцию. Черный Орлы из засады упали с неба, отрезав им обратный путь, и пустили стрелы с воздуха. Сигнальные ракеты были уничтожены еще на взлете в мгновение ока.

Гу Юнь повернулся к Шэнь И и сказал: "Я позаимствовал военнопленных, чтобы использовать их в качестве рыболовной наживки. Это не может считаться "несанкционированным использованием", не так ли?"

Шэнь И: …

Большинство пленных с Центральных Равнин, захваченных коалиционными силами Западных Регионов, были торговцами, которые приехали за тысячи миль, чтобы заработать на жизнь. Одна неверная мысль обрекла их на гибель, так как они не последовали за Ду Ваньцянем, чтобы отступить. Это привело к такому результату.

Некоторые из этих людей занимались мелким бизнесом самостоятельно, другие шли с караваном, мужчины, женщины и дети, всего более 30 человек — остальные погибли в руках Западных Регионов.

В ту ночь люди Центральных Равнин, которых унижали всеми способами, словно скот и лошадей, в конце концов вернулись на родину под конвоем Железного Батальона Сюань. До перевала Шелкового пути оставалось еще более десяти ярдов, они еще не прошли его, но кто-то первым встал на колени, ударился головой о землю и громко закричал. Крики эхом отдавались у входа в Шелковый путь, одинокие птицы, пролетавшие мимо, не могли спокойно это слушать.

Гу Юнь махнул рукой и приказал конвоирам остановиться и молча ждать, не трогая их.

Среди этих пленников был только один, который не плакал. Мужчине было около тридцати лет, он был похож на ученого. Ведя за собой мальчика лет шестнадцати-семнадцати, он подошел к Гу Юню и встал на расстоянии, отделенный группой солдат.

Личный охранник сказал на ухо Гу Юню:

"Маршал, я слышал по дороге, что, кажется, этот ученый был тем, кто собрал беженцев, захваченных людьми Западного региона, и спас многих, а также придумал план, чтобы раскрыть местонахождение тех собак, чтобы у принца Лоуланя был шанс напасть".

Гу Юнь сначала был ошеломлен. Не успел он об этом подумать, как увидел, что ученый стоит на коленях, а рядом с ним молодой человек.

Хотя Гу Юнь только что закончил играть в бандита, он не смел относиться к этим людям легкомысленно. Он поспешно сказал:

"Господин, в этом нет необходимости. Пожалуйста, быстро вставайте. Как вас зовут?"

Ученый отказался от его поддержки и пробормотал:

"Маршал, меня зовут Бай, фамилия Чу, я бедный ученый, который постоянно проваливает экзамены и не имеет хорошего будущего. Поскольку мои родители рано умерли, а семья была бедной, я опустил руки. В прошлом году я привел своего младшего брата на Шелковый путь, чтобы он писал и считал для людей, чтобы заработать на жизнь. Неожиданно оказалось, что Бай, хотя и не талантлив, но тоже учится у мудрецов. Я знаю учение "Не навлекай унижения ни на предков, ни на себя, сохраняй праведность, манеры — вот путь ученого", но ситуация заставила нас попасть к врагу. Чтобы спасти свою жизнь, я позволил дискриминировать себя этим псам-ворам, налагая наказания..."

[*Ссылка на Сыма Цяня, известного историка, который был наказан кастрацией, но вместо того, чтобы покончить с собой от стыда, написал "Записи великого историка".]

Гу Юнь был потрясен и на мгновение не знал, что сказать. Он вышел из толпы, подошел к двум братьям и тихо сказал: "Мы опоздали".

Бай Чу: "Этот Бай до последнего вздоха ждал, что император вернет утраченные земли, чтобы увидеть это своими глазами".

Гу Юнь торжественно сложил ладони вместе: "Заслуги учителя велики, я обязательно сообщу об этом при дворе".

Бай Чу негромко рассмеялся: "Как смеет это разбитое тело говорить о заслугах, но у этого простолюдина есть одна дерзкая просьба".

Гу Юнь: "Пожалуйста, говори".

Бай Чу сказал: "У меня есть младший брат по имени Чжэн, ему шестнадцать лет, и он еще не успел достигнуть совершеннолетия. К счастью, он родился с силой. Хотя большинство из шести навыков* дворянина не очень хороши, но навыки верховой езды и стрельбы все еще приемлемы. Я знаю, что Железный Батальон Сюань — национальное оружие, генералы — элита. С его квалификацией он не заслуживает вступления. Я лишь надеюсь, что он станет слугой, выполняющим поручения рядом с маршалом. В будущем я молюсь, чтобы на небесах нашлись духи, которые благословят его, чтобы он вырос человеком, который стоит прямо."

[*Шесть навыков включают: вежливость, музыку, стрельбу из лука, управление конной повозкой, каллиграфию и бухгалтерию.]

Гу Юнь посмотрел на подростка и увидел, что тот выглядит сильным и искренним, он не стал их перебивать, только стоял в стороне, вытирая слезы с красных глаз. Гу Юнь тихо вздохнул:

"Господин, пожалуйста, вставайте быстрее. Это все пустяки..."

Бай Чу надавил на голову юноши и заставил его встать на колени перед Гу Юнем:

"Поклонись маршалу".

Бай Чжэн был искренним ребенком, он искренне поклонился, как ему сказали, и камни под его головой вибрировали от его поклона. Беспомощный Гу Юнь наклонился, чтобы помочь ему подняться, но когда он только коснулся плеч подростка, он был ошеломлен, только почувствовал, что плечи ребенка не перестают дрожать, это не было похоже на волнение, но... страх.

В сердце Гу Юня вдруг промелькнуло несколько мыслей...

Силы коалиции Западного региона были атакованы на Шелковом Пути из-за утечки следов и понесли большие потери.

Почему они совсем не разозлились?

Пленники Центральной равнины первыми приняли на себя удар. Будучи самыми подозрительными, они непременно были бы казнены войсками Западного региона. Не говоря уже о других людях, лидер, независимо от того, имел он отношение к этому делу или нет, был абсолютно уверен, что он будет замешан.

Врагу было все равно, была ли несправедливость или нет, и доказательств тоже не требовалось. При наличии лишь небольшого сомнения они не стали бы сохранять жизнь этому человеку.

В обмен на освобождение пожилых, слабых, больных и инвалидов было достаточно, как они вообще могли вернуть этого Бай Чу?

Тогда он уже слабо чувствовал, что в этом есть что-то странное, но когда Бай Чу произнес такие слова на фоне траура и плача десятков людей, его сердце на мгновение взволновалось и почувствовало вину, и он не стал размышлять об этом дальше.

Когда Гу Юнь насторожился, он сразу же отступил назад. В этот момент он услышал громкий рев. Все тело Бай Чу вздулось, его худое лицо стало круглым, кожа потрескалась. Маска из человеческой кожи упала с его лица.

"Маршал!"

Не раздумывая, солдат в тяжелой броне кинулся к Гу Юню, обнял его одной рукой, развернулся во время движения и закрыл его тремя слоями стальных пластин на спине...

Раздался громкий, оглушительный шум. "Бай Чу" взорвался, вокруг поднялась огромная тепловая волна. Тело юноши, стоявшего на коленях, разделилось на части. В ушах Гу Юня зазвенело, внезапно появилась резкая боль, его спина сильно ударилась о землю, перед глазами потемнело.

Глава 75 - Любовное письмо

Шэнь И, которому было приказано отрезать обратный путь, услышал громкий шум. Он оглянулся, едва не выплюнув легкие от испуга, инстинктивно желая в то же мгновение быть на месте взрыва.

Но генерал Шэнь, который много лет мотался по границе, в тот год уже не был энергичным ученым института Лин Шу. В состоянии шока, конь под ним только один раз тряхнул головой, Шэнь И уже пришел в себя и крепко потянул за поводья. Он мгновенно издал длинный, привлекающий внимание свист:

"Легкая кавалерия не впадайте в панику. Черные Орлы отправляйтесь разведать необычные передвижения противника, передайте мой приказ...".

Но он даже не успел закончить свои слова, как перед ним приземлился Черный Орел-разведчик:

"Докладываю! Маршал!"

"Помедленнее, маршал занят", — остановил его Шэнь И. —

"В чем дело? Сначала расскажи мне".

"Генерал Шэнь, после ухода шестнадцати стран Западного региона, они перестроились, собрали восемнадцать боевых колесниц, которые сохранились от разных стран. Они маршируют к нашей

базе, боюсь, что они намерены дать отпор..."

Шэнь И пробормотал: "Сколько там людей?"

"Не считая колесниц, наблюдая с неба, доспехи и конница насчитывают, по крайней мере, от двадцати до тридцати тысяч..."

"Генерал Шэнь!"

Личная охрана Гу Юня катилась и ползла к нему. Шэнь И резко повернул голову, едва не натянув шейные сухожилия, его кожа головы онемела и покалывала. Он не мог представить, что случится, если с Гу Юнем действительно произойдет несчастье. Как они смогут охранять двадцать семь перевалов у входа в Шелковый путь? Придется ли им снова отступать?

Солдат задыхался.

"Маршал приказал вам казнить захваченного ранее короля Гуйцзы на глазах у двух армий, а затем повесить его голову на флагшток, отрезав все пути к отступлению. Железный Батальон Сюань не оставит ни одного солдата для охраны города, напрямую отправив войска навстречу врагу!"

Шэнь И выслушал первую половину предложения. Его сердце, висевшее посередине, готовое вот-вот выскочить наружу, вернулось на свое место, и он с трудом выслушал вторую половину предложения. Нарушив привычку, он заставил нервного охранника повторить слова еще раз, и только после этого крикнул:

"Кхм, мятежники скоро не смогут бороться, как кузнечики в последний момент после сбора последнего урожая осени. Слушайте мои приказы и готовьтесь к войне!"

В момент взрыва Гу Юнь был защищен тяжелой броней.

Тело офицера в черных доспехах разделилось на месте. Гу Юнь на мгновение потерял сознание, выплюнул полный рот крови, одно ухо мгновенно оглохло.

Очнувшись, Гу Юнь не стал обращать внимания ни на что другое. Первой реакцией было то, что враг хотел воспользоваться этой возможностью, чтобы дать отпор. Западные регионы восставали дважды, их глубокая ненависть к Великой Лян не была чем-то, что можно было решить за одно или два поколения.

В настоящее время их подавлял Железный Батальон Сюань, растущий со стремительной скоростью, возможно, они наконец-то познали страх. Возможно, это будет их последний удар.

Хэ Жунхуэй был напуган до смерти, вытаскивая Гу Юня из-под тяжелой брони. Тело Гу Юня было пропитано кровью — здесь была своя и чужая. В эту секунду вся сила, накопленная в его теле, взорвалась. С сердцем, колеблющимся от бесчисленных мыслей, он схватил руку Хэ Жунхуэя и передал приказ казнить пленника и приготовиться к битве.

После этого он, казалось, сжег свои последние силы и прерывисто сказал:

"Связанные с этим военные ситуации теперь будет решать Шэнь... Цзи Пин, он будет временно командовать вместо меня, не позволяйте слухам вырваться наружу...".

Хэ Жунхуэй чуть не заплакал.

В ухе Гу Юня зашумело. На мгновение он ничего не мог расслышать. Естественно, он не мог воспринять скорбный звук, исходящий от других. Он только пробормотал:

"Остановите слухи... о том, что произошло сегодня, если кто-то осмелится проболтаться... хоть словом, будет наказан по военному закону... Иди в центр для раненых солдат и позови мисс Чэнь... уф...".

Как только Гу Юнь сказал это, в его груди появилась резкая боль — старые раны, очевидно, еще не успели затянуться, но уже появились новые. В поле его зрения появились черные пятна, но губы с запекшейся кровью все еще двигались:

"Нет, стой! Скажи посыльному, чтобы он убедился, что карета Янь Вана уехала, прежде чем приглашать госпожу Чэнь. Не говори ей о том, что здесь произошло, пригласи ее тайно, и обязательно..."

Он больше не мог продолжать говорить, рука, сжимавшая Хэ Жунхуэя бессильно упала. Хэ Жунхуэй был напуган до полусмерти. Шатаясь, он протянул руку, чтобы проверить дыхание, и почувствовал, что хотя оно и слабое, но, к счастью или к худшему, каким-то образом все еще сохраняется. Только теперь Хэ Жунхуэй задыхался. Он опустился и взял на руки потерявшего сознание Гу Юня.

Шэнь И издали переглянулся с красноглазым Хэ Жунхуэем, затем свистнул и злобно прорычал:

"Обезглавьте короля Гуйцзы, все братья, следуйте за мной, чтобы уничтожить мятежников!"

Силы коалиции в Западных регионах знали, что им не справиться с Железным Батальоном. Поспешно отступая, они придумали грозный план и организовали подрыв солдата-смертника, хорошо замаскированного, из Западных регионов.

В это время, услышав взрыв, они решили, что им все удалось, и планировали одним махом уничтожить перекресток Шелкового пути. Кто бы мог подумать, что, еще не дойдя до Шелкового пути, они уже столкнулись со всем Железным Батальоном, вылетевшим из своего улья.

Взрыв, казалось, полностью разозлил богов войны из черной стали, которых было несметное количество. Главнокомандующий Гуйцзы думал, что они смогут приветствовать возвращение своего короля, оттеснив Железный Батальон Сюань.

Неожиданно в этот момент, когда он поднял взгляд, он увидел голову короля, висящую высоко на флагштоке и развевающуюся вместе с флагом, похожим на узловатую насмешливую кисточку. Командир Гуйцзы издал "ах" и упал с лошади.

На лице генерала Железного Батальона Сюань была железная маска. Под тяжелыми доспехами из черного железа нельзя было разглядеть человека. Словно боясь, что враг не сможет увидеть, что висит на флаге, генерал замахал рукой на свирепом ветру.

Легкая кавалерия превратила Гэфэнжэнь в острое лезвие, перерезав веревку на флагштоке. Король Гуйцзы упал на землю. Полководец перекатился, держа голову короля, и с минуту широко раскрытыми глазами смотрел на лысую голову. Наконец, он не удержался и испустил крик перед двумя армиями.

Этот голос, казалось, служил сигналом в атаке Железного Батальона Сюань. В следующее мгновение тяжелые доспехи пришли в движение как единое целое. Командир, облаченный в легкие доспехи, сидя на спине лошади, поднял в руке Гэфэнжэнь и внезапно нанес удар по косой. Только после этого безмолвные двадцать тысяч черных воронов начали наступать, звуки криков и убийств были подавлены их грохочущими шагами.

Офицеры и солдаты Западного региона были в ужасе. Кроме Гу Юня, какой еще генерал в Железном батальоне мог осмелиться самовольно убить короля Гуйцзы?

Неужели Гу Юнь не умер?!

Глядя на эту ситуацию, они не только не смогли взорвать Гу Юня, но и разозлили Железный Батальон Сюань.

Этой ночью песчаное море окрасилось кровью. Черные тяжелые доспехи столкнулись с колесницами Западного региона, заставив врага отступить на двадцать миль от древнего Шелкового пути. Союзные войска Западного региона не смогли дать отпор и были снова рассеяны. Железный Батальон Сюань злобно преследовал их до самой территории Западных Регионов, уничтожив почти 10 000 врагов и не оставив в живых никого из знати Гуйцзы.

Чэнь Цинсюй только-только провела конвой Янь Вана с вестью о победе обратно в столицу. Не успела она прийти в себя от волнения и радости, которая довела ее до слез, как два Черных Орла полетели прямо в Северо-Западный центр раненых солдат:

"Госпожа Чэнь, маршал зовет вас".

Когда Гу Юнь снова очнулся, кто-то заставлял его открыть рот, чтобы принять лекарство.

Гу Юнь задыхался и чувствовал острую жгучую боль в сердце и легких, слезы почти готовы были вырваться наружу. Он все еще не до конца пришел в себя и смутно думал:

"Скоро ли придет смерть?"

Как только эта мысль промелькнула, Гу Юнь стиснул зубы.

"Нет", — подумал он, — "Цзялай все еще жив, Цзяннань все еще в осаде, я не могу умереть".

Этот порыв был подобен порции куриной крови, прямо влитой в его сердце. Гу Юнь вздрогнул, приходя в себя.

Шэнь И, который кормил его лекарством, не мог открыть его рот, даже когда он пытался сделать это до холодного пота. Вдруг он почувствовал, что челюсть Гу Юня расслабилась, и смог сам проглотить лекарство. Обрадованный, он непрерывно кричал:

"Цзы Си! Цзы Си, открой глаза и посмотри на меня".

Чэнь Цинсюй поспешно сказала: "Все в порядке, пока он приходит в себя и может выпить лекарство. Генерал Шэнь, не давите, вы его задушите. Поручите это мне!"

Гу Юнь не погиб от рук самоубийцы с Запада, кто бы мог подумать, что он попадет в ситуацию жизни и смерти из-за чаши лекарства этого Шэня. Где-то у него еще оставалось немного сил, и он изо всех сил пытался оттолкнуть этот источник опасности. Как только он пошевелился, вся палатка маршала вскипела. Группа больших и грубых мужчин закричала, торопливо подбегая, пытаясь помочь.

Чэнь Цинсюй не могла больше этого терпеть: "Хватит! Все убирайтесь!"

Гу Юнь остро почувствовал специфический аромат женщины. Он знал, что пришла Чэнь Цинсюй. Слегка повернув голову, он избежал поднесенной ко рту чаши с лекарством и с усилием открыл глаза.

Чэнь Цинсюй знала, что его беспокоит. Она быстро написала на его ладони слово за словом:

"Янь Ван вернулся в столицу. Он не знает".

Бледные губы Гу Юня слегка изогнулись. Казалось, это была улыбка, он неохотно выпил лекарство. Его дух снова воспрянул.

Органы Гу Юня были повреждены, в сочетании с рецидивом старых ран. В течение ночи у него неоднократно начиналась лихорадка. Четыре слова "смерть с вечным сожалением" поддерживали его, как большая скала.

На следующий день он смог подняться на ноги под изумленные взгляды окружающих. Выпив лекарство как воду, он созвал всех подчиненных ему генералов и выслушал все военные доклады.

Когда совещание закончилось, Чэнь Цинсюй принесла ему чашу с лекарством. Гу Юнь выпил его. Он гадал, было ли это вызвано сильным ударом по голове, или взрыв повредил его уши, но уши, которые всегда полагались на лекарства, не переставали звенеть. Поставив пустую чашу, Гу Юнь спросил в первой фразе:

"Когда Янь Ван ушел?"

Чэнь Цинсюй экономила слова, как золото: "В начале марта".

Гу Юнь вздохнул с облегчением — фронт Западного региона был под его контролем. Если Чан Гэн уехал, слова об этом деле никогда не дойдут до столицы.

До сих пор он был спокоен как в общественных, так и в частных делах, автоматически считая это дело ложной тревогой. Он посмеялся над Чэнь Цинсюй и сказал:

"В последнее время я был слишком нетерпелив и не обдумал все хорошенько, из-за чего стал посмешищем".

Но Чэнь Цинсюй не рассмеялась, а придвинула стул и села, казалось, готовая к долгой беседе:

"Маркиз, у меня есть несколько слов, которые я должна прояснить для вас".

Гу Юнь был ошеломлен.

Некоторые врачи были вспыльчивыми — стоило пациенту хоть немного не сотрудничать, как его тут же ругали. Другие врачи были из тех, кто разводит овец: кто обращается к ним, того лечат; если пациент не хочет лечиться, его не заставляют, он сам решает, хочет ли он умереть.

Чэнь Цинсюй, несомненно, принадлежала к последним. Независимо от того, носил ли Гу Юнь стальную пластину, чтобы идти на передовую, или многократно увеличивал дозу лекарств, она ничего не говорила, она редко когда показывала такой серьезный взгляд.

Гу Юнь: "Госпожа Чэнь, пожалуйста".

Чэнь Цинсюй: "На теле нет места, которое действует в одиночку, глаза и уши связаны с другими органами. Последствия яда маркиза, принятого в детстве, продолжаются до сих пор. Но в этой кампании вас постоянно ранили, затронули легкие, пять внутренних органов находились в состоянии волнения — поскольку хаос в Западных областях был подавлен, на мой взгляд, маршалу лучше воспользоваться возможностью сопровождения военнопленных и вернуться в столицу, чтобы отдохнуть один-два дня, иначе..."

Гу Юнь: "Иначе, однажды, даже панацея или эликсир, ничто уже не сможет меня вылечить, не так ли?"

На лице Чэнь Цинсюй не появилось никаких изменений. Она кивнула и сказала:

"Свое собственное тело марких должен понимать лучше всех".

Гу Юнь ответил "Мм". Долгое время он не произносил ни слова.

Когда людям было по двадцать и тридцать лет, было очень трудно ощутить чувство "старости" и "болезни", вызванное течением времени. Изредка бывали дни, когда они чувствовали себя некомфортно, но они не думали об этом в серьезном направлении, не было никаких настоящих ощущений.

Такие реплики, как "желаю тебе всего хорошего" и "береги себя", исходящие от других, по большей части напоминали ветер, пролетающий мимо ушей. Перед этим гнилым телом выстроилось слишком много всего: слава и богатство, верность и праведность, семья и долг... даже романтика, любовь и ненависть. Гу Юнь тоже не был исключением. До этого момента.

Он всегда думал, что его конечная цель — похоронить свои кости на границе, умерев за этот народ. Он считал себя горсткой фейерверков — взорвавшись, он, можно сказать, оставил за собой прославленное имя семьи Гу со всеми ее верными членами.

Но Чан Гэн внезапно возник из ниоткуда, сдвинув его установленную траекторию в сторону от первоначального направления. Он не мог удержаться от иллюзий, желая большего — например, чтобы после того, как нация подойдет к концу, оставалось еще несколько лет, когда он не болел, не страдал, чтобы сохранить их для Чан Гэна.

Если бы он умер раньше, и Чан Гэн в одиночку вынес бы злое проклятие варварской женщины, что бы он делал в будущем? Если однажды Кость Нечистоты вырвется наружу, если она действительно вырвется... кто будет заботиться о нем? Кто будет на его стороне?

Чэнь Цинсюй не умела говорить, она боялась, что ее неуклюжая речь не сможет убедить Гу Юня. Неожиданно Гу Юнь не стал дожидаться, пока она изложит свои мысли внутри, он вдруг сказал:

"Я знаю, спасибо, есть еще вещи, которые должны беспокоить госпожу Чэнь в будущем. Сейчас в этой ситуации отдых может быть невозможен, но пока мне не нужно входить во дворец, и нет чрезвычайной военной ситуации, я буду минимизировать использование этого лекарства, насколько смогу, хорошо?"

Чэнь Цинсюй была ошеломлена, она вдруг обнаружила, что Гу Юнь, казалось, изменился.

Три поколения Железного Батальона Сюань были преданы Гу Юню. Одно его предложение становилось приказом о запретах с абсолютной властью. Из-за того, что Гу Юнь блокировал новости, столица получила только известие о великой победе в Западном регионе.

Мастер Фэнхань плакал, слушая на трибуне. Вся страна кипела. Даже когда Гу Юнь позже написал письмо с просьбой о прощении, заявив, что он самовольно обезглавил короля Гуйцзы, это казалось пустяком. В любом случае, жесткие методы Гу Юня на поле боя не были чем-то, что появилось за день или два. Даже Ли Фэн чувствовал, что это было в его духе, как обычно.

Только Чан Гэн нахмурился, глядя на отчет, отправленный в военное ведомство — хотя он не мог объяснить, почему, у него было ощущение, что здесь скрыто что-то еще.

К сожалению, не дождавшись, пока он обдумает это, посланник Черного Орла передал еще одно письмо:

"Ваше Высочество, это личное письмо от маркиза для вас".

Последний раз Гу Юнь писал ему домой в течение двух лет, когда тот только что уехал на Шелковый путь. Всего их было два, одно из которых написал Шэнь И вместо него.

Чан Гэн сохранил первоклассный боевой навык самообладания, получил письмо и спокойно поблагодарил, с его губ сорвались учтивые слова, искренние и заботливые. Посланец Черного Орла, не видевший многого в этом мире, прослезился.

Желая отвесить глубокий поклон и дать клятву отплатить родине, он в ошеломленном состоянии был отправлен прочь.

Когда посланник ушел, Чан Гэн сразу же отпустил молодых евнухов, сопровождавших его с обеих сторон. Ему не терпелось открыть письмо. Он был рукастым по натуре, и его движение при открытии также было предельно осторожным.

Конверт не порвался ни на йоту, его можно было даже использовать повторно. Как только конверт был открыт, из него выпал маленький засушенный цветок абрикоса.

Гу Юнь был словно одержим Шэнь И, он говорил о всех больших и малых делах. У него был острый язык, и он описывал трусливое поведение коалиционной армии Западного Региона, не жалея деталей, и сцена, как враг обмочился от страха, словно возникла перед ним.

Если бы в военном ведомстве еще оставались люди, они бы испугались — кто когда-нибудь видел Янь Вана, так радостно смеющегося за столом, на котором, как горы, громоздились бумаги и отчеты?

В конце Гу Юнь снова написал: "На перекрестке есть несколько абрикосовых деревьев, пострадавших от пламени войны. Ствол дерева обгорел, даже большинство насекомых и муравьев не могли жить. Я думал, что они погибли. Но однажды, вернувшись в лагерь из патруля, я увидел, что эти мертвые деревья встретили весну, из ветки поднялась цветочная почка, которая расцвела за одну ночь. Это одновременно жалко и восхитительно. В армии полно тех, кто не умеет ценить красоту. Говорить о восхищении цветами — все равно что играть музыку для ушей вола, поэтому я поступил легкомысленно и сорвал цветок, чтобы пофлиртовать с тобой…"

Почерком, который мог передаваться из поколения в поколение, было написано предложение, Чан Гэн смутно понял, что оно гласило: "хотел бы я сам срезать несколько веток сливы в поместье маркиза ранней весной следующего года", но позже, возможно, он подумал, что было бы неудачно обсуждать будущее, он снова закрасил их и подписал свое имя.

Он не знал, было ли это намеренным или случайным. Ветка абрикоса оставила слабый отпечаток, пересекающий слово "Гу". При взгляде на букву, прижатую к цветочному знаку, можно было почувствовать исходящий от нее аромат, непревзойденная элегантность не поддавалась описанию.

Внешне Чан Гэн был спокоен, но его сердце сходило с ума.

Независимо от того, выглядели ли эти молодые господа из благородной семьи грубыми, безрассудными или беспечными, не было ни одного, кто не знал бы этих маленьких дразнящих трюков, у каждого из них было несколько в рукаве.

Чан Гэн не мог не вспомнить, как Гу Юнь переборщил с элегантностью. Вместо того чтобы ревновать к романтике и романам, которые могли случиться, а могли и не случиться, он почувствовал, что Гу Юнь был очень очарователен в таком виде.

Чан Гэн отпил чашку остывшего чая и три или четыре раза перечитал личное письмо от начала до конца, желая запечатлеть в памяти каждое слово, чтобы даже с закрытыми глазами можно было воссоздать содержание.

Только после этого он положил письмо и засушенные цветы в мешочек, держа их рядом с собой. Затем он написал на одной стороне бумаги слова "благородная семья" и слегка прикрыл глаза.

Слово "Янь Ван", сорвавшееся с губ, олицетворяло королевскую власть. В момент национального кризиса интересы благородной семьи и королевской семьи совпадали. Если он не будет вести себя неадекватно, то не найдется никого, кто был бы настолько слеп, чтобы выскочить и помешать ему.

Многие обеспеченные дворянские семьи с большим количеством свободных денег даже выразили большую поддержку билету Фэнхо. На этот раз, более или менее, немного их богатства было отдано... Но что будет дальше?

Как только пограничные войска начнут участвовать в войнах, это поглотит огромное количество военных расходов. Бесконечный поток беженцев все еще переправлялся через реку. Люди в Великой Лян были охвачены паникой, и у них больше не было сил заниматься торговлей. Количество золота и серебра, собранное в экстренном порядке билетами Фэнхо, скоро должно было подойти к концу. Двор никогда не мог жить на заемные деньги.

Реформирование системы сельскохозяйственных угодий, налоговой системы, гражданской и торговой системы было неизбежным. К чему бы ни прикоснулись, это должно было отразиться на костях и мышцах.

В это время все знатные семьи двора стали бы его врагами.

Теплое выражение лица Чан Гэна, на котором еще оставался намек на улыбку, стало холодным, он щелкнул кисточкой из волчьей шерсти и поставил крест на слове "благородная семья". Под лампой молодой принц выглядел очень красивым, но невероятно холодным.

Мастер Фэнхань, Гэ Пансяо, госпожа Чэнь... и даже Гу Юнь — все они думали, что человек, несущий балку, может аккуратно бросить ее после завершения строительства и просто уйти, взмахнув рукой. Но как это было возможно?

Слово "сила" всегда ставило в тупик во время опасности, две противоположные стороны не могли сосуществовать.

Глава 76 - Уклонение в сторону

[Примечание: Для большей точности Военное ведомство теперь будет называться Большим советом. Большой совет (буквально — Управление военных тайн, или Управление военно-политических дел) был важным директивным органом во времена династии Цин.]

Через несколько дней в столицу пришли новости о том, что страны Западного региона заключили перемирие. После того как Большой Совет доложил императору Лунаню, обсуждение продолжалось в течение дня, а затем маркиз Гу получил распоряжение.

Нужно было обеспечить две вещи:

Во-первых, повстанцы не должны иметь возможности взбаламутить воду через три-пять лет, чтобы пока страна разбирается с чужеземными захватчиками вовсю не полыхал задний двор.

Вторая задача — добыть пурпурное золото, чем больше, тем лучше. Опасность для казны на время снята, но проблема пурпурного золота еще не решена.

Другие крупные и мелкие вопросы маркиз Гу должен был решать по своему усмотрению.

Затем принц Янь Циньван отправился во дворец на прием к императору, предоставив Ли Фэну краткий отчет об этой фазе войны и результатах реализации билетов Фэнхо.

Когда Ли Фэн согнул пальцы, он был почти шокирован эффектом от билетов Фэнхо и не удержался от вопроса: "Небеса, почему же так много?"

"В этом нет ничего удивительного. При дворе есть бесчисленное множество людей, которые готовы отдать все свое богатство. В критический момент нет причин для самосохранения. Хорошо это или плохо, но они отдали часть своих сил".

Чан Гэн сначала не спеша польстил ему и сказал:

"Что касается людей, то есть такая поговорка: "Купцы покупают мех летом, шелк зимой, лодки в засуху и повозки в наводнение, ожидая дня, когда они смогут продать их с выгодой". Люди, которые могут стать гигантами, — это не мелкие бизнесмены, которые гоняются за маленькой прибылью под ногами".

Ли Фэн на мгновение задумался и спросил:

"По твоим словам, чего они хотят от меня?"

Чан Гэн ответил без колебаний: "Торговцы богаты, но им также нужно приходить и уходить под ветром и дождем. В какой-то степени они ничем не лучше крестьян, которым нужно задобрить лицо Бога, чтобы заработать на жизнь. Иногда из-за постановления суда их имущество может исчезнуть, или при встрече с бандитами во время деловых поездок их жизнь и жизнь их семей подвергнется опасности. Сейчас страна в беде, большие воротилы из торговой коалиции встали на сторону страны во главе с Ду Ванцянем, самым богатым человеком в Цзяннани. С одной стороны, это служение стране, с другой стороны, разве это не поиск поддержки у королевского брата?"

Ли Фэн выслушал много лести и не был так легко растроган. Он взирал на скрытый смысл лекции Янь Вана с безжизненным взглядом.

Чан Гэн тоже не стал долго тянуть с наживкой, а воспользовался случаем, чтобы надавить на него:

"В данный момент нужны деньги, двор также планирует выпустить вторую партию билетов Фэнхо. Мой брат, видишь ли... стоит ли нам дать этим главным торговцам немного соответствующей прибыли, чтобы побудить больше людей пожертвовать свои деньги?"

Ли Фэн молчал и смотрел на Чан Гэна с необычным выражением лица.

Иногда такие вещи, как "искренность", были эффективны только в течение определенного времени и истекали, не будучи востребованными. Например, когда столица была осаждена, император Лунань был полон горя, гнева и вины. Он желал попасть в мавзолей своего предшественника, и его решение передать трон Чан Гэну было искренним.

Но, возможно, именно сейчас, когда ситуация стабилизировалась, его мнение о Чан Гэне, которое медленно менялось с каждым днем, также было очень искренним.

Янь Ван Ли Мину было всего лишь около двадцати лет. Если бы он попал в обычную семью, то был бы еще молодым человеком, который только начал учиться управлять поместьем. Но за короткое время, всего за шесть месяцев, он в одиночку устранил опасность, грозившую Великой Лян. Сейчас, когда он спокойно стоял в павильоне, обладая необычайными талантами, зрелостью и стабильностью, он вызывал чувство... неописуемой зависти.

Представьте себе верховного правителя, который всего через несколько лет после вступления на престол столкнулся с двумя восстаниями, что вызвало раздражение, породившее странную историю "Восстания Северного лагеря", ставшую посмешищем для всего мира. Наконец, горы и реки были осквернены железными копытами иностранных государств, гражданское население повсеместно перемещалось... и все это, пройдя через низшую точку, начало медленно улучшаться после того, как Янь Ван вошел во дворец и взял под контроль Большой Совет — что бы чувствовал Ли Фэн внутри? Как историки оценят этот период истории через сто лет?

Ли Фэн совершенно не хотел этого знать.

Самое главное, Ли Мин — его четвертый брат, был еще так молод.

Сердце Ли Фэна было полно мрака, его отношение к нему также стало холодным. Он легкомысленно сказал:

"Нет такого места, которое не было бы частью империи, они — дети Великой Лян, служат стране и народу. Даже если это разрушит их собственность, разве это не часть их долга? Какую еще выгоду они надеются получить от меня? Разве это не то же самое, что покупать и продавать должности? Где бы тогда была справедливость?!"

Чан Гэн был очень хорош в наблюдении за словами и выражениями, встретившись с глазами Ли Фэна. Он сразу понял, откуда взялось неспровоцированное безразличие императора. Хотя в душе он усмехался, его лицо было шокировано и озадачено без малейшего намека на притворство:

"Императорский брат..."

Ли Фэн нетерпеливо прервал его: "Хорошо! Чтобы наградить понимающих праведных торговцев, пойди в Министерство жилищного строительства и Министерство обрядов, чтобы выработать правильную меру, только в пределах лимита, мы не можем наградить и избаловать их слишком сильно."

Чан Гэн на некоторое время сделал "подавленное" лицо, прежде чем неохотно сказал "Да".

Ли Фэн посмотрел на него и вдруг, казалось, непреднамеренно или намеренно сказал:

"Министр Вэй Шу уже в преклонном возрасте. Вчера вечером во время дождя, когда он рано встал и спешил ко двору, не обратив внимания, он упал и сломал ногу у себя дома. Его уже осматривал врач, но, похоже, дела у него не очень хорошо. Его семья подала мне прошение об отставке... таким образом, должность министра администрации должна будет стать вакантной. Ты возглавляешь Большой Совет, А-Мин, у тебя есть кого порекомендовать?"

Это предложение было не очень умной проверкой, но глупой — не значит неэффективной.

Для такого сомневающегося человека, как Ли Фэн, то ли Чан Гэн толкал свою лодку по течению реки, чтобы рекомендовать кого-то на свою сторону на должность, то ли он отвечал слишком осторожно, но и то, и другое было не тем, что Ли Фэн надеялся увидеть. В первом случае он был слишком амбициозен, а во втором — слишком озабочен расчетами. Чан Гэн сначала был ошеломлен, а затем инстинктивно проговорил:

"Что? Что-то случилось с мастером Вэем?"

Он выглядел так, будто действительно не знал об этом.

Выпалив эту фразу, Чан Гэн словно "только что пришел в себя" и обнаружил, что отвечает неправильно. Он нахмурился, долго размышлял и с тревогой вздохнул, обращаясь к императору Лунаню:

"Это... Императорский брат простите меня, ваш подданный в эти дни бегал по округе в поисках кусков золота и серебра, у меня действительно не было времени обратить внимание на что-то еще. Возможно, я еще не прочитал просьбу министра. Это... должность министра очень важна, ваш подданный в данный момент не мог бы придумать ни одной кандидатуры..."

Ли Фэн заподозрил, что тот намерен тянуть время: "Все в порядке, продолжай".

Чан Гэн протянул руку и нахмурил брови. Он сделал паузу и ответил:

"Таким образом, не лучше ли брату-императору провести публичную оценку при дворе, и найти талантливого человека?"

Ли Фэн: "..."

Ответ был действительно неожиданным. Ли Фэн был напуган необычными методами Янь Вана и почти пошел у него на поводу, заинтересованно спросив:

"Как должна происходить оценка?"

"Например, записывается резюме чиновника, его достижения, заслуги за годы работы и так далее", — Чан Гэн сделал паузу, изменив голос. "Также можно добавить, обладает ли этот человек критериями ответственности и праведности, например, купил ли он билет Фэнхо или нет. Говоря об этом, Ваш подданный вдруг вспомнил одну вещь: в будущем, для того чтобы билеты работали без сбоев, Королевский брат включит в критерии оценки то, сколько билетов есть у человека? Это ведь не считается покупкой и продажей должностей?"

Ли Фэн: "..."

Проговорив полдня, он снова был приведен в замешательство этим мудрым ребенком. Ли Фэн чувствовал, что если бы сейчас мог как-то вскрыть прекрасную голову Янь Вана, то его мозг внутри должен иметь форму золотого слитка. Император Лунань не знал, плакать ему или смеяться:

"Ты... такие возмутительные слова!"

Чан Гэн не мог позволить себе давить на него в этот раз, он понизил голос, чтобы извиниться, его лицо окрасилось оттенком печали, которую невозможно было скрыть.

После нескольких предложений разговора, которые не совсем соответствовали друг другу, мрачные сомнения Ли Фэна в его сердце уже рассеялись, и казалось, что цель Янь Вана действительно не в министре администрации.

"В любом случае, — подумал Ли Фэн, — можно сказать, что он сделал все, что мог".

Как только эта мысль прозвучала, его отношение к делу смягчилось, он махнул рукой Чан Гэну и сказал:

"Хорошо, ты сначала отдохни, дай мне еще раз все обдумать".

Чан Гэн ответил, отдал честь и удалился, зная в своем сердце, что он преодолел это испытание.

Однако, когда он уже собирался выйти из павильона, Ли Фэн внезапно остановил его.

"Подожди минутку, А-Мин, есть еще кое-что", — сказал Ли Фэн с мягким выражением лица, говоря тоном обсуждения семейных дел: "Теперь ты уже не маленький, нехорошо все время быть одному. В конце концов, пришло время завести семью".

Сердце Чан Гэна подпрыгнуло.

Ли Фэн ласково сказал:

"Старшей внучке великого ученого Фана семнадцать лет. Она в ожидании свадьбы. Я слышал, что эта дама давно пользуется доброй славой. Она из ученой семьи, должна быть хорошо образована. Ее происхождение не будет позором для тебя, можно сказать, что вы оба будете хорошей парой. Твоя старшая невестка слышала об этом, она с удовольствием поможет вам более или менее разобраться с этим делом. Я взял на себя ответственность задать тебе этот вопрос. Если тебе это нравится, Королевский брат выступит от твоего лица, как тебе это?"

Этот брак был не просто хорошим, а очень хорошим — хотя Фан Хун был ученым, занимавшим свой пост уже много лет, большинство важных членов двора по-прежнему желали поклоняться ему как учителю. Всего у него было три сына, каждый из которых имел хорошее образование, один из них только что занял пост министра жилищного строительства. Со времен правления Юань Хэ знатные семьи считали семью Фан своим лидером. Однако выражение лица Чан Гэна мгновенно стало неприглядным.

Ли Фэн поднял брови и спросил: "В чем дело?"

Чан Гэн поднял халат и опустился на колени. Его лицо было напряжено, но он ничего не сказал. Ли Фэн удивленно спросил: "Что ты делаешь?"

Чан Гэн продолжал молча стоять на коленях.

Каким бы дружелюбным и заботливым ни был Ли Фэн, он был императором. Когда он увидел его таким, его лицо тоже изменилось в худшую сторону.

"Если тебе что-то не нравится в их госпоже, можешь сказать это, ты — Янь Ван, кто может заставить тебя жениться? Для кого ты демонстрируешь такое лицо?"

"Ваш подданный не хочет", — Чан Гэн проявил величественную вежливость, его голос также стал другим: "Старшая невестка мне как мать, но драгоценная забота Ее Высочества императрицы оказалась напрасной для меня. Мой брат должен наказать меня".

Ли Фэн нахмурился и сказал: "В чем причина? Ты слышал, что в этой даме есть что-то нехорошее, или в твоем сердце был другой человек? Здесь нет посторонних, не стесняйся никого, ты можешь сказать это".

Глаза Чан Гэна обшаривали павильон, упрямо отказываясь говорить, его глаза были слегка красными.

Конечно, Ли Фэн не пытался найти хороший брак для Чан Гэна, он никогда бы не хотел видеть, как Фан и Янь Ван становятся семьей. На самом деле, он не закончил свой тест, но он не ожидал, что вызовет такие бурные эмоции у Янь Вана. В данный момент ему тоже стало любопытно.

Он подал знак слугам, находившимся внутри, выйти наружу и ждать дальнейших распоряжений.

В павильоне остались только два брата. Ли Фэн сказал:

"Теперь ты можешь говорить?"

Чан Гэн отвесил ему глубокий поклон, и, не говоря ни слова, медленно расстегнул воротник придворного наряда. Ли Фэн удивился и резко встал:

"Это..."

Грудь молодого Янь Вана была покрыта старыми шрамами. Самым ярким и пугающим из них глубокий след от ожога, расположенный очень близко к горлу, он был довольно тонкий, казалось, что его нанесли раскаленным огненным прутом.

"Королевский брат, пожалуйста, простите мою непочтительность".

Чан Гэн прошептал, его голос дрожал так, что было трудно расслышать.

Когда шок прошел, Ли Фэн сразу же осознал происходящее. После секундного недоумения он смягчил голос и спросил:

"Это сделала... варварская женщина?"

Чан Гэн побледнел и медленно натянул одежду.

Пальцы, натянувшие лук и пустившие стрелу в голову шпиона Дунъина, сильно дрожали. Он опустил глаза и прошептал:

"Хотя это поведение труса — презирать весь мир из-за вины одного человека, но..."

Он стиснул зубы, его голос непроизвольно сорвался, и он поклонился до земли:

"Госпожа семьи Фан благородна и имеет добрую славу, она заслуживает того, кто мог бы стать ей опорой на всю жизнь. У вашего брата трудный характер, я действительно не люблю быть рядом с другими. Вопрос о браке... Королевский брат, пожалуйста, никогда больше не упоминай об этом".

Ли Фэн удивленно сказал: "Что ты говоришь? Ты же принц, как может быть такое, что ты за всю свою жизнь ни разу не женишься?"

Чан Гэн сказал без выражения: "Тогда Ваше Величество может отнять мой королевский статус и позволить мне скитаться по миру Цзянху вместе с монахами?"

Ли Фэн: "..."

Хотя Янь Ван казался ярким, великодушным, знающим и разумным, но на самом деле он мог быть очень вспыльчивым. Более того, когда он устраивал скандал, он не поднимал бурю, а говорил лишь одно предложение:

"Я отказываюсь от своих обязанностей, найдите кого-нибудь другого по своему усмотрению".

Ли Фэн был бессилен перед ним, он мгновенно пришел в ярость и приказал Янь Вану убираться. Янь Ван не стал больше ничего говорить, а сразу же послушно удалился. Ожидавший слуга немедленно подбежал к нему и спросил:

"Ваше высочество, не хотите ли вы вернуться в Большой совет?"

Янь Ван редко возвращался домой и часто оставался в делах на срок от десяти дней до половины месяца. Он почти жил в Большом Совете. Чан Гэн на мгновение остановился, его внимание рассеялось, казалось, он стоял в оцепенении на одном месте. Слуга не осмеливался его потревожить, молча стоя с одной стороны.

"... Нет", — прошептал Чан Гэн. "Иду домой".

Старые шрамы на теле Чан Гэна, даже Гу Юнь никогда не видел их, он думал, что это период времени, который нельзя трогать. Но неожиданно сегодня это стало для него инструментом для того, чтобы потянуть время с Ли Фэном.

Карета с грохотом катилась по широкой и ухабистой дороге из голубого камня. Чан Гэн, закрывший глаза, чтобы отдохнуть, вдруг открыл их.

Однажды все это станет неуправляемым.

Однажды он станет еще более беспринципным, чем сейчас.

Но в душе он не чувствовал обиды, потому что шаг за шагом прокладывал свой собственный путь, давно все обдумав, и ему не о чем было жалеть.

Он никого не предупредил и ничего не стал есть, а пошел в несравненно аккуратную и простую спальню Гу Юня и лег, закрыв глаза, как будто аромат лекарства все еще был на одеяле.

Более чем через полмесяца, после многочисленных споров в суде, император Лунань наконец отклонил абсурдное предложение Янь Вана о том, что первые люди, купившие билеты Фэнхо, должны получить официальные должности и звания в соответствии с количеством потраченных денег.

Он лишь пообещал торговой группе, что как только ситуация в будущем станет стабильной, правительство проложит торговые пути в сопровождении военных, чтобы защитить их от воров и бандитов. В это время люди, купившие билеты Фэнхо, могли получить право на такие удобства. Для получения права на членство не требовалось платить.

А более чем через месяц вступил в силу закон, потрясший правительство и народ сверху донизу — билет Фэнхо был объявлен важным показателем при проверке чиновников. Лезвие ножа, которое никто не мог видеть в это время, медленно принимало свою форму.

Как только вышел этот указ, весь мир был потрясен. При дворе Великой Лян к чиновникам не относились несправедливо, зарплаты не были низкими. Однако человеческие отношения и расходы в чиновничьих кругах были также высоки. Особенно при правлении Юань Хэ, когда национальная мощь была беспрецедентно сильна под железной кровью императора У, и экстравагантная демонстрация стала в некотором роде тенденцией. В это время чиновников призывали покупать билеты Фэнхо, чтобы укрепить свое будущее.

Не является ли это поощрением коррупции и мошенничества?

Прошло всего несколько дней, а на границе уже узнали об этом.

"Цзы Си!"

Шэнь И бросил поводья в руки личного охранника и ворвался в шатер маршала. Он уже собирался заговорить, но когда увидел, что у Гу Юня на носу монокль, понял, что тот не принимал лекарств, и проглотил следующие слова.

Что касается Гу Юня, то он не знал, что произошло. Пока не будет необходимости видеться с посторонними, он будет принимать лекарство все реже и реже, словно намереваясь стать слепым и глухим человеком со спокойной душой. Шэнь И поднял руку.

Гу Юнь мгновенно сказал: "Нет необходимости, ты можешь сказать это, мне нужно практиковаться в чтении по губам".

Шэнь И вздохнул: Шэнь И вздохнул: "... Ты слышал об официальной реформе при дворе?"

Гу Юнь умел читать по губам, но все эти годы, когда он полагался на лекарства, а окружающие его люди заботились о нем на языке жестов, он немного заржавел, и ему пришлось привыкать медленно, он реагировал некоторое время, прежде чем понял, что имеет в виду Шэнь И. Гу Юнь медленно нахмурил брови и медленно кивнул.

"Что, черт возьми, происходит с Его Высочеством королем Янем? Не боится ли он того, что люди потом скажут, что он — порождение коррупционеров и подхалимов? Даже если это временное решение, как насчет будущего? Самое главное, что правительство должно заботиться обо всех людях в мире. Ты сказал, что он возглавляет военное ведомство, а большим деревьям легко завидовать".

Слова Шэнь И были полны беспокойства, и когда он волновался, его рот был быстрым, как цыпленок, клевавший рис, прыгая вверх и вниз, от чего у Гу Юня закружилась голова — он не "понял" большую часть, но он понял последнее предложение.

Шэнь И: "Как он планирует закончить свою жизнь в будущем?"

Гу Юнь замолчал.

Шэнь И: "Цзы Си, скажи что-нибудь".

"Мы не можем продолжать борьбу".

Гу Юнь ответил совершенно не по существу.

Шэнь И: "..."

Он протяжно вздохнул, подозревая, что Гу Юнь не "услышал" его слов, и пробормотал:

"Тренировка чтения по губам, твою мать, это больше похоже, что я тут рот свой тренируюсь, распинаясь по чем зря".

Шэнь И уже собирался обменяться сообщениями иначе, когда Гу Юнь взял себя в руки и сказал:

"Ранее я вел себя легкомысленно и был неоправданно храбрым, я заслужил попасть в ловушку врага, чтобы меня подорвали… я много думал об этом и понял, люди Цзялай Инхо — это не кучка обезьян, и нас определенно ожидают тяжелые бои. Но сейчас мы не готовы к ним, нам придется усердно планировать и готовиться".

Шэнь И: "Ты собираешься…"

Гу Юнь сказал тихо: "К этому моменту я понял, что устал вертеться по велению двора, пора сделать перерыв".

Глава 77 - Дурной сон

В начале лета восьмого года императора Лунань Западные регионы больше не могли выдерживать противостояние Великой Лян. Они собрали остатки своей армии, отступили и объединились, чтобы отправить письмо о капитуляции к себе на родину.

У входа на Шелковый путь представители Западных стран во второй раз начали переговоры с Великой Лян и были вынуждены уступать.

Гу Юнь был слишком ленив чтобы смотреть на побежденных генералов, и назначил Шэнь И своим единственным представителем.

Генерал Шэнь явился с суровыми требованиями от имени Поднебесной, первое - попросить большую сумму золота и серебра. Во-вторых, построить гарнизоны Великой Лян в западных странах для наблюдения за зависимыми странами.

Начиная с этого момента, кроме Лоулань, которая осталась в статусе союзника, другим зависимым странам не разрешалось иметь ни одной машины и тяжелой брони, включая легкие доспехи - все они должны быть уничтожены.

Наконец, Великая Лян потребовала, чтобы зависимые страны ежегодно выплачивали дань в размере более 70% от Цзылюцзинь.

Даже Шэнь И почувствовал, что у него болят зубы, когда заранее пробежал глазами требования. Это было похоже на скрежет костей. Представители покоренных стран оплакивали своих детей и грядущие поколения.

Когда первые переговоры провалились, Гу Юнь на следующий день атаковал сдавшиеся казармы войск Западного региона ночью с 300 единицами тяжелой бронетехники. Мощные залпы окрасили небеса в алое зарево.

Маркиз Гу сам выполнил за побежденных основное содержание второго требования договора, публично заявил, что все равно, согласятся они на два других или нет, и тут же повел людей на резню города.

Резня была вредна для доброй воли небес. Как правило, так поступали только северные варвары. В армии Великой Лян такой обычай был редкостью.

Однако люди в Западном регионе беспокоились, что Гу Юнь будет мстить им за бомбу, они подозревали, что он может сделать все, что угодно в гневе.

Если поначалу они оставались упрямыми, то когда Гу Юнь приказал людям открыть ворота, представители коалиционных сил за столом переговоров окончательно запаниковали.

После нескольких неудачных переговоров, через три дня был подписан "Новый договор Лоуланя". Под контролем тяжелых войск Гу Юня эти страны сначала быстро очистили свои военные объекты, затем мучительно собирали Цзылюцзинь, который не использовался в течение года после раскопок.

В конце мая Гу Юнь и Шэнь И тайно сопроводили Цзылюцзинь обратно в столицу из западных регионов.

Проливной дождь омывал улицы и переулки столицы, и по всем улицам падали обрывки цветов.

Реформа чиновничьей системы была настолько популярна, что хаос, который, как все представляли, должен был появиться, чудесным образом не наступил.

Прежде всего, благородные семьи не были глупы. Даже если они были недовольны тем, что Янь Ван меняет способы выколачивания денег из их карманов, они знали, что по сравнению с ними самими, бедные студенты, которые пришли с императорских экзаменов и не могли собрать пару-другую серебрушек, даже если бы искали их по всему телу, и ненавидели эту политику больше всего.

Они ни за что не стали бы делать шаг вперед ради других. Поэтому сначала все эти люди спрятались и приготовились смотреть спектакль.

Неожиданно, но это было действительно странно, за исключением нескольких упрямых старых конфуцианцев, которые встали и сказали несколько слов "недостойно" или "неуважительно", кроме всего прочего, поверхность воды была спокойной, даже капли не появилось в центре площади.

Чан Гэн сначала написал бумагу, чтобы убедить императора, и представил Ли Фэну свое долгосрочное видение билета Фэнхо. Он подробно расписал все сверху донизу, умело скрывая и преувеличивая одновременно.

В итоге он представил большой пирог для императора. Со временем - билет Фэнхо был внедрен повсеместно, что могло собрать все народное золото и серебро в государственную казну.

Продажа и покупка осуществлялись бы только по билетам, а сумма билетов определялась бы судом по мере необходимости. Больше не было бы ситуации, когда частное золото и серебро пылилось бы в хранилище, а в казне не было бы денег, которые можно было бы использовать во время бедствия страны.

Раньше Ли Фэн считал, что некоторые идеи Янь Вана были слишком девиантными и неуважительными. Теперь он понял, что этот человек не только не уважал его, но и просто хотел наступить на слово "уважение" под его ногами.

В прошлом был император Ши, который взял в руки оружие страны, чтобы отлить статую. Сегодня был Янь Ван, который собрал все богатства мира в одном месте.

Однако эта идея была слишком заманчивой. После того, как Ли Фэн лучше понял концепцию "использования нескольких бумажек вместо золота и серебра при покупке и продаже", он, с одной стороны, почувствовал смутное беспокойство, а с другой стороны, не смог устоять перед искушением.

В течение нескольких дней он еще колебался, как полагается. Затем он наконец приказал Чан Гэну приступить к работе над проектом, но неоднократно предупреждал, что средства не могут быть слишком радикальными, особенно для тех восходящих молодых студентов, которые происходят из бедных семей, что не должен "спешить".

Чего не знал император Ли Фэн, так это того, что еще в то время, когда Янь Ван написал требование об изменении официальной системы, самый богатый человек в Цзяннани приехал в столицу с тринадцатью гигантами со всей страны и пригласил гостей в маленький ресторанчик, где эмблема Линь Юаня выбрала своего хозяина.

Маленький ресторанчик был обшарпанным и неуютным. В последние несколько лет он был растоптан славой старой башни Ци Юань, как светлячок под луной, и плохо видящий человек не смог бы его найти.

Но в этот раз ему очень повезло, что он уцелел в разрушенной столице. В начале года он отдохнул и официально открыла свои двери для посетителей. К первоначальному двухэтажному зданию были надстроены два этажа. Разбитые кирпичи и черепица были полностью обновлены, а название было изменено на "Башня Ваньнань*", вызывая скорбь о половине страны, попавшей в руки врага. Оно очень хорошо вписывалось в обстановку. Мало кто знал, что этот полуразрушенный ресторан принадлежал Ду Ванцюаню.

[*Ваньнань означает "смотреть на юг" Как можно вспомнить, Цзяннань, находящаяся на юге, была оккупирована западными людьми.]

Первые переговоры между двумя сторонами были очень неудачными. Ученые были сдержанными и благородными. Они уже много лет находились в среде чиновников. Они не желали иметь дело с этими людьми, от которых пахнет деньгами, они в основном приходили только для того, чтобы поразвлечься.

Кто бы мог подумать, что после общения, только тогда они поймут, что Ду Ванцюань не простой человек.

Ду Ванцюань лично плавал в Западный океан и видел реальный мир. Его характер, мысли и манера говорить отличались от обычных бизнесменов. Его острый язык мог оживить мертвого. Вместе со спокойным управлением Цзян Чуна многие люди вскоре передумают.

Подождав, пока новая система официального управления постепенно внедрится, Ду Ванцюань и его коллеги посетили самую большую личную комнату в башне Ваньнань, угостив вторым банкетом восемь важных министров двора во главе с Цзян Чуном. Все они не имели поддержку при дворе, стали чиновниками через императорский экзамен и начинали с нуля.

Эта беседа продолжалась более четырех часов. Когда луна уже висела высоко в небе, Цзян Чун, исполнявший обязанности главы, наконец поднял свой кубок, чтобы закончить заседание.

Цзян Чун поднялся и огляделся. Многие люди выпили слишком много.

"На сегодня мы сыты, все устали, не буду портить настроение. С этим кубком вина давайте выпьем и разойдемся".

Цзян Чун сказал:

"Пока мы должны сражаться в этой битве, реализация билета Фэнхо - это то, что рано или поздно произойдет, вы, господа, преданы стране..."

Сказав это, Цзян Чун оставил вторую половину предложения пустой, молча выпив кубок вина. Следующую часть все присутствующие уже могли понять.

Преданный стране, но, пожалуйста, подумай и о своем собственном благополучии.

В течение многих лет крупные купцы не имели возможности внести свой вклад в судебные дела, поэтому бизнесмены, которые хотели иметь своего представителя, официально заключили союз с группой бесправных и незапятнанных гражданских чиновников.

Ду Ванцюань отослал одну за другой полные комнаты чиновников и бизнесменов, а затем вернулся в башню Ваньнань один. Он подошел к личной комнате, расположенной рядом с той, что была только что.

Внутри не было слуг, и свет не горел. Над головой висела лишь тусклая паровая лампа. На столе стояли два кувшина рисового вина, миска каши и блюдо с овощами. Полмиски каши было уже съедено, осталось три части вина. К блюдам лишь слегка прикоснулись, но палочки уже были отложены.

Ду Ван Цянь уже не обладал той изысканной внешностью, которая была у него только что, он почтительно подошел, чтобы оказать любезность:

"Ваше Высочество Янь Ван".

Чан Гэн вежливо кивнул: "Господин Ду".

Ду Ванцюань посмотрел на водянистую кашу и блюда на столе, он поспешно сказал:

"Я восхищен тем, что Ваше Высочество обычно предпочитает экономить, но эта башня Ваньнань - наша собственность. Почему бы нам не заказать что-нибудь вкусненькое? Скоро лето, я прикажу им приготовить несколько освежающих блюд, полезных для здоровья".

"В этом нет необходимости, достаточно лишь утолить голод", - Чан Гэн махнул рукой и сказал: "Сегодняшние дела полностью зависят от господина Ду, я вас побеспокоил".

Ду Ванцюань быстро сказал, что не смеет. Увидев, что Чан Гэн встал, чтобы уйти, он милостиво поднял зонтик сбоку:

"Карета готова на заднем дворе. Ваше Высочество, пожалуйста, пройдите сюда".

Если в начале, когда Ляо Жань инициировал передачу эмблемы Линь Юаня, самым неохотным человеком был, несомненно, Ду Ванцюань, который в ранние годы заработал свое состояние, полагаясь на силу павильона Линь Юаня.

Зарабатывая на семейном бизнесе, Ду Ванцюань никак не мог признать, насколько полезным был павильон Линь Юаня. В то время, когда ему предложили посвятить все свои жизненные труды человеку, с которым он никогда раньше не встречался, любой бы, естественно, отказался.

Но после полугода, проведенного с Янь Ваном, тот, кто, несомненно, желал служить ему больше всех, был Ду Ванцюань.

Ду "Бог Богатства" много лет путешествовал по югу и северу, его знания и опыт были выше, чем у обычных людей. Он смутно чувствовал, что Чан Гэн действительно спасает страну от опасности, но даже более того, казалось, что он прокладывает путь к чему-то новому.

Ду Ванцюань испытывал несказанное волнение: ветреная и бурная дорога Великой Лян поднялась к процветанию в правление императора У-Ди, достигла пика, затем пошла на спад в правление императора Юань Хэ, и подошла к концу при императоре Лунане. Сейчас она действительно собиралась вступить в новый поворотный момент.

И он смог сесть на эту лодку просто благодаря одной деревянной эмблеме.

Чан Гэн только что подошел к двери, когда он случайно коснулся своей талии, его шаги остановились. Ду Ванцюань уловил это и спросил:

"Что ищет Ваше Высочество?"

"Ничего", - рассеянно ответил Чан Гэн. "Благовония закончились".

В эти дни он должен быть внимателен на всех фронтах. Успокоительное было израсходовано слишком быстро, он не успел создать новый сбор.

Чан Гэн вздохнул и рассмеялся перед Ду Ванцюанем.

"Все в порядке, господин Ду, нет необходимости провожать меня, пожалуйста, отправьте сообщение господину Фэн Хану. То, на что он всегда надеялся, однажды сбудется".

Его терпимость к алкоголю была не очень хорошей - со статусом принца, обычно, независимо от случая, ни у одного дурака не хватало смелости напоить его, хотя из-за его природного самоконтроля, Чан Гэн никогда не был полностью пьян, но судя по головной боли, которая возникала всего от двух-трех чашек, возможно, его терпимость действительно была не очень хорошей.

Обычно Чан Гэн не притрагивался даже к капле вина, но сегодня, поскольку он подслушивал уже более четырех часов, он был действительно слишком измотан, и люди принесли два кувшина рисового вина, чтобы немного подбодрить его. Кто бы мог подумать, что эта порция алкоголя не только не поможет заснуть, но и затруднит его ночной сон.

Чан Гэн долго ворочался в постели, но только когда наступил почти четвертый час, он задремал. Полусонно и полубодрствуя, он услышал, как кто-то вошел в дверь.

Он перевернулся, проснулся, поднял руку и включил маленькую паровую лампу, висевшую над кроватью. Ему стало интересно, связано ли это с сырой и дождливой погодой, установившейся в столице в эти дни, или же в комнате давно никто не жил, в результате чего паровая лампа то вспыхивала, то снова гасла.

Посетитель сел на одну сторону кровати и рассмеялся:

"Что ты делаешь в моей кровати?"

Чан Гэн был удивлен. Его глаза привыкли к темноте. При небольшом свете он увидел, что Гу Юнь вернулся. Он поспешно спросил:

"Разве ты не говорил, что возвращение в столицу займет еще два дня? Как же ты так быстро приехал?"

Гу Юнь небрежно распрямил спину и откинулся в сторону.

"Я соскучился по тебе. Я приказал своему коню вернуться раньше".

Когда они прощались в последний раз, был Новый год. Зима сменилась весной в мгновение ока. Сейчас уже было лето, и они не виделись полгода. Хотя Гу Юнь часто помещал "личные вещи" в своих военных отчетах и посылал письма каждый раз, но разве могут чернила и бумага сравниться с реальным человеком во плоти?

Чан Гэн невероятно скучал по нему, он бросился к нему, желая обнять.

Гу Юнь, однако, откинулся назад и легко увернулся от его руки. Он упал, как лист бумаги, на окно. Дождь на улице прекратился. Лунный свет тихо лился из окна в комнату. Гу Юнь стоял спиной к свету. Чан Гэн увидел, что на нем легкие доспехи, которые не снимались тысячи лет.

"Почему ты сразу же, как только мы встретились, стал распускать свои руки?"

Гу Юнь напутствовал: "Я здесь только для того, чтобы навестить тебя".

Чан Гэн не знал, плакать или смеяться над первой половиной фразы. Негодяй пожаловался первым, но кто тут на самом деле любит распускать руки? Но когда он услышал вторую половину фразы, его улыбка внезапно утихла, он смутно почувствовал, что что-то не так:

"Цзы Си, в чем дело?"

Гу Юнь молчал, только смотрел на него.

Два человека - один стоял, другой сидел - некоторое время молча смотрели друг на друга, но это было похоже на прощание без будущего воссоединения.

Сердце Чан Гэна без всякой причины бешено заколотилось, да так сильно, что его грудь с трудом вмещала все остальное, даже дышать было невозможно. Не в силах больше терпеть, он поднялся и пошел к Гу Юню, от кровати до маленького окна было всего четыре или пять шагов, но он, казалось, не мог до него дотянуться.

Как только он немного продвинулся вперед, Гу Юнь сделал шаг назад.

Повернувшись и схватив стоявшую у кровати паровую лампу, Чан Гэн стал бешено крутить ее. Паровая лампа издала несколько громких искрящихся звуков. Внезапно комната запылала. Чан Гэн с тревогой повернулся к Гу Юню, не обращая внимания на яркий свет.

Однако он увидел, что лицо мужчины, стоявшего у окна, было белым, как бумага, с серым оттенком человека, который был уже мертв, две линии крови стекали по уголкам его рта, а под глазом красовался след.

Паровая лампа снова погасла. Гу Юнь слабо вздохнул:

"Я не могу находиться на свету. Зачем ты его включаешь? Чан Гэн, я уже ухожу".

Что значит "не могу находиться на свету"?

Чан Гэн чуть не сошел с ума. Он вскочил и отчаянно схватился за него, но поймал лишь холодную, колючую броню.

Чан Гэн закричал хриплым голосом:

"Стой, куда ты хочешь идти? Гу Цзы Си!"

"Я иду, куда должен".

Голос Гу Юня принес немного холода.

"Твои крылья выросли, обманывая павильон Линь Юань, чтобы захватить нацию семьи Ли. Все талантливые личности в мире подвластны тебе. Насколько далеко идут твои планы? Ли Фэн умрет в твоих руках, не так ли? Мне нет смысла оставаться здесь дольше. Я здесь, чтобы попрощаться".

Чан Гэн в панике сказал: "Нет, подожди, я не...".

Он интуитивно хотел опровергнуть, что он не такой человек, но когда слова подходили к его губам, он не мог их произнести. В замешательстве он почувствовал, что действительно сделал то, что сказал Гу Юнь.

Гу Юнь холодно сказал:

"Бывший император доверил мне забрать тебя из города Яньхуэй и заботиться о тебе до совершеннолетия. Даже если ты не станешь столпом мира, я, по крайней мере, надеялся, что ты станешь человеком с хорошим нравом, благородным и праведным. Но что же ты наделал?"

В ночи раннего лета Чан Гэн вдруг почувствовал небывалый холод.

"Я заботился о тебе, пока ты не вырос, согласно желанию моего предка, но я не знал, что ты был волком Чжуншань*, которого я вырастил".

Гу Юнь вздохнул:

"Прошло двести лет с момента основания Великой Лян императором Тайцзуном. Я думал, что страна может просуществовать тысячи поколений. Кто знал, что Нефритовая Печать Нации была уничтожена в нашем поколении..."

[*этот термин использовался для обозначения того, кто предал тех, кто ему помогал.]

Чан Гэн хотел сильно схватить его или громко закричать. Однако все его тело словно застыло на месте, и он мог только смотреть на Гу Юня, который слегка повернулся и бросил фразу:

"Теперь этот Гу отправится в подземный мир просить прощения, нам больше не нужно видеться".

Затем он прошел сквозь стену и исчез в пустоте. Открытое окно было пустым. Органы Чан Гэна были сожжены. Он проснулся с громким криком. Его сердце билось как гром.

Медленно выдохнув скопившееся внутри дыхание, только тогда он пришел в себя и понял, что это был всего лишь кошмар, такой же яркий, как и реальность.

Он не знал, было ли это следствием алкоголя или чего-то другого. Головная боль накатывала волнами, конечности были измождены и дрожали, он был еще более уставшим после ночного сна.

Через мгновение Чан Гэн заставил себя успокоиться, он планировал встать и выпить воды, а затем закрыть глаза и немного отдохнуть. Неожиданно, как только он поднялся, он вдруг увидел темную тень на деревянном стуле у окна. Посетитель дышал очень тихо, было очевидно, что это профессионал, поэтому Чан Гэн из-за шума своего сердца на мгновение не заметил его.

Он инстинктивно крикнул: "Кто это?"

Мужчина негромко рассмеялся и ответил:

"Что ты делаешь в моей постели?"

Ничто не было более пугающим, чем повторившийся вопрос. Чан Гэн еще не до конца очнулся от кошмара. Его колени мгновенно ослабли, и он упал прямо на кровать.

Старая кровать Гу Юня была жесткой везде, от доски до подушки. Это столкновение не было мелочью. Голова осторожного и спокойного Янь Вана была почти разбита подушкой.

Гу Юнь был потрясен и быстро бросился к кровати, чтобы помочь ему подняться.

Два дня назад он оставил Шэнь И и группу личных охранников и поспешил обратно. Он планировал отдохнуть одну ночь, а завтра утром напугать Чан Гэна. Кто бы мог подумать, что когда он вошел, то обнаружил, что кровать уже кем-то занята.

От мисс Чэнь он узнал, что Чан Гэн плохо отдыхает. Ему было трудно заснуть, и даже после того, как он заснул, его легко было потревожить, поэтому у него не хватало духу разбудить его.

"Где ты ударился? О нет, дай подумать", - неосознанно сказал Гу Юнь, - "Хотя твое поведение голубя, занявшего гнездо сороки, очень плохо, но я еще ничего не сказал. Почему ты ведешь себя так, будто увидел привидение? Признайся, какие недобрые дела ты совершил за моей спиной?"

Чан Гэн схватил его за запястье дрожащей рукой. На этот раз он ухватился за теплое тело человека, и это немного успокоило его.

Гу Юнь обнаружил, что настроение Чан Гэна было немного нестабильным, он хотел разрядить атмосферу, немного поболтав:

"Почему ты не спросил, почему я вернулся на два дня раньше?

Лицо Чан Гэна изменилось. Вороний рот Гу Юня продолжал говорить:

"Я скучал по тебе. Я приказал своему коню..."

Чан Гэн резко закричал: "Прошу тебя замолчи!"

Его голос был слишком жалким, Гу Юнь сделал паузу, затем осторожно спросил:

"Чан Гэн, что случилось?"

Пока он говорил, он искал паровую лампу в конце кровати. Но неожиданно, с таким легким поворотом, паровая лампа два раза беспорядочно сверкнула, а затем наступила тишина. Она полностью разбилась.

В одно мгновение реальность и кошмар наложились друг на друга по невероятному совпадению. Чан Гэн издал хриплый, тихий крик.

Неясная боль из конечностей хлынула в его сердце, как приливная волна, превратившись в сто восемьдесят тысяч ужасных иллюзий, открывших огромную окровавленную пасть и проглотивших его одним глотком.

Глава 78 - Беспокойство и ужас

По правде говоря, Гу Юнь и раньше был свидетелем атаки Кости Нечисти, но тогда он все еще оставался в неведении. Так получилось, что то, что произошло тогда с Чан Гэном, было не очень серьезным, поэтому он всегда принимал это за неудачный опыт. Он никогда раньше не сталкивался с подобной сценой.

Чан Гэн сгорбился, его мышцы напряглись, как железо, и вскоре он сильно задрожал, как будто испытывал сильную боль. Кроме того, он обладал поразительной силой, рука Гу Юня соскользнула и не смогла удержать его.

Чан Гэн яростно сбросил его руку. Его пальцы, словно когти орла, сильно царапали себя. Гу Юнь не мог спокойно смотреть, как он причиняет себе боль. Он потянулся и схватил его за руку:

"Чан Гэн!"

Его голос, казалось, принес Чан Гэну проблеск ясности, но он смог остановить его лишь на мгновение.

Паровая лампа, висевшая у изголовья кровати, в ключевой момент погасла со скрипом, а затем, наконец, медленно зажглась снова. Свет был тусклым и нестабильным, освещая кроваво-красные глаза Чан Гэна.

Гу Юнь был потрясен, увидев, что лицо и губы Чан Гэна были бледными, как будто кровь во всем его теле сконцентрировалась в этих глазах, а в изначально обычных глазах смутно виднелся двойной зрачок.

Он действительно походил на статую легендарного злого бога.

Гу Юнь услышал об "Уэргу" из уст госпожи Чэнь. В то время он чувствовал лишь душевную боль. В некоторые детали он не мог поверить из-за невозможности их представить.

До сих пор.

Холодный воздух поднялся вверх по его позвоночнику, пара глаз без эмоций, но с кровавой яростью, заставила опытного генерала почувствовать холод во всем теле.

Они смотрели друг на друга. Гу Юню вдруг показалось, что он столкнулся с дикими животными в пустыне. На мгновение он не посмел отвести взгляд, медленно вытянул руку и попытался дотянуться до Чан Гэна.

Чан Гэн не прятался. Даже в тот момент, когда теплая ладонь коснулась его лица, он даже слегка опустил голову и равнодушно потерся о руку.

Гу Юнь спросил низким, испуганным голосом:

"Ты еще знаешь, кто я?"

Чан Гэн опустил ресницы, гуще, чем у обычного жителя Центральной равнины, и издал низкий возглас: "Цзи Си".

Хорошо, что он все еще мог узнавать тех, кого знал. Гу Юнь почувствовал облегчение от того, что тот не обратил внимания на необычный тон его голоса. Но он почувствовал облегчение слишком рано. Не дожидаясь, пока он выдохнет, Чан Гэн неожиданно протянул руку, желая задушить его:

"Не отпущу тебя!"

Гу Юнь: "..."

Горло было критической точкой тела. Гу Юнь инстинктивно отклонился назад и оттолкнул холодную руку. Чан Гэн схватил его за запястье и безжалостно скрутил. Гу Юню пришлось согнуть пальцы и коснуться онемевшей вены между локтями.

В очень узком пространстве они вдвоем обменялись несколькими движениями. Этот безумец уже был искусен в боевых искусствах. В это время, опираясь на бесконечную силу злого бога, нанося удары направо и налево, Гу Юнь, боявшийся случайно задеть его, обливался потом. Он сердито выругался:

"Черт возьми, я только что вернулся, куда мне идти?"

Когда Чан Гэн остановился, рука Гу Юня, лежащая на его шее, осторожно коснулась его подбородка тыльной стороной ладони:

"Проснись!"

Этого прикосновения могло быть недостаточно. Это не только не разбудило его, но глаза Чан Гэна, из которых, казалось, капала кровь, внезапно прищурились, а затем, как разъяренный молодой леопард, он повернулся и укусил Гу Юня за руку.

Гу Юнь: "..."

Если бы он знал, что это произойдет, то должен был просто дать ему пощечину!

Гу Юнь шипел, уголки его глаз яростно подрагивали, его жизнь была изрублена, разбомблена, но чтобы его ненавидели до такой степени, что проглотили заживо и укусили, это было впервые, он действительно хотел выбить этому безумцу несколько передних зубов.

Однако его рука долгое время оставалась неподвижной, но в конце концов он не смог этого сделать. Мгновение спустя Гу Юнь медленно расслабил мышцы на руке. Он ущипнул Чан Гэна за шею и прошептал:

"Сдирать кожу и есть плоть — насколько все плохо, настолько ли ты меня ненавидишь?"

Это замечание, казалось, задело нервы Чан Гэна, его глаза слегка моргнули, а затем без предупреждения потекли две дорожки слез.

Чан Гэн не издал ни звука, только кусал руку Гу Юня и тихо проливал слезы, слезы, казалось, разбавляли ужасающую ауру кровопролития в его глазах. После долгого времени зубы Чан Гэна были слегка разжаты.

Гу Юнь попытался отдернуть окровавленную руку, взглянув на нее, он выругался:

"Ты ублюдок".

Несмотря на это, он все равно притянул его к себе, протянул руку, чтобы вытереть слезы на глазах Чан Гэна, и снова и снова похлопывал его по спине.

Чан Гэн лежал на его груди, и ему потребовалось полчаса, чтобы постепенно прийти в себя после помешательства. Казалось, что весь человек только что пробудился от долгого сна. Некоторое время он был в растерянности, и только теперь беспорядочные воспоминания постепенно возвращались.

Когда он вспомнил, что только что сделал, волосы Чан Гэна встали дыбом. Если раньше он был похож на грязевую массу, то теперь он внезапно застыл. Гу Юнь знал, что он вернулся в нормальное состояние.

"Проснулся?"

Гу Юнь толкнул его жестким плечом под видом спокойствия, слегка пошевелив им, он протянул руку и спросил, "Сколько?"

Сердце Чан Гэна было в смятении, он не осмеливался смотреть на него. Когда он посмотрел вниз на истерзанную руку Гу Юня, выражение его лица стало еще более неприглядным.

Он держал ее обеими руками, его губы дрожали и не могли произнести ни слова.

"А, собака укусила". Гу Юнь небрежно посмотрел на него, затем пожаловался: "Зубы у этой собаки довольно острые".

Чан Гэн, слегка пошатываясь, встал, нашел тонкую шелковую ткань и чистую воду, склонил голову и вытер раны. Его тело, казалось, только что было опустошено, даже душа отсутствовала, выглядя неописуемо жалким.

Но для Гу Юня, человека с естественным чрезмерным желанием защищать, судя по тому, что предстало его глазам, он, скорее всего, был тронут "хрупкостью", даже красота должна была стоять на втором месте. Его взгляд смягчился.

Он использовал пять пальцев, чтобы аккуратно привести в порядок длинные и спутанные волосы Чан Гэна, ставшие такими после только что прошедшей борьбы.

"Прошлой осенью я отправился на Центральные равнины вместе с Цзи Пином. Мы встретились с группой бандитов, которые использовали людей во имя восстания", — Гу Юнь говорил медленно, тоном еще более мягким, чем движения его рук.

"Мы работали с Лао Цаем, чтобы очистить город от бедствий и поймать бандитов. Главарь бандитов называл себя 'Ху Лун', его тело было покрыто шрамами. Во время допроса у него нашли клинок варварской женщины... Это был клинок Ху Гэ Эр".

Рука Чан Гэна яростно задрожала, шелковая ткань упала. В оцепенении он наклонился, чтобы поднять ее, но Гу Юнь поймал его руку.

Гу Юнь сказал: "Ты помнишь это даже в таком юном возрасте?"

Рука Чан Гэна была холодной, как у мертвеца.

Гу Юнь вздохнул: "На самом деле, госпожа Чэнь рассказала мне о..."

Чан Гэн вмешался: "Не говори больше".

Гу Юнь послушно закрыл рот и молча смотрел на него.

Чан Гэн на мгновение застыл, его действия вдруг стали плавными, он плавно обработал укушенную рану, затем встал спиной к Гу Юню:

"Поместье Янь Вана строилось несколько лет, им пренебрегали, это неподобающе. Я... Я вернусь в Большой Совет завтра рано утром, после того, как пройдет этот напряженный период времени, я перееду...".

Лицо Гу Юня опустилось.

Когда речь Чан Гэна, не имевшая ни начала, ни конца, дошла до этой точки, он внезапно замолчал. Он не мог не вспомнить заботливое отношение Гу Юня, когда он отправился на северо-запад, чтобы наградить армию в конце года — означало ли это, что он тогда знал правду о Кости Нечистоты? Что он только жалел его?

Если говорить о неразумности, то Чан Гэн мог спокойно демонстрировать старые шрамы перед Ли Фэном, но он не хотел, чтобы Гу Юнь видел хоть малую их часть. Неожиданно, даже если он думал, что плотно закрыл их, ветер все равно мог проникнуть через щель между пальцами. Чан Гэн крепко стиснул зубы и почувствовал кровь во рту, когда он вышел из себя.

Рыбный и в то же время сладкий вкус.

С тех пор как он получил письмо Гу Юня с просьбой вернуться в столицу для отчета, он с нетерпением ждал этого дня и ночи, наблюдая, как с каждым мгновением утекает время. Однако дождавшись его прихода, Чан Гэн желал лишь одного — немедленно скрыться из виду Гу Юня.

Его разум кричал внутри, бессознательно желая сбежать. Он повернулся и бросился бежать.

Гу Юнь: "Стой, куда ты идешь?"

Чан Гэн был в замешательстве и проигнорировал его.

Гу Юнь внезапно издал низкий крик: "Ли Мин!"

С детства и до зрелого возраста Гу Юнь не употреблял тяжелых слов в его адрес и не сердился на него. Тем не менее в армии Гу Юнь никогда не говорил дважды. При высокой власти такой легкий сердитый окрик был похож на абсолютный приказ. Чан Гэн инстинктивно остановился.

Гу Юнь сидел рядом с кроватью с серьезным выражением лица:

"Вернись ко мне".

Чан Гэн был озадачен: "Я..."

"Если ты сегодня выйдешь за эту дверь, — холодно сказал Гу Юнь, — я сломаю тебе ногу. Даже император не сможет спасти тебя. Возвращайся, не дай мне сказать это в третий раз!"

Чан Гэн: "..."

Это был первый человек, который осмелился сказать, что сломает ему ногу после того, как Янь Ван приказывал Большому Совету. Чан Гэн был в замешательстве от его внезапной вспыльчивости, не решаясь выйти.

Собрав все свое мужество, он оглянулся на Гу Юня. Все виды обид и боли, которые трудно было выразить словами, хлынули в его сердце.

... Но по его лицу все еще текли слезы. Он полностью пробудился, и плакать уже не было сил.

Гу Юнь не мог выдержать такого взгляда. Он пошел на компромисс и встал, подхватив Чан Гэна сзади на руки. Он с некоторой силой повалил его на кровать и натянул на него холодное одеяло.

"Почему ты ничего не рассказал мне спустя столько лет?"

Чан Гэн глубоко вздохнул и прошептал: "... Я боялся".

Чего ты боишься?

Гу Юнь был шокирован и поднял подбородок Чан Гэна одной рукой:

"Кого ты боишься? Меня?"

Чан Гэн посмотрел ему прямо в глаза. Этот взгляд заставил Гу Юня понять, что называется "бояться из-за любви".

Гу Юнь хотел спросить:

"Чего ты боишься со мной? Боишься, что я тебя возненавижу? Буду подозревать тебя?"

Но потом он снова проглотил эти слова. Не зная, что сказать, он начал действовать, схватил Чан Гэна за воротник и поцеловал его глубоко и сильно. Дыхание Чан Гэна внезапно стало тяжелым.

Гу Юнь положил руки по обе стороны его лица, и поднял брови.

"Теперь ты все еще боишься?"

Чан Гэн: "..."

Гу Юнь посмотрел на него сверху вниз, внезапно почувствовав, что его сердце нагрелось. Он облизал губы, собираясь быть непорядочным до конца. Он протянул руку к растрепанной одежде Чан Гэна.

Неожиданно снаружи раздался стук в дверь, и презренный человек по имени Хо позвал:

"Ваше Высочество, уже почти время идти в суд, вам нужно переодеться?"

Гу Юнь: "..."

Оказалось, что после борьбы в течение некоторого времени, небо уже рассвело.

Хо Дань постучал в дверь, но никто не ответил. Он подумал, что Чан Гэн устал и не услышал его. Он уже собирался постучать снова, как вдруг дверь открылась изнутри. Когда командир Хо увидел вышедшего человека, он был потрясен:

"Маркиз!"

Когда вернулся все более и более странный маршал Гу? Как ему удалось войти, не потревожив никого из семейной охраны?

Перепрыгнул через стену?!

Чан Гэн, который находился в комнате, был немного смущен. Приводя в порядок свой жалкий вид, он ответил:

"Я здесь...".

Гу Юнь бесцеремонно прервал его:

"Иди и попроси больничный для Его Высочества. Он сегодня не поедет".

Хо Дань был поражен, он спросил: "Тогда... нам нужен доктор?"

"Доктор? Все врачи — кучка никчемных людей".

Гу Юнь сердито бросил фразу и тут же повернул обратно в комнату, приказав:

"Если ничего нет, не приходи беспокоить. Иди быстрее".

Хо Дань: ….

Чан Гэн, которого посадили под домашний арест, беспомощно смотрел на Гу Юня, который самовольно принял решение:

"Я не болен".

"Ты не болен, тогда болен я?"

Гу Юнь достал горсть благовоний и положил их в ароматическую горелку сбоку, чтобы зажечь. Все уже пришло к этому, не было необходимости скрывать:

"Это то, что госпожа Чэнь попросила меня принести тебе".

В комнату проник свежий аромат, Чан Гэн осторожно понюхал его:

"Госпожа Чэнь изменила свою формулу?"

Гу Юнь потер след от зубов на руке:

"Хорошо подходит для лечения маленьких сумасшедших, которые кусают людей".

Успокаивающий аромат вскоре подействовал, заполнив легкие, и человек почувствовал себя вялым. Не в силах собраться с силами и яростью, Чан Гэн устало откинулся на спинку кровати и, отпустив взгляд, уставился на Гу Юня в оцепенении.

Его лицо было изможденным, волосы растрепаны, а растерянные глаза все время смотрели на него. Он выглядел совсем больным. Не было ни единого намека на то, что он обладал "железным зубом".

Чан Гэн пробормотал: "Цзы Си, можно тебя обнять?"

Гу Юнь задумался: Какая навязчивая собака.

Тем не менее он подошел и сел рядом с ним, позволил ему неловко наклониться и обнять его за талию.

"Выздоравливай".

Прошло много времени, но Гу Юнь вдруг сказал:

"Разве уже нет Большого Совета? Цзян Хань Ши тоже компетентен, раньше ему не хватало лишь нескольких возможностей. В этот раз он неожиданно получил рекомендацию, предположительно, он сможет побороться за шанс".

"Дань Цзылюцзиня из западных регионов почти прибыла в столицу, мы можем основательно отдохнуть год или два. Варвары не плодятся, мы можем позволить себе промедление, но Цзя Лай Инхо не может позволить себе промедление. Ситуация с Северной войной изменится через большой промежуток времени, останется только Цзяннань... В конце концов, чужеземцы пришли за тысячи миль через море, что стоило им многих ресурсов. Сильные драконы не могут одолеть местных змей. Разве у нас нет преимущества по сравнению с ними?"

Чан Гэн лежал на его руках и слегка прикрыл глаза. Покрытые мозолями пальцы Гу Юня бессознательно переместились между его головой и шеей, отчего кожа головы зачесалась и онемела.

"Реформа официального управления только началась", — прошептал Гу Юнь.

"Хотя ты инициировал этот вопрос, я не думаю, что министры тратят немного, в основном все они отнеслись к этому попустительски. Если ты уйдешь в это время, то будь то заслуги или ошибки, все они будут на голове других. Если мы не будем стремиться к заслугам, то не будем и совершать ошибки... Что бы ни случилось, иди домой и отдохни несколько лет, хорошо?"

Тогда в палатке Шэнь И произнес тысячу слов, но Гу Юнь услышал только одно предложение: "Чем все закончится в будущем?"

Семья Гу была феодальной на протяжении многих поколений, а также родственником королевской семьи. Он видел много взлетов и падений знати и чиновников. Он также до глубины души понимал судьбу могущественных генералов. Даже если они были потомками знати, слишком выделяясь, смогут ли они избежать зависти и подозрений нынешнего человека у власти или осуждения последующих поколений?

"Выхода нет", — прошептал Чан Гэн через некоторое время.

"Первое лезвие реформы чиновничьего управления вонзилось в землю, что равносильно соскабливанию до костей, чтобы вылечить яды. Кожа и плоть были вскрыты... В это время отступить — значит ли это позволить своей коже обнажиться и ждать, чтобы однажды сшить ее снова?"

Реформа официальной администрации была лишь первым шагом. Если рассматривать ее только как средство для выполнения "билета Фэнхо", то реформа не продвинется. Возникнет ситуация, когда все будут соревноваться за билет Фэнхо. В это время коррупция будет преобладать.

Если бы не нашлось достойных людей, которые знали бы, как ее контролировать, возможно, билет Фэнхо оказался бы бесполезным, и Великая Лян быстрее встретила бы свой конец.

Гу Юнь крепче прижал его к себе. Когда Чан Гэн снова открыл глаза, кровавый оттенок и двойные зрачки в его глазах исчезли. Внезапно он перевернулся, прижимая к себе человека, по которому скучал день и ночь, на мягком и тонком одеяле.

"Цзы Си, ты знаешь, что такое Кость Нечистоты?"

Гу Юнь удивился.

"Кость Нечистоты — это своего рода злой бог и древнейшее проклятие варваров. Когда весь их клан будет уничтожен, они оставят после себя пару детей и превратят их в Кость Нечистоты. Таким образом, этот человек будет обладать беспрецедентной силой в мире, принося кровавые бури и прекращая жизнь своих смертельных врагов, какими бы могущественными они ни были."

Чан Гэн прильнул к нему, в его груди появилась легкая дрожь, когда он говорил, но его голос был таким же теплым, как и всегда, только с небольшой невыразимой хрипотцой.

"Перед смертью Ху Ге Эр сказала мне: всю жизнь в моем сердце будет только ненависть, тирания и подозрительность, я буду жестоким убийцей. Куда бы я ни пошел, везде будет буря крови, я обречен бросать всех на ужасную смерть, никто не будет любить меня, никто не будет относиться ко мне искренне."

Гу Юнь вдохнул холодный воздух. Раньше ему казалось, что когда Чан Гэн был подростком, его разум был слишком отягощен мыслями. В нем было бесчисленное множество лабиринтов, заставляющих запутаться. Но он не знал, что за этими бесчисленными поворотами его все еще тяготит столь критическое проклятие.

"Но есть люди, которые любят меня, и есть люди, которые относятся ко мне искренне... — это так? Ты позвал меня обратно", — прошептал Чан Гэн.

"Она ни на один день не дала мне тепла, и я никогда не буду делать то, что она хочет, веришь мне? Цзы Си, если ты скажешь хоть слово, я смогу броситься даже в кучу мечей и море огня".

Глава 79 - От сердца к сердцу

Он был высокопоставленным Янь Ваном, командовал Большим Советом, но всякий раз, когда он пробуждался от кошмара, который Сюй Нян заклеймила в его костях, единственным, кому он мог доверять и по ком тосковал, в конце концов, был только один Гу Юнь.

Груз одного человека был слишком тяжел, когда давил на него, иногда он обнаруживал, что не в состоянии нести его.

Мастер Ляо Жань однажды сказал ему:

"Боль человека заключается в неспособности отпустить. Чем больше ты держишься, тем полнее становятся твои руки, и тем труднее идти дальше".

Чан Гэн глубоко проникся этим чувством и признал, что монах прав. Но для него, несмотря на то, что Гу Юнь был тяжелее тысячи тонн, он все равно не мог его опустить — ведь если он отпустит этого человека, его руки опустеют.

Если бы человек жил без груза в сердце, разве он не стал бы обманным флагом, развеваемым ветром?

Гу Юнь поднял руку к его плечу и осторожно постучал по месту плеча и шеи. Чан Гэну было больно, но он продолжал внимательно наблюдать за ним, не избегая его.

Гу Юнь спросил: "Зачем мне заставлять тебя идти по морю пламени и горе мечей?"

"Я хочу, чтобы однажды страна процветала, у людей была работа, весь мир был стабильным, а моему генералу не пришлось бы защищать пограничные ворота ценой своей жизни. Я хочу быть похожим на мастера Фэн Ханя, борющегося за развязывание узла между императорской властью и Цзылюцзинем. Я надеюсь, что все машины, работающие на земле, будут работать на полях, что летящие в небе Воздушные Змеи будут заполнены обычными путешественниками, которые везут свои семьи домой, чтобы навестить родственников... Каждый сможет жить достойно".

Чан Гэн крепко сжал его руку, переплетя свои пять пальцев с пальцами Гу Юня.

Гу Юнь был ошеломлен. Это был первый раз, когда Чан Гэн признался ему в своих тайных мыслях, из-за чего он был не в состоянии контролировать свое сердце.

Жаль, что после тщательного обдумывания все это казалось невозможным.

"Я могу это сделать, Цзы Си, дай мне попробовать", — прошептал Чан Гэн.

Поскольку он уже обладал силой "злого бога", разве он не мог попытаться порвать кровавые пути мира, открыв смертному невиданный путь?

В тот год в городе Яньхуэй подросток тринадцати-четырнадцати лет однажды высказал молодому генералу свое видение того, что не хочет прожить жизнь впустую. Гу Юнь, который в то время был еще легкомысленным, выплеснул ему на лицо таз холодной воды и равнодушно сказал, что "у героев нет хорошего конца".

Теперь, после нескольких столкновений в пустыне золотого песка, пройдя туда-сюда между дворцом и императорской тюрьмой. Генерал Гу действительно испытал то, что называется "у героев нет хорошего конца", но он не мог найти в себе силы повторить то же самое Чан Гэну.

Если бы кто-то указал ему на его нос и сказал:

"Гу Юнь, быстро катись в поместье на пенсию. Тебе повезло, что ты смог дожить до этого момента. Если не уйдешь, то рано или поздно умрешь без места захоронения".

Что бы он подумал?

В наше время, в этом мире, когда одна нога была в холодной воде, а другая в грязи, человеку, застрявшему внутри, неизбежно было бы трудно двигаться. Если идти долгое время, то изнутри и снаружи станет холодно, и только сердце будет кровоточить огненным духом. Идти по пути, прекрасно понимая, что это невозможно, было нелегко. Но если кто-то еще... особенно близкие люди, тоже будут разливать холодную воду как помеху, не слишком ли это жалко?

Он долго молчал. Когда Чан Гэн почувствовал неощутимое напряжение, Гу Юнь внезапно открыл рот и сказал:

"Уже целовались, уже обнимались, что еще ты хочешь от меня услышать? Мужчины, которые слишком много говорят, не успевают делать другие вещи, ты понимаешь?"

Чан Гэн был ошеломлен, но Гу Юнь уже протянул палец к полупотухшей паровой лампе у изголовья кровати и тут же выключил ее. Еще не рассвело, в комнате стало темно. Занавеска на кровати, которую обычно поднимали, опустилась, словно могла закрыть небо и землю, слегка раздуваемая прохладным утренним ветром, проникающим через окно.

Чан Гэн не успел ответить, как его талия уже ослабла, и он не успел понять, когда с него сдернули пояс. Он еще не отошел от клятвы "море пламени и гора мечей", как его лицо мгновенно покраснело.

"Цзы, Цзы Си..."

Гу Юнь непроизвольно издал звук в ответ, нетерпеливо сбросил шелковую ткань со своей руки, и бездельничал, опираясь на мягкое одеяло.

Кончики пальцев ласкали подол одежды Чан Гэна:

"В тот раз у горячего источника ты сказал, что думаешь о том, чтобы сделать некоторые вещи, которые были… что именно ты думаешь об этом?".

Чан Гэн: ………..

"Разве обычно ты не отличаешься красноречием?"

Гу Юнь сказал с низким смехом: "Давай послушаем".

Чан Гэн никогда не видел такого флирта, который был одновременно дразнящим, его язык завязался в узел:

"Я…"

"В этом вопросе недостаточно одних только мыслей".

Гу Юнь ласкал талию Чан Гэна через слой его одежды, касаясь корня бедер не слишком сильно, но и не слишком легко. Чан Гэн чуть не подпрыгнул, не в силах дышать, схватившись за непослушную руку Гу Юня, бегающую повсюду, огонь пылал от его живота до горла. Он чувствовал, что сейчас сгорит в пепел.

Гу Юнь распахнул подол его одежды.

Почувствовав холод в груди, Чан Гэн вдруг понял это. Он оттолкнул руку Гу Юня, но было уже поздно. Большие и маленькие шрамы на его груди и шее внезапно обнажились. Когда к ним прикасались мозолистые пальцы, не было нужды упоминать об ощущениях.

С одной стороны, Чан Гэн все еще пытался избежать этого, с другой стороны, у него пересохло во рту, а в ушах шумело, он раздумывал, наступать ему или отступать.

Гу Юнь путешествовал несколько дней, а потом всю ночь прождал у постели больного. К сожалению, в этот момент последняя капля эффективности лекарства была исчерпана, и его зрение помутнело.

Однако атмосфера была прекрасной, и он не мог надеть в такой момент монокль. Надевать его было все равно, что превратится в скучного механика, готовящегося разобрать стальные доспехи.

В это время он, полагаясь только на прикосновения своих рук, исследовал неровные шрамы на теле Чан Гэна. Это ранило сильнее, чем видеть их своими глазами.

Гу Юнь спросил:

"Больно?"

Чан Гэн опустил голову и пристально посмотрел на него и ответил:

"Это давние шрамы".

Сердце Гу Юня на мгновение наполнилось всевозможными эмоциями, даже нахлынувшее желание утихло. Он сузил свои постепенно затуманивающиеся глаза и осторожно потер пальцами шрамы. Чан Гэн не мог этого вынести. Он тихонько всхлипнул и сжал запястье Гу Юня.

"Не бойся, — уговаривал Гу Юнь, — позволь мне любить тебя".

Если бы этот полуслепой мог видеть выражение лица Чан Гэна, он, вероятно, не произнес бы слова "не бойся".

Чан Гэн поднялся, чтобы поцеловать его. Гу Юнь целовал до тех пор, пока огонь не разгорелся, желая перевернуться и взять этого мужчину на месте. Вдруг ни с того ни с сего Чан Гэн промолвил: "Ифу..."

Гу Юнь: "..."

Эта фраза Чан Гэна заставила его мгновенно смягчиться. Неважно, насколько велика была его страсть или желание, они были свернуты в клубок и зажаты в железную клетку.

Гу Юнь сделал несколько вдохов и хотел крикнуть Чан Гэну:

"Зачем ты зовешь меня так в такой момент?"

Но, оглядываясь назад, тот тоже не ошибся.

Он слышал, что некоторым мужчинам нравится это запретное чувство, когда наедине они рассказывают о добродетели, но готовы позволить своим возлюбленным называть их так и так в постели. К сожалению, Гу Юнь не имел такого хобби и не мог понять его до конца. За эти полтора года он окончательно привык к тому, что Чан Гэн напрямую называет его по имени, и постепенно перестал смотреть на него как на сына. Кто бы мог подумать, что в решающий момент, неожиданно встретив слово "Ифу", он действительно ударится об него до головокружения.

Чан Гэн, казалось, не знал о его дискомфорте и не мог сдержаться, чтобы не позвать его еще несколько раз, и поцеловать без всякого порядка. В этой близости был намек на уважение, отчего старый бандит чувствовал себя как на иголках, а вместе с титулом "Ифу" это произвело большой эффект.

Гу Юню казалось, что по нему ползают муравьи. Наконец, он больше не мог этого выносить и наклонил голову в сторону.

"Не называй меня так".

Чан Гэн остановился и некоторое время молча смотрел на него. Вдруг он приблизился к его уху и сказал:

"Ифу, если ты не можешь видеть ясно, закрой глаза, хорошо?"

Гу Юнь мог услышать это, даже если бы он был глухим, не говоря уже о том, что он еще не полностью оглох:

"... Ты в ударе, не так ли?"

Глаза Чан Гэна ярко блестели под темным пологом кровати. Он непослушно прижал свой голос низким и нежным, сказав ему на ухо тоном избалованного актера:

"Ифу, ты тогда сказал, что даже после прибытия в столицу, ты все равно будешь защищать меня. Ифу помнит?"

Лицо Гу Юня несколько раз изменилось. Он не мог противостоять новой тактике Чан Гэна использовать его в качестве развлечения. Ему пришлось планировать стратегическое отступление и подтолкнуть его. Гу Юнь сказал:

"Ладно, не будь бессовестным. Делай то, что должен был... А!"

"Что я должен делать?"

Чан Гэн снова прижал его к себе с помощью своей прежней позы. Его рука потянулась за спину Гу Юня. Когда он вправлял чьи-то кости у ворот Цзяюй, он уже дотронулся до всего этого. Сейчас же он вдруг действовал со стабильной точностью врача.

Гу Юнь сильно задрожал. Инстинктивно он хотел свернуться калачиком, но Чан Гэн надавил на несколько его акупунктурных точек. Половина его тела покалывала, и только теперь Чан Гэн небрежно произнес вторую половину фразы:

"Разве Ифу не попросил для меня больничный, желая любить меня и заботиться обо мне?"

Гу Юнь: "...паршивец!"

Чан Гэн замолчал, вытянулся и придвинулся ближе, решительно используя доминирующую позицию, чтобы раздвинуть ноги Гу Юня своим коленом. Гу Юнь почувствовал мурашки по всему телу, оттолкнув ладонью плечо Чан Гэна. Он схватил руку, которая прикасалась к нему, и завел ее за спину.

Чан Гэн тоже не сопротивлялся, его тело было мягким, как хлопок, позволяя Гу Юню гнуть его как угодно. Он слегка приподнял голову, обнажив слабую шею, и сказал тоном избалованного человека:

"Ифу, ты хочешь меня?"

Гу Юнь продолжал колебаться, в конце концов, он не смог преодолеть эмоциональную стену внутри. Его руки разжались, позволяя Чан Гэну вырваться, как рыбе, и снова приблизиться.

Чан Гэн обнял его, поглаживая вдоль позвоночника и шепча ему на ухо:

"Тогда позволь мне служить Ифу, хорошо?"

Гу Юнь: "..."

В этом году он оказался в невыгодной ситуации: его лодка постоянно переворачивалась в пруду.

В мгновение ока небо стало ярким, солнце висело высоко.

Яркий луч света раннего лета проник сквозь занавеску кровати, и глаза Чан Гэна стали ярче солнечного света. Он действительно понял, что такое "бред после долгих лет, мгновенно ставший безумием". Кошмары были страшнее реальности, но реальность была гораздо безумнее весеннего сна.

Но после этого безумия он совсем не чувствовал пустоты. Он был очень стабилен. Никогда в жизни он не был так спокоен. Его руки бесконечно блуждали по Гу Юню, продолжая звать Гу Юня на ухо. Он чувствовал, что его это раздражает, но никак не мог взять себя в руки и остановиться.

Иногда он звал "ифу", иногда "Цзы Си", сверля его ухо, заставляя глухого человека, лекарство которого выветрилось, прислушиваться. Гу Юнь также чувствовал бесконечный жар вокруг своего уха.

Только что он упустил возможность, будучи отброшенным этим мальчишкой. В данный момент он хотел спать и устал, но другой даже не дал ему уснуть. Не было места для разговоров о том, что хорошо, а что плохо. Он недовольно отмахнулся от него:

"Не шуми!"

Чан Гэн взглянул на его усталое лицо, послушно закрыл рот и мягко сжал его талию. Его сила была в самый раз, не только снимая усталость, но и не дразня боящейся щекотки плоти Гу Юня.

Гу Юнь: "..."

Оказалось, что он всегда был осторожен! Эта женщина по фамилии Чэнь научила его лечить болезни или еретическим искусствам!

Гу Юнь уже собирался взорваться, как вдруг Чан Гэн нахмурился. Он осторожно надавил ладонью на область груди и живота Гу Юня, затем проверил пульс на запястье.

Гу Юнь сердито сказал:

"Разве ты не видел достаточно...".

Чан Гэн: "Когда ты получил эти новые травмы?"

Гу Юнь: "..."

О нет, похоже, что помимо еретических искусств, фамилия Чэнь также научила его истинным знаниям, он даже мог почувствовать это!

В этот критический момент Гу Юню пришлось прибегнуть к методу "я глухой, я ничего не слышу", невинно перевернуться и повернуться спиной к Чан Гэну, показывая, что он заснул, чтобы незваные люди могли спокойно отступить.

Чан Гэн проверил его сверху донизу, но, в конце концов, страшная рана уже давно зажила. Во-первых, медицинский навык Чан Гэна не был таким божественным, как у Чэнь Цинсюй. Во-вторых, рана Гу Юня затянулась на семьдесят-восемьдесят процентов. Не найдя никаких отклонений, они продолжали обманывать друг друга.

Его Королевское Высочество взял отпуск по болезни на весь день. Большой Совет с рядом важных министров прислали своих людей и приветствия. Все они были отправлены Хо Данем. Как человек из военных, слова командира были абсолютны.

Он приказал, чтобы никто не мешал, поэтому не осмелился позволить кому-либо нарушить покой. Он молча стоял у двери, выполняя роль бога ворот. В то же время он все еще недоумевал, как маршал вошел. От нечего делать он усилил охрану поместья маркиза.

Гу Юнь вернулся на два дня назад, словно собирался заново родиться, и не спал всю ночь.

После многих неприятностей ему наконец удалось съесть «немного мяса», но оно было совершенно неправильной формы, и он едва не подавился.

Измученный, он проспал до полудня. После пробуждения его тело и разум все еще чувствовали себя очень странно, он не знал, кто здесь находится на больничном.

Он уже собирался рассердиться, но, почувствовав, что злиться из-за пустяка слишком мелко, сдержался и подумал:

"В следующий раз надо зашить ему рот".

Гу Юнь стал искать свой монокль, но не знал, куда он делся. Не найдя его даже после долгих поисков, он вдруг почувствовал, что его обнимает теплая рука.

Чан Гэн наклонился к его уху и сказал:

"Генерал Шэнь и остальные еще не прибыли. Тебе не нужно выходить сегодня. Не используй лекарство, хорошо? Позволь мне позаботиться о тебе".

Гу Юнь не использовал его много, в любом случае, это не имело большого значения, он кивнул:

"Не нужно заботиться, я привык к этому. Я не могу найти свой монокль. Пойди и принеси мне новый".

Чан Гэн обнял его и сказал: "Это я взял его".

Отношения между ними, казалось, претерпели неописуемые и едва уловимые изменения.

На самом деле, с детства, когда они были просто отцом и сыном, отношения между ними уже были очень близкими, и пока внутреннее желание Чан Гэна не вырвалось наружу, Гу Юнь сначала смягчился и пошел на компромисс, а потом даже глубоко погрузился в него.

Его семейные письма и военные донесения всегда шли рука об руку, и его привязанность нельзя было назвать поверхностной...

Однако это было не то же самое, что яростный экстаз этого момента, казалось, что даже если внешний враг снова окружит столицу, все можно будет забыть, небо и земля исчезли, не вызывая никаких забот.

Гу Юнь в недоумении спросил: "Для чего ты взял мой монокль?"

Чан Гэн засмеялся и сказал: "Мне нравится".

После этого он помог Гу Юню одеться и аккуратно нагнулся, чтобы надеть ему туфли, все это было очень преданно и заботливо.

Его Королевское Высочество весь день ходил в простой одежде, отказывая себе в желаниях, похожий на монаха, те, кто не знал, подумали бы, какой он благочестивый. Однако после этой битвы Гу Юнь смог испытать это на себе. Под цивилизованной внешностью этого человека скрывалась гора желаний, которые обычные люди не могли понять.

Что ему нравилось? Понравилось, что он слепой?

Чан Гэн говорил не очень громко. Чтобы Гу Юнь мог слышать, он всегда шептал ему на ухо. Такие фразы, как "Будь осторожен на пороге" и так далее, были очень интимными.

Когда он подошел к двери, полуслепой Гу инстинктивно потянулся к дверной раме, но был мягко перехвачен его рукой. Чан Гэн небрежно сказал:

"Не трогай больше ничего, просто держись за меня".

Это беспрецедентное чувство полного контроля над ситуацией свело Чан Гэна с ума, он не хотел отпускать его ни на секунду. После нескольких фраз он подходил ближе и просил поцеловать его. Спустя мгновение, Гу Юнь почувствовал, как по коже побежали мурашки.

Даже если бы Гу Юня избили до смерти, он не мог понять, как тот, кто изначально был таким отчужденным и сдержанным, даже избегал взгляда из вежливости, когда переодевался, как он стал таким липким и сумасшедшим после одного раза, проведенного в постели?

Гу Юнь:

"Даже если я не вижу, я не калека. Тебе не нужно все время держать меня на руках. Разве ты не занят весь день?

Чан Гэн: "Тогда пойдем со мной в мой кабинет".

После ухода Гу Юня его кабинет стал территорией Чан Гэна. Гу Юнь, который много лет мотался по границе, был несколько растерян. Чан Гэн поддержал его и усадил.

Солнечный свет падал на лица людей в кабинете под очень знакомым углом. Гу Юнь вдруг что-то почувствовал и вытянул ногу. В результате он натолкнулся на небольшую скамейку под столом:

"Эта штука все еще там".

Чан Гэн нагнулся и поднял табуретку. Он увидел, что на деревянном табурете нарисовано несколько ярких маленьких черепах, которые кусали друг друга за хвосты и образовывали круг. Рядом детским почерком были выгравированы слова:

"Хотя черепаха живет долго*, если наши силы будут равны десять к одному, окружи противника**»

[*Строка из песни Цао Цао. ** Строка из "Искусства войны]

… Это даже не имело смысла.

Чан Гэн долго улыбался, взял руку Гу Юня и прижал ее к знаку, спросил:

"Это ты вырезал?"

"Не смейся, в детстве у меня было не так много дней, когда я серьезно читал книги", — Гу Юнь слегка поднял голову.

"Все книги читались во дворце с императором и Вэй Ваном. Образование самого старого маркиза было посредственным, он был лишь немного более прилежен с военными книгами. Он нашел здесь старого ужасного конфуцианского учителя, чтобы читать для меня, он дремал через минуту, я мог найти развлечение только для себя — ну, ты можешь идти заниматься своими делами, я давно не был дома, позволь мне немного пройтись."

"Нет, — поспешно сказал Чан Гэн, — мне нравится слушать, как ты рассказываешь историю, а после?"

Гу Юнь немного колебался. Это не было каким-то грандиозным достижением, но Чан Гэн редко получал такое удовольствие. Гу Юнь на мгновение задумался, а затем решил рассказать об одном постыдном поступке, чтобы развлечь его:

"В то время я был очень проблемным, даже учитель боялся меня из-за всех моих проделок, потому что я издевался над ним. Он не посмел отругать меня с глазу на глаз, а побежал, чтобы рассказать об этом старику".

"Помимо избиения, старый маркиз наказал мне встать на табурет в неудобной позе наездника, откуда я мог свалиться от малейшего трепета. Он не был похож на любящего отца, связанного кровными узами, как ни посмотри. Позже я решил, что этот козлобородый старик, который изо дня в день бегал на меня доносить, уж слишком надоел. Я придумал схему с Шэнь Цзи Пином, мы украли немного слабительного и подсыпали его в чай учителя."

"Слабительное — ерунда, но мы оба молоды и не знали меры. Учитель был уже стар и слаб, и чуть не умер от этого".

"За двести лет в семье Гу не было такого сумасшедшего и разрушающего дом ребенка, старый маркиз был в ярости, хотел забить меня до смерти, к счастью, принцесса остановила его".

"Ну, моя мать позже призналась, что она тоже хотела ударить меня в то время, но ей было трудно рожать из-за ее болезненного тела. Она боялась, что после моего убийства в семье Гу никого не останется".

Чан Гэн представил, что если бы у него был такой непослушный ребенок, то ему пришлось бы забить его до смерти. Однако вспомнив, что этим несчастным ребенком был Гу Юнь, он подумал, что если бы он был старым маркизом, то даже если бы хитрость Гу Юня стоила кому-то жизни, ему пришлось бы лично идти платить за его жизнь, и у него никогда не хватило бы духу прикоснуться хотя бы к одному его волоску.

Он долго не мог удержаться от смеха, а потом спросил:

"Что было дальше?"

Гу Юнь сделал небольшую паузу, улыбка на его лице не задержалась, он выглядел немного сдержанным. Помолчав мгновение, он сказал:

"Позже они оба почувствовали, что я стану беспредельщиком, если так будет продолжаться, поэтому они просто отвезли меня в лагерь Черного Железа на Северном Рубеже".

И его детство, когда его боялись и кошки, и собаки, резко закончилось.

Глава 80 - Скрытое беспокойство

Это была, пожалуй, самая незабываемая боль в его жизни. Когда Гу Юнь пришел сюда, он не стал продолжать разговор. Однако возможно, эти слова копились в его голове уже много лет, и на мгновение он не смог сдержаться.

"Северная граница очень бедная, сразу после войны там повсюду лежат раненые солдаты. Каждый день, когда солнце садится в золотые пески, даже подчиненный принцессы не может выпить чашку горячего чая. Разве это может быть так же хорошо, как быть молодым господином в столице? Сначала я закатил истерику, желая во что бы то ни стало вернуться назад. Старый маркиз не согласился. Раздраженный мной, он забрал меня в армию. Каждый день воины лагеря Черного железа тренировались, а я должен был сопровождать их на занятиях по боевым искусствам. Если я хоть немного отлынивал, он бил меня на глазах у этих железных гигантов".

Старый маркиз оценил характер своего сына, даже если он прятался, даже если он был слаб, но на глазах у всех, это маленькое существо, которое было не выше бедра человека, никогда не будет плакать и унижаться.

Чан Гэн приклеился к нему, положил подбородок на плечо Гу Юня, наклонился к его уху и сказал:

"Если бы я родился на двадцать лет раньше, я бы подобрал тебя, украл и вырастил в прекрасном шелке и парче".

Гу Юнь на мгновение представил себе эту сцену, и ему захотелось блевануть на месте, не зная, смеяться или плакать.

На самом деле, если подумать, то семья с экстравагантным образом жизни, уходящая из третьего поколения, была очень обычной. Гу Юнь, ребенок такого происхождения, к тому же единственный, если бы ему действительно позволили беззаконно расти в столице, кто бы знал, каким ужасным он мог бы стать. Только у такого жестокого отца, как старый маркиз, могло хватить духу согнуть его, чтобы у лагеря Черного Железа появился преемник.

Но никто не ожидал, что цена за успех будет слишком высока.

"Дядя Ван сказал, что когда ты вернулся с Северного рубежа, твой характер изменился. Ты не хотел никого видеть и ни о ком не заботился", — Чан Гэн сделал паузу, взял его руку и написал: "Ты презираешь бывшего императора?"

Гу Юнь неосознанно попытался достать флягу вина на поясе, но когда он протянул руку, то вспомнил, что решил бросить пить. Фляги уже давно не была на его теле.

Гу Юнь поджал губы:

"Я не... Налей мне чашку чая".

Чан Гэн почти подумал, что ослышался.

Сразу после окончания осады столицы Гу Юнь был ранен до такой степени, что не мог подняться, но как только он открыл рот, то сразу же попросил напиток. Как получилось, что после одной битвы на Северном рубеже он теперь знал, как следить за своим здоровьем?

Хотя Чан Гэн всегда втайне жаловался на этого пьяницу, но он не только не обрадовался внезапной перемене в его характере, но, напротив, пришел в ужас. Он встал и заварил Гу Юню чашку весеннего чая.

И снова, обеспокоенный и подозрительный, он тихонько взял Гу Юня за запястье, ненавидя за то, что тот не научился как следует и не смог пройти проверку испытанием.

Хотя глазам и ушам было неудобно, Гу Юнь все равно чувствовал его нервозность и сразу понял, что потерял квалификацию. Чан Гэн был слишком чувствителен. Если человек все время плохо себя вел, то он мог и дальше вести себя еще хуже.

Люди, которые следовали за ним, чтобы убирать за ним, уже привыкли к этому. Напротив, его внезапная смена темперамента без предупреждения заставила бы людей чувствовать себя в растерянности.

Гу Юнь отпил чай и облизал губы, как будто ничего не произошло. "Я не знаю, куда упала моя фляга с вином. Осталось ли с прошлого раза вино собственного приготовления от Лао Шэня?"

Эта фраза звучала скорее в стиле Гу Юня. Оказалось, что он хотел пить после долгого разговора, Чан Гэн почувствовал облегчение и прямо отказался:

"Все закончились, пей чай вместо алкоголя".

Гу Юнь полуправдиво и полулживо издал звук "тц", затем что-то затолкал в рот, липкий, сладкий и жирный вкус клейкого риса заполнил его нос, Гу Юнь откинулся назад:

"Что это? Я не хочу есть... Э-э..."

Чан Гэн заткнул его рот.

Гу Юнь сморщил брови. От рождения он не любил сладкое. От сладости чая и пирога Чан Гэна он поперхнулся, но не выплюнул. Как и яичную лапшу со скорлупой много лет назад, он съел все и почувствовал горький вкус от слишком сладкой начинки из бобовой пасты.

Вдруг ему стало немного не по себе, он почувствовал, что утомительная приставучесть Чан Гэна была довольно необычной. Подозрительность, когда он услышал, что тот не пьет вино, тоже было необычным.

Из-за истощения психики радость и печаль часто длились недолго, обычно они вспыхивали лишь на короткое время, затем либо переходили в оцепенение, либо стороны сами отвлекали свое внимание, разбавляя эти эмоции инстинктивно, чтобы защитить себя.

Гу Юнь сказал: "Чан Гэн, дай мне монокль".

"Нет", — Чан Гэн окружил его, как в клетке, и беззлобно спросил: "Разве ты его не ненавидишь?"

Его последний вопрос был одновременно нетерпеливым и безразличным. Он жаждал получить ответ "ненавижу" и "не ненавижу". Казалось, что если Гу Юнь признается в "ненависти", то он решит, какие действия предпринять дальше.

Безразличие заключалось в том, что он, казалось, забыл, что "бывший император", о котором он говорил, был его отцом, упомянув об этом вскользь, так же небрежно, как о кошке или собаке на дороге.

Гу Юнь на мгновение замолчал и спросил:

"А ты? Ты все еще ненавидишь Ху Гэ Эр?"

Чан Гэн не ожидал, что тот ответит ему на его же вопрос. От неожиданности он слегка моргнул. Если бы Гу Юнь мог видеть ясно в это время, он бы обнаружил, что хотя его глаза не были красными, но у него все еще были слабые двойные зрачки.

Чан Гэн праведно ответил:

"Если она окажется передо мной, я обязательно сниму с нее кожу. Но она умерла, и место захоронения неизвестно. Даже если я выкопаю ее труп и выпорю его, все равно это будет напрасно. Как бы сильно я ее ни ненавидел, устранить это невозможно. Но вместо этого я ускорю отравление, как она того желала, верно?"

Это были отнюдь не искренние слова. Даже если бы Гу Юнь был еще глуше, он все равно смог бы это понять.

Гу Юнь уже собирался заговорить, как вдруг почувствовал, что прижавшийся к нему человек вздрогнул — шок от внезапного прерывания и испуга, когда он был чем-то поглощен.

Позади него раздался порыв ветра, как будто кто-то постучал в дверь кабинета. Гу Юнь обернулся и спросил:

"Это дядя Ван или старик Хо?".

Старый эконом у двери повысил голос и крикнул: "Маркиз, это я. Люди из Института Линшу ищут Его Высочество Янь Вана!"

Двойные зрачки Чан Гэна сузились. На первый взгляд казалось, что они были возбуждены сильным светом. Он неосознанно отпустил Гу Юня и проявил обычную сдержанность, как будто он только что о чем-то подумал, на его лице промелькнуло недоумение.

Гу Юнь сделал вид, что ничего не заметил:

"Если ты занят, то иди и разберись с этим, я не ел нормально уже несколько дней, пойду найду что-нибудь поесть, не знаю, что за чертовщину ты только что запихнул мне в рот... от этого кислота в моем желудке поднимается вверх".

Чан Гэн сначала был ошеломлен. Затем сильно хлопнул себя по лбу и с сожалением потер брови: "...черт... я действительно..."

Он встал и сказал: "Я попрошу кухню приготовить для тебя что-нибудь легкоусвояемое".

Дядя Ван быстро сказал: "Да, ваш слуга сейчас пойдет".

Когда Чан Гэн подошел к двери своего кабинета, он, казалось, что-то вспомнил и стал искать. Он нашел монокль Гу Юня и вернул его ему. Металлическая цепочка и внешняя оправа были нагреты им. Чан Гэн тщательно протер линзу и приложил ее к носу Гу Юня. Его глаза надолго задержались на его лице. Вдруг он прошептал:

"Цзы Си, только что… мне кажется, что это был сон".

Вот почему он так себя вел.

Гу Юнь весь полдень метался от него и его болтовни. Услышав это, он очень разозлился и хотел ответить:

"Дам-ка я тебе пощечину, проверим, будет тебе больно или нет".

Неожиданно, прежде чем он успел это сказать, Чан Гэн сделал паузу и встал прямо, он издал горький смех, высмеивая себя:

"Даже после того, как я вырос таким большим, у меня никогда не было такого хорошего сна, было бы хорошо, если бы мне не пришлось просыпаться".

Гу Юнь: "..."

Он вернулся в нормальное состояние, Гу Юнь не мог вынести, чтобы его сурово ругали. Он чувствовал, что если так будет еще несколько раз, то он станет таким же, как и все остальные. Ему пришлось напустить на себя невозмутимый вид и махнуть рукой, отгоняя его.

В начале лета восьмого года Лунань, хотя генерал Гу неоднократно шел против звезды Тай Суй*, национальное положение Великого Ляна начало медленно восстанавливаться после падения на дно долины. Словно прошла долгая зима, под бесконечным снегом начали появляться фрагменты почек.

[*Считается, что если человек пойдет против звезды Тай Суй, воображаемой звезды, противоположной Юпитеру, то его постигнет множество бедствий.]

Летом первым делом нужно было уладить волнения западных стран и подписать договор о Новом шелковом пути. Лагерь Черного железа сопровождал дань Цзылюцзинь из западных областей, в столицу.

В этот момент Великий Лян, который был окружен со всех сторон, наконец-то пробил брешь.

Шэнь И и другие только что прибыли на передовую, институт Линг Шу доставил хорошие новости.

Большой железный лук Гу Юня, который никогда не продвигался в армии, наконец-то совершил новый прорыв. Гэ Чэнь, восходящая звезда из семьи мясника, действительно был гением. Он разработал новый золотой ящик, чрезвычайно портативный и удобный. Ее можно было установить на лук, прекрасно управляемый силой человека.

Вес тетивы лука, который обычные люди не могли натянуть, уменьшился более чем наполовину. Из железного лука можно было стрелять без усилий человеческих рук. Точность была очень высокой, железная стрела была толстой и не поддавалась воздействию ветра. Как только эти луки будут изготавливаться в больших масштабах, байхун исчезнет в Великой армии Лян. Железная стрела могла быть дополнена системой огнестрельного оружия, после выстрела она могла быть ускорена во второй раз, она могла даже взорваться в рядах врага с большой силой.

В конце июня, когда противоречие между жаждой тигров в Лагере Черного Железа и западными странами становилось все более заметным, военная ситуация на Севере и Юге временно стабилизировалась, и Великий Лян получил возможность перевести дух. Как знал весь двор, самой неотложной задачей в это время было успокоить народ, особенно расселить беженцев, оказавшихся в разных частях из-за войны.

Но как они должны отдыхать и обустраиваться?

Раздать крестьянское имущество этим беженцам было невозможно. Ни один человек не был бы настолько щедрым и праведным, чтобы отдать свою собственную землю другим.

Большой совет организовал несколько собраний, чтобы созвать министров для обсуждения, но так и не пришел к выводу, только собрал кучу плохих идей, таких как отправить беженцев открывать пустоши и так далее. Император Лунань был в ярости, ругая кучки министров, которые только сидели вокруг:

"Почему бы вам не собрать беженцев и не сослать их к Восточному морю, чтобы подражать Цзинвэю*?"

[Цзинвэй — это птица из китайской мифологии, которая собирает с земли камешки или веточки и бросает их в Восточное море.]

Внезапно Янь Ван из Большого совета замолчал и не сделал ни одного заявления. Шесть министерств и местные чиновники свалили вину друг на друга и устроили ссору в суде. В этот момент Ду Ванцюань и его тринадцать больших купцов со всей страны прислали свою просьбу, заявив, что они готовы последовать примеру западных людей, повсюду открыть частные фабрики и собирать беженцев со всех сторон для работы.

Для этого не требовалось много земли. В то время денег Чан Гэна, конфискованных у коррумпированных чиновников вдоль канала, которые не устроили беженцев, было достаточно. Они также планировали использовать сельскохозяйственные марионетки в Цзяннани в качестве модели и собрать группу неправительственных механизаторов для создания серийных машин для гражданского использования.

С распространением второй партии билетов Фэнхо в суде постепенно собрались силы, напоминающие подводные течения. Когда они еще были в спящем состоянии, на первый взгляд, фракции вообще не было. В это время они начали тайно продвигать это дело: сначала дали некоторые поблажки первой группе купцов, которые вызвались выйти, чтобы разнести билеты Фэнхо, например, они могли напрямую послать свою просьбу в Большой Совет, с особого одобрения императора, разрешив им приобрести определенное количество пурпурного топлива при условии гарантии военного использования.

Эта скидка была впервые представлена из Министерства промышленности — Мэн Хуан, скромный ученый Ханьлиньского происхождения, заявил в ней, что это был план убийства трех зайцев одной стрелой — это не только решило бы беспорядки беженцев повсюду, но и показало, что двор не будет плохо обращаться с теми, кто имеет заслуги, и что деньги, заработанные от продажи Цзылюцзиня по высокой цене этим гигантам-купцам, могут также можно пустить на дополнительные военные и боевые нужды.

Этот камень всколыхнул тысячу волн. На этот раз некоторые люди из знатных семей с острым обонянием наконец-то пришли в себя.

Гу Юню, который уже давно не был при дворе, посчастливилось слушать грандиозную сцену, как придворные сражаются друг с другом на мечах и стрелах. Он был ошеломлен, чувствуя, что это место опаснее, чем линия фронта.

Тринадцать купцов написали бумаги, из-за чего противоречия между кланом ученых и талантливыми молодыми людьми, начавшимися от Ханьлиня, резко обострились. В это время умные люди обнаружили тайную торговлю между чиновниками и бизнесменами. Некоторые были даже более чувствительны. Они поняли, что неотразимое будущее этой новой силы поколеблет сущность клана ученых, и незаметно возникло ощущение кризиса.

В суде сторонники купеческих группировок посылали обвинения в адрес благородных семей — "формирование во фракции в корыстных целях, нанесение вреда стране и народу", "легче сказать, чем сделать". Более того, они даже показывали друг другу на нос и ругали:

"Если у вас, господа, есть идея, то пусть беженцы отправляются в ваш дом, чтобы поселиться там".

Несколько крупных дворянских семей были красны от гнева и яростно спорили:

"Как могут купцы и бизнесмены подняться в зал элегантности", "как может самое важное дело нации, такое как Цзылюцзинь, перейти в частные руки". Наконец, они просто сказали: "Я не знаю, сколько взяток вы, господа, приняли, чтобы вести себя с этими бизнесменами как с родными".

После этого маркиз Гу, который не сказал ни слова, заставив ряд генералов молча смотреть друг на друга, встал в стороне, наблюдая за спором. В конце концов, Большой Совет вынужден был выйти, чтобы успокоить их.

Гу Юнь посмотрел на императора Лунаня и понял, что Ли Фэн действительно постарел. Ему было всего тридцать лет, но уже появились седые волосы, а выражение лица было свирепым и мрачным. На мгновение Гу Юнь вдруг подумал:

"Возможно, в тот раз, когда столица была на грани гибели, если бы Ли Фэна на красном змее сбила шальная стрела, это было бы лучшей участью для него?"

Ли Фэн, казалось, что-то почувствовал. Он случайно посмотрел вверх и встретился взглядом с Гу Юнем.

В тот день, когда суд был распущен, Гу Юня оставили во дворце. Перед войной они поссорились до такой степени, что отвернулись друг от друга. После этого Гу Юнь повсюду бегал на битвы, его конь не останавливался. У них почти не было возможности встретиться наедине.

Сейчас они стояли в том месте, где выросли вместе, чтобы немного поболтать о старых временах, чувствуя, что их разделяет целая жизнь.

Ли Фэн держал Гу Юня позади из-за своего сиюминутного порыва. Только когда они шли бок о бок в цветочном саду, он обнаружил, что нет слов, которые он мог бы сказать, это было, несомненно, неловко.

Как раз в это время наследный принц пришел поприветствовать их после окончания занятий.

Ли Фэн был не из тех, кто погружается во внутренний дворец, у него не было много детей. Принцу только-только исполнилось восемь лет. Он еще не начал расти и выглядел совсем ребенком. При встрече с Ли Фэном он проявил сдержанность, формально и покорно сказав:

"Королевский отец".

Затем он внимательно и нерешительно посмотрел на Гу Юня, ему немного хотелось поговорить, но он не знал, кто этот человек.

Гу Юнь улыбнулся ему:

"Ваш подданный Гу Юнь, приветствую Ваше Королевское Высочество наследного принца".

Принц был потрясен. Не было такого маленького мальчика, который не любил бы слушать истории великих героев. Сейчас, когда ему предстояло встретиться с одним из них во плоти, он, с одной стороны, был очень взволнован, но с другой — должен был сохранять достоинство принца перед своим отцом.

Его лицо покраснело, он пробормотал:

"Генерал... генерал Гу! Нет... Это... Великий дядя не обязан быть вежливым. Я… Я тоже тренировал свой почерк по образцу Великого дяди".

Выражение лица Гу Юня было немного странным:

"... Ваше Высочество очень добры".

Слова "Великий дядя" нанесли ему невидимый удар, отчего он почувствовал, что у него выросла борода длиной в два фута.

Ли Фэн помахал всем слугам, оставив только принца сопровождать его. Никто не знал, о чем он говорил с Гу Юнем. Дворцовые люди знали только, что маленький принц, похоже, очень привязался к маркизу Гу, прижался к нему и не хотел уходить. В конце концов, он даже заснул на плече Гу Юня, и маркиз сам отправил его обратно в Восточный дворец.

Перед отъездом император Лунань специально попросил Гу Юня зайти во дворец и дать несколько советов принцу, если у того будет время.

Монарх и подданный вели приятную беседу, вопрос о том, что император и маркиз настроены друг против друга, как и борьба между военными и политическими кругами оказалась лишь мелкой рябью, намеренно забытой.

В это время в элегантную частную комнату в башне Ваньнань ворвался Цзян Чун, достал из рукава секретное письмо и передал его Чан Гэну:

"Взгляните на это, Его Высочество, наш фундамент при дворе еще не был стабильным. На этот раз, похоже, мы немного поторопились".

Это была копия отчета. Цзян Чун сказал низким голосом:

"Это пришло из дворца. После того как суд был распущен, несколько больших семей прошли через императорского шурина, объединив усилия, чтобы отправить этот отчет прямо императору. Боюсь, что они планировали это в течение долгого времени".

Чан Гэн взял в руки бумагу с невозмутимым взглядом:

"Ванго? Его совесть уже очистилась? В недавний период войны и смуты в столице погиб генерал Тан. Неужели он чувствует, что нет никого из левых, кто мог бы его расследовать?"

Цзян Чун понизил голос:

"Ваше Высочество, императорский шурин Ванго принадлежит к материнской линии вдовствующей императрицы, пока нет никаких планов восстания, император его не тронет... И кто посмеет упомянуть об инциденте того года? Если использовать это как повод для свержения Ванго, не попадет ли бывший император в репутацию некомпетентного правителя, которого обманули злодеи и ведьмы, убив верных подданных? Император не стал бы иметь с ним дело из-за этого".

Чан Гэн быстро просмотрел скопированную бумагу с пустым выражением лица. Вдруг он издал "ох".

Цзян Чун: "Что случилось?"

Чан Гэн: "Это не похоже на то, что может исходить от Ван Го. Чье это творение?"

Цзян Чун:

"О, у этого человека очень близкие отношения с Ван Е. Разве семья Фан не собиралась жениться на Ван Е? Человек, спрятавший нож за спиной, — дядя госпожи Фан, нынешний министр домашнего хозяйства, изначально был первым Чжанъюанем*, которого выбрал бывший император в восемнадцатом году правления Юань Хэ. Единственный, кто занял первое место на всех трех экзаменах в столице провинции, столице страны и во дворце прежней династии, он действительно был выдающимся с детства.

[*Лучший результат на императорском экзамене]

С тех пор как Фан Цинь занял пост министра внутренних дел, все было хорошо организовано, согласовано с Большим Советом, никогда не было никаких препятствий. Можно сказать, что он был способным министром. К сожалению, все решают корни. Он родился в семье Фан и был представителем семьи Фан. Он был обречен стать камнем преткновения для выдающихся талантов.

"Он принимал экзамены у половины двора, непревзойденная репутация".

Чан Гэн осторожно постучал по столу.

"Под карнизами их светлостей гнездились ласточки. Похоже, пришло время им перелететь в дома простых людей".

[*Чан Гэн цитировал стихотворение Лю Юйси "Переулок особняков в черном платье».]

Сердце Цзян Чуна подпрыгнуло, когда он смог разглядеть убийственное намерение в том, что он только что сказал.

Глава 81 - Женитьба

Но, не дожидаясь, пока Цзян Чун поймает его, Чан Гэн снова непринужденно похвалил, как будто ничего не произошло:

"Министр Фан действительно талантлив, великий офицер, который мог бы управлять миром в мирное время*".

[*Существует старая поговорка: великий офицер в мирное время — предатель в военное время].

Янь Ван говорил легко и искренне аплодировал, как будто убийственное намерение, которое невозможно было описать только что, было воображением самого Цзян Чуна. Только слова "в мирное время" были использованы очень умело.

Бумага Фан Циня указывала непосредственно на беспокойство императора Луна Аня. Он не стал комментировать, хорошо это или плохо — распределить беженцев по фабрикам. Он держался только за проблемы безопасности надзора за Цзылюцзинем, и даже втянул в это Гу Юня:

"Десятки тысяч солдат Железного батальона Сюань сражались в крови на передовой, если их не пустить в ход, не охладит ли это сердца верных и хороших солдат? Не заставит ли это верных офицеров и генералов почувствовать разочарование?"

Сам Гу Юнь не стал бы слишком беспокоиться об этом, но чувствительные точки императора уже и так были сильно задеты.

Позже Фан Цинь предоставил подробный список возможных последствий продажи Цзылюцзиня частным предпринимателям.

Когда Чан Гэн посоветовал мастеру Фэн Ханю уступить в вопросе Цзылюцзиня, он также сказал, что для императора Цзылюцзинь представлял собой драгоценную царскую нефритовую печать, и так было уже начиная с начала правления мудрого и благочестивого императора У-Ди.

Более того, королевская частная казна, копившая богатства в саду Цзинхуа многие поколения, была уничтожена всего за час. С тех пор было естественно, император Ли Фэн чувствовал нарастающее беспокойство.

Например, после открытия этого потока, пусть даже это лишь тонкая струйка, как после удастся определить, был ли цзылюцзинь в руках частных предпринимателей куплен при дворе или был ввезен контрабандой?

Если бы цена Цзылюцзиня, контрабандно ввезенного иностранцами, была ниже, то жаждущие наживы бизнесмены, естественно, отдали бы предпочтение нелегальным товарам. Частная добыча, частная продажа и контрабанда Цзылюцзиня неоднократно запрещались, но не могла быть устранена, не станет ли это еще более неуправляемым процессом в будущем?

С другой стороны, если подобная уступка предоставляет льготу только людям, но не самим фабрикам, то возникла бы другая проблема. Жизнь фабрик дольше, чем жизнь отдельных тринадцати предпринимателей, получивших льготу. Даже если бы императорский двор выдал разрешение только этим тринадцати частным предпринимателям, что бы делали их потомки?

Отрасли, требующие Цзылюцзиня, в будущем будут только расти все больше и больше, иначе в стране остановится прогресс. Таким образом, должен ли двор дать разрешение и их детям и внукам? А как насчет разделения детей и внуков? Что, если фабрика будет куплена? Если разрешение на покупку Цзылюцзиня можно было бы также продать, то не слишком ли удобно будет преступникам запасаться стальными доспехами и огнестрельным оружием для восстания в будущем?

Но если такое разрешение можно было дать только один раз, человеку, а не фабрике, то когда тринадцать человек с разрешением умрут, а фабрика будет распущена, и что тогда делать беженцам снова?

Теперь это поколение беженцев знало, что именно иностранные враги заставили их все потерять. А императорский двор дал им пищу и место, где они могли жить. Но что бы они подумали, если бы спустя десятилетия беженцам снова пришлось сниматься с места? Они бы подумали только о том, что это двор силой лишил их всего, уничтожив их средства к существованию... Таким образом, это не решило бы временный кризис, а посеяло бы бесконечные бедствия?

Кроме того, были и другие различные опасения, Фан Цинь, наконец, элегантно заключил: в общем, те, кто поощрял продажу Цзылюцзиня частным торговцам, были либо простодушны, не видя дальше своего носа и живя одним днем, либо просто баламутили общество, ловя рыбу в мутной воде, неизвестно, каковы их намерения.

Министр Фан был невероятно искусен с пером, длинная бумага с каждым предложением тыкала в сердце императора Луна Аня.

"Если бы эта бумага была сначала отправлена в Большой Совет традиционным путем, у нас все еще была бы возможность остановить ее, — воскликнул Цзян Чун, — но... увы, власть семьи Фан глубоко укоренилась при дворе".

Чан Гэн внезапно рассмеялся. Цзян Чун был озадачен его смехом.

Янь Ван медленно сделал глоток чая со стола и сказал, умышленно или нет:

"То, о чем говорил министр Фан, было делом неотложным, а не кучей вздорных похвал и добродетелей. Его слова были очень разумными, в них не было ничего плохого. Даже если он отправил такое донесение в Большой Совет, какая у нас есть причина, чтобы остановить его? Хань Ши, то, что ты сказал, было логичным? Что такое Большой Совет? Это место, используемое для обмана и неуважения к людям вдоль и поперёк? Пользуясь властью, чтобы нарушить надлежащий порядок?"

Хотя он говорил мягким тоном, его слова были тяжелыми. Цзян Чун был шокирован:

"Ваше Высочество..."

Чан Гэн с немного сдержанным видом тускло прервал его:

"Сегодняшние слова, которые исходили из твоих уст, вливаясь в мои уши, они не достигнут третьего человека, давай забудем об этом. Но я не хочу снова услышать подобные слова на Большом Совете".

Цзян Чун поспешно ответил:

"Да, этот ничтожный слуга зашел слишком далеко".

Лицо Чан Гэна смягчилось и он солгал:

"Мои возможности ограничены. Когда я сталкиваюсь с проблемой, моего опыта и самосовершенствования недостаточно. Я считаю тебя своей семьей, поэтому я не обдумал свои слова, будь они слишком легкими или слишком тяжелыми. Брат Хань Ши, не принимай это близко к сердцу".

Цзян Чун непрерывно повторял: "Я не смею".

Его повысил Янь Ван. Другие могли бы предположить, что он был его доверенным слугой, но сам он чувствовал себя все более и более неспособным видеть насквозь начальника, которому он был многим обязан.

Можно было с уверенностью сказать, что силы, возглавляемые семьей Фан, не будут сидеть сложа руки и наблюдать за новой плеядой чиновников, которые воспользовались этими возможностями, когда стране не хватало денег на восстановление, они не пожалеют сил, чтобы подавить их.

Другим может быть непонятно, но Цзян Чун знал, что эти так называемые "новые чиновники" точно поддерживались Янь Ваном — с момента реформы чиновников, и даже раньше, с того момента, когда начался выпуск билетов Фэнхо, он уже прокладывал им путь.

Если он так долго и осторожно готовился, то какова же была его конечная цель?

Был ли Его Королевское Высочество Янь Ван действительно бескорыстным, было ли все, что он делал, направлено на облегчение состояния страны от послевоенного кризиса? Действительно ли у него не было никаких своих желаний, в соответствии с тем, как он всегда показывал себя. А когда иностранный враг отступит, он сразу же отправится домой, чтобы быть праздным принцем, который рассчитывает только королевское жалованье?

Если это так, то почему ему пришлось так много работать, чтобы заложить такой большой фундамент? Но если Янь Ван только обманывал мир этой великой ложью, а на уме у него был другой план... тогда что движет принцем?

Он был единственным живым родственником нынешнего императора и единственным принцем Великой Лян. Если он хотел пойти дальше, оставалось только одно... это положение.

Но это было совершенно неразумно. Если Янь Ван действительно намеревался стать императором, когда император Лун Ань лично сказал ему, что он должен преуспеть, почему он сопротивлялся указу?

По меньшей мере, даже если он отказался в то время, а потом начал сожалеть об этом, зачем он использовал статус Янь Вана, чтобы оскорбить всех самых важных министров двора? Разве не рациональнее было перетянуть на свою сторону больше людей?

В замешательстве Цзян Чун осторожно спросил: "Но ваше высочество, даже после того, как этот офицер прочитал бумагу, я тоже полон сомнений по поводу создания частных фабрик, не говоря уже об императоре? Но если это не может быть осуществлено, то как тогда двор сможет умиротворить людей, которые внесли большой вклад в развитие страны, таких как мастер Ду, и как обустроить беженцев?"

"Ты ошибся в этом вопросе", — сказал Чан Гэн с глубоким смехом. "Император будет полон сомнений по поводу продажи Цзылюцзиня частным торговцам только после того, как увидит это. Теперь, когда мастер Фан так ясно дал понять, что продажа Цзылюцзиня для купцов неосуществима, почему бы нам не подумать о том, как решить эту проблему. Разве это не удовлетворит обе стороны?"

Цзян Чун был ошеломлен.

Чан Гэн: "Возвращайся и подготовься к этому, господа должны прибыть завтра немного раньше. Большой Совет обсудит этот вопрос перед встречей двора. Не подведи моего Королевского Брата".

Цзян Чун кивнул, затем встал, чтобы попрощаться. На мгновение в очень спокойных словах Янь Вана послышалась какая-то неописуемая уверенность. Казалось, будто он предвидел депешу от Фан Циня и уже придумал решение, как поступить с ним дальше.

Но... если у него уже было решение, почему он не начал с его изложения? Почему он должен идти окольным путем?

Какая польза от этого пути, кроме усиления противоречий между владельцами Фэнхо и благородными семьями?

"О, кстати, Хань Ши".

Чан Гэн окликнул его.

Цзян Чун, у которого было тяжелое сердце, пришел в себя, думая, что тот должен проинструктировать его о чем-то важном. Он внимательно слушал.

Чан Гэн: "Попроси Ваньнань завернуть для меня цзинь (0.5 кг) жареного горбыля и кантонский димсам. Я заберу их позже. Большое спасибо".

Мастер Цзян поскользнулся и чуть не скатился с лестницы. В это время Гу Юнь, которого император Лун Ань держал позади, смог уйти до того, как дверь дворца была заперта.

Развертывание боевого снаряжения могло быть представлено императору на утверждение Большого Совета только после того, как его рассмотрел маркиз Гу. Последний план развертывания Цзылюцзиня должен быть передан Гу Юню после заседания двора, который знал, что император держал его позади до этого часа.

Шэнь И должен был ждать, пока не приблизится ночь. Когда он зевал от скуки, он увидел Гу Юня, медленно выходящего на улицу.

"Почему ты так долго?" — Шэнь И шагнул навстречу.

"Я даже предположил, что ты опять из-за чего-то поссорился с императором".

Гу Юнь взял бумагу, которую собирался посмотреть, и свернул ее.

"Посмотрю на нее после того, как вернусь домой — о чем тут ссориться, уже в таком возрасте".

Шэнь И: …..

Он смотрел на Гу Юня в шоке, его язык был связан: "Возр... Уже в таком возрасте? Маршал, ты в порядке? Что тебе сказал император?"

Как это "северо-западный цветок", показывающий свою красоту весь день, превратился в "уже в таком возрасте"!

Гу Юнь печально взглянул на свое плечо. Слюни маленького принца все еще не высохли и оставались влажные следы.

Если человек долгое время был холост, всегда было легко почувствовать, что он все еще находится в юности. Неосознанно он перешел в ранг "дедушки". Это внезапно напомнило ему, что если бы он был кем-то с короткой продолжительностью жизни, то он уже прошел половину своей жизни.

"Ничего", — рассеянно сказал Гу Юнь, шагая рядом, — "Может быть, он был расстроен шумными судебными спорами, схватив меня, чтобы сказать несколько утомительных слов...".

Император с детства любил бороться за власть и жаждал победы. Он должен превосходить других во всем, что он делал. Когда он только взошел на трон, он не то чтобы никогда не думал о том, чтобы прийти на гору Тай, представляя свои заслуги Небу, но с годами он стал таким, он... ну, это тоже было нелегко.

Шэнь И, заложив руки за спину, молча слушал. Каждый раз, когда речь заходила об этих проклятых гнилых вещах, связанных с королевской властью, он всегда чувствовал невероятную усталость. Начиная с императора Юань Хэ, который уже вошел в императорский мавзолей в качестве лидера, который был более капризным, чем другой.

По трех радостных днях он одаривал одного огромной милостью, приводил его к власти, которая могла повелевать миром. Два ненавистных дня — и он в мгновение ока превращал кого-то в пленника. Если человек плохо выполнял свою работу, то неизвестно, на чьем клинке висела его жизнь.

Взглянув на императора Юань Хэ, можно было бы сказать, что если бы он был решительным с самого начала, то возродившийся Гу Юнь был бы уже достаточно взрослым, чтобы жениться. Однако этот человек хотел уничтожить семью Гу, но раз за разом у него не хватало духу сделать это.

Словно охотник с холодным сердцем, уничтоживший логово тигра, а когда всё уже было сделано, он смягчился перед трепещущим тигрёнком, забрал его домой и вырастил, как кошку.

Подлинное убийственное намерение, но также и подлинное обожание — в конце концов, это воспитало в Гу Юне глубокие чувства. Он действительно не знал, был ли это успех или провал.

Шэнь И вздохнул: "Мы не знаем трудностей в суде, так как всегда сражались снаружи. Теперь мы видим, что за эти полгода Его Высочеству Янь Вану пришлось нелегко. Знаешь что, мой отец вчера еще сказал мне, что я, который "потерял свою лошадь, возможно, от этого выиграл". Хотя моя семья не была знаменитой, мы участвовали в имперском экзамене на протяжении многих поколений, по праву зарабатывая королевское жалованье. В то время я упрямо настаивал на том, чтобы войти в Линшу. Старик был не против, но мои тетушки и бабушка сходили с ума. Позже я сбежал из Линшу, чтобы присоединиться к армии вместе с тобой, став еще хуже... тц, не будем больше об этом. Короче говоря, в глазах моих тетушек и дядюшек я действительно безнадежный позор семьи".

Гу Юнь неодобрительно хмыкнул:

"Ты заработал настоящие военные заслуги, как это может быть позором?"

"Так-то оно так, но сейчас мой старик почувствовал, что это к счастью", — сказал Шэнь И.

"Он сказал, что сейчас повсюду скрытые силы, ситуация становится все сложнее и сложнее. Вместо этого лучше и увереннее следовать за тобой туда, где ты будешь сражаться. По крайней мере, острие дула направлено прямо на врага".

Гу Юнь, с другой стороны, не чувствовал себя спокойно, а больше застрял. Он не знал, какую роль играл Чан Гэн в этом хаотичном дворе. До сих пор Большой Совет, казалось, был предназначен только для особого периода.

Вся страна использовала "битву приоритетов" для координации национальной силы, а министры, хотя и имитировали систему прежней династии, служа центром, непосредственно представляющим бумаги императору, командуя шестью департаментами, но каждый из находящихся внутри людей по-прежнему сохранял свое первоначальное положение, как будто Большой совет мог быть упразднен в любой момент, как только военная ситуация утихнет.

С Янь Ваном во главе, Большой совет вращался вокруг нужд императора и основных военных регионов. Намерения его членов, казалось, были покрыты густым туманом.

"Давай больше не будем говорить об этих плохих вещах", — прервал его мысли Шэнь И.

"Кстати, Его Высочество Янь Ван все еще живет в поместье маркиза? Что вообще происходит между вами двумя?"

Гу Юнь: ..........

Шэнь И не смог уловить выражения "одно слово не может описать всего этого" на его лице. Он болтал про себя:

"Я слышал, что в прошлом Его Высочество Янь Ван всегда подолгу жил в Большом Совете. Недавно он начал возвращаться домой вовремя. Похоже, это началось с твоего возвращения в столицу... Даже если он не относится к этому серьезно, он тоже не посмеет использовать тебя в качестве развлечения".

Он говорил о своих чувствах. Гу Юнь не знал, выражал ли он свои чувства к трудностям Янь Вана, что фамилия Гу должна быстро пойти с ним, или же он предупреждал Гу Юня, что эта любовь потрясет мир, что он должен остановиться, когда это должно произойти. Гу Юнь не мог уловить его смысл, Он нахмурился и сказал:

"Я не понимаю, что ты имеешь в виду?"

"Это значит, что я тоже не знаю, что с этим делать, — сказал Шэнь И, почесав ухо, — я беспокоюсь только о тебе".

Гу Юнь: "..."

Он чувствовал, что Шэнь И не беспокоится о нем, а просто доставляет ему еще больший дискомфорт.

Но в любом случае, они уже спали вместе — слова Шэнь И опоздали на восемь жизней. Хотя у маршала Гу была толстая кожа, объявлять об этом на весь мир тоже было не очень удобно.

Видя, что Шэнь И все еще следует за ним и, похоже, не хочет возвращаться в собственный дом, он сердито поднял брови и сказал:

"Зачем ты следуешь за мной? Ты собираешься прийти в поместье и посмотреть, как я волнуюсь?"

Шэнь И выпустил жесткий смешок и сказал:

"Цзы Си, мы дружим уже столько лет. Позволь мне поесть?"

Гу Юнь удивленно сказал: "Твоя семья слишком бедна, чтобы готовить?"

Шэнь И, вопреки своему обычному разбитому рту, некоторое время колебался, прежде чем сказать:

"Мой отец... недавно он хотел устроить для меня свадьбу, гм... он был слишком увлечен, я не могу провоцировать старика, следовательно, мне пришлось везде прятаться — эй, тебе хватит, перестань смеяться, разве есть кто-то, кто отплатит за доброту таким предательством? Хмп, когда ты печалишься, я рядом с тобой, когда я печалюсь, ты радуешься моему несчастью...".

В середине своей речи Гу Юнь смеялся до тех пор, пока не смог дышать:

"У меня... действительно открылись глаза. Впервые я увидел генерала

которому пришлось идти просить бесплатную еду из-за того, что его заставили жениться".

Шэнь И:

"... Гу Цзы Си, мы все еще друзья? Просто заткнись и угости меня хорошей едой, тогда я тебя прощу".

Он сожалел, что не воспользовался хорошим моментом, когда Гу Юнь не мог встать с постели, чтобы отомстить. Воистину — над хорошими и честными людьми всегда издевались.

После того как Гу Юнь устал от смеха, он утешал его просто так.

"Эй, просто подумай как тебе повезло. Рядом с тобой постоянно кто-то есть, твои родители здоровы, а у меня нет никого, кто мог бы дать мне это, даже если бы я захотел".

Шэнь И выслушал с несколько одиноким видом и сказал:

"Мой отец, возможно, боялся, что я умру на поле боя, и очень хотел обеспечить потомка для семьи Шэнь. За столько лет мне так и не удалось унять его беспокойство, но... Я знаю по себе, что я очень конкретен по натуре, если бы у меня были жена и дети, боюсь, моему разуму было бы трудно оставаться сосредоточенным в пограничье. Ты и так достаточно одинок. Если бы я тоже ушел...".

Гу Юнь не рассмеялся, он остановился и оглянулся на него с расстояния двух шагов.

Шэнь И: "В последнее время я вижу, что ты намерен уйти после того, как добьешься успеха. Когда чужеземцы будут изгнаны полностью, император больше не сможет беспокоить тебя. Кроме того, Его Высочество Янь Ван, который с детства был осторожным и праведным по отношению к тебе, он... Я уверен, что он сможет позаботиться о тебе. Я дрейфовал столько лет, пора мне остепениться и создать семью".

"Цзи Пин, — сказал Гу Юнь, — возможно ли, что..."

Шэнь И подождал, пока он заговорит.

Гу Юнь: "... Ты тоже тайно влюблен в меня?"

Шэнь И споткнулся о камни на земле.

Гу Юнь покачал головой и вздохнул: "От природной красоты трудно избавиться, быть слишком красивым — тоже преступление".

Наконец, Шэнь И не выдержал. Он прорычал:

"Ты все еще знаешь, что такое стыд!"

В одно мгновение все беспокойство и печаль генерала Шэня превратились в ярость. Он ругался с Гу Юнем всю дорогу обратно в поместье. Неожиданно у ворот они встретили Янь Вана, который только что вернулся из Ваньнань.

Перед генералом Шэнем Чан Гэн очень вежливо поприветствовал его и передал Гу Юню упаковку маленьких желтых горбылей.

"Эти только что с плиты. В прошлый раз, Ифу сказал, что они очень вкусные, я купил немного по дороге".

Шэнь И напряженно рассмеялся.

Гу Юнь издал сухой кашель.

По взгляду и выражению лица Чан Гэна, Шэнь И почувствовал, что его решение прийти в поместье маркиза, чтобы поесть, было очень неправильным, так что даже его глаза желали ослепнуть и не видеть этого.

Гу Юнь в свою очередь почувствовал неожиданное нытье в районе талии, когда прозвучало слово "Ифу".

Его Величество Янь Ван, усмирил двух ссорящихся генералов, как только появился, и ввел их в дом с улыбкой на лице.

Глава 82 - Пустая болтовня

Генерал Шэнь был командиром в армии и только Гу Юнь мог говорить с ним непринужденно, позволяя себе вольность или неуважение. Так их речь перемежалась парой приличных и тройкой возмутительных слов, но это было нормой между старыми друзьями.

Остальные не могли позволить себе такое и могли рассматривать Шэнь И как почетного гостя. Гу Юнь не заботился об этом и Чан Гэн сам отправился, чтобы отдать распоряжение слугам.

Со своей стороны Шэнь И начал напрягаться, как только вошел в поместье. Он был не на шутку встревожен, затем осторожно взглянул на спину высокого и худощавого Янь Вана и тихо спросил Гу Юня:

"Ты это сделал?"

"..."

Гу Юнь не мог выразить это, одним словом, замешкавшись на мгновение, он неопределенно издал звук в ответ: "Мм".

Все тело Шэнь И испытывало дискомфорт, он наконец понял, почему Гу Юнь уклонялся от этой темы по дороге. С одной стороны, он чувствовал себя шокированным. С другой стороны, он был беспомощен.

Бессильно твердя «ты, ты, ты….» в течение полудня, он так и не смог сказать ни одного полного предложения.

Гу Юню было не с руки вдаваться в детали, поэтому, подобно тому, как мертвая свинья не боится кипятка*, он сел в стороне, открыл бумажный пакет и достал хрустящую соленую рыбу, чтобы съесть.

[*идиома, означающая, что человека уже ничто не побеспокоит]

Шэнь И знал, что он частично толстокожий, но не ожидал, что он настолько бессердечен. Его сердце, напоминающее встревоженную мать, скакало вверх-вниз, он сказал с болью:

"Ты... Как ты мог... Мгновенное удовольствие, а что ты будешь делать в будущем, а? Вы двое так и будете продолжать путаться между собой? А где же тогда правильный порядок! Никто не осмелится управлять таким, как ты, но как насчет Янь Вана? Согласится ли на это император? В случае каких-либо изменений в будущем, произойдет разделение, и лучше отпустить многолетние чувства! Ты... что я должен сказать тебе здесь, Гу Цзы Си? Ты — животное!"

Гу Юнь смахнул зерна перца и соли со своих губ. Получив удар от слова "животное", он был настолько обижен, что вынужден был сидеть в стороне с непостижимым выражением лица, не в силах объясниться.

Слова Шэнь И были очевидной чепухой. Конечно, Гу Юнь уже думал об этом раньше.

Если речь шла о неспособности сдерживать чувства, то он мог контролировать себя. Этот мир был сложным, человек не мог контролировать других, но мог контролировать себя.

Если глубоко укоренившиеся чувства нельзя было забыть, то можно найти камень, чтобы разбить себе голову, забыв о не только о чувствах, но и предках, долге и прочих вещах.

Но не все так просто...

В теле Чан Гэна с детства была Кость Нечистоты, из-за чего он не мог расслабиться независимо от случая. Вместо того чтобы успокоить Чан Гэна, он, похоже, сделал так, что все стало еще хуже. Даже до сегодняшнего дня Гу Юнь не знал, правильным или неправильным был его шаг.

Просто опутывающая его опасность и меланхолия не могли быть описаны в паре слов постороннему человеку.

Гу Юнь спокойно сказал:

"Я возьму его с собой, когда верну Цзяннань, что бы ни говорили люди. Я буду защищать его до тех пор, пока я жив".

Он говорил легко, но Шэнь И на мгновение задохнулся, пристально глядя на маршала. Гу Юнь взял в руки маленького желтого горбыля с хрустящей солью. Подумав, он разломил его пополам и протянул ему:

"Не забудь потом быстро поесть, уходи после того, как закончишь. Разве ты не видел, как он был занят в Большом Совете весь день? Учись читать атмосферу".

Шэнь И чуть не подавился рыбой до смерти, перевернувшись с ног на голову от ярости. Он понизил голос и сердито сказал:

"Я проделал весь этот путь, потому что беспокоился о тебе. А ты теперь ведешь себя так, словно променял друга на бабу. Теперь я понимаю, что значит конь испытывается дорогой, а человек — временем*!"

[*образно, чтобы узнать человека, нужно съесть с ним пуд соли]

Гу Юнь: "..."

Армия — это группа пышущих силой мужчин, начиная от тех, кто добрался до императорского двора, и заканчивая теми, кто не мог прочитать ни слова до того, как присоединиться к армии.

У них было много грязных разговоров наедине — некоторые из них были нормальными, но когда они сочиняли, это могло привести к множеству непристойных ассоциаций.

Гу Юнь огрызнулся в ответ: "Почему ты такой мерзкий?"

Шэнь И сначала был ошеломлен. Затем он тщательно переосмыслил свое последнее неосторожное замечание и, убедившись, что Гу Юнь действительно не придал значения его словам, закричал:

"Это ты мерзкий!"

Чан Гэн разговаривал с дядей Ваном у двери, когда услышал рев внутри. Он оглянулся и увидел кричащего генерала Шэня, затем спросил:

"Осталась ли у нас лечебная мазь для горла, присланная из дворца? Не забудь потом принести немного для генерала Шэня, боюсь, он сорвет себе горло от крика".

Гу Юнь сидел в стороне со скрещенными ногами, схватив маленького желтого горбыля в бумажной сумке с маслом, чтобы поесть, и ждал, пока гнев Шэнь И утихнет, он вдруг сказал:

"Хорошо, Цзи Пин, я знаю, что ты расстроен. Хотя это все воля твоих родителей, их обещания и договоренности, но если тебе это не нравится или боишься, то нет необходимости заботиться о том, чья это дочь? Хотя отношения в семье Шэнь сложные, они не могут управлять человеком из Железного Батальона Сюань?"

Шэнь И на мгновение растерялся, его лицо стало подавленным.

"Я не боюсь, просто..."

Гу Юнь кивнул. Выросшие вместе как сыновья благородных семей, они прекрасно понимали трудности друг друга без необходимости произносить их вслух.

"Когда я был совсем маленьким, я слышал, как мои тетя и бабушка говорили о моем отце, говорили, какой он бесполезный, как он не разбирается ни в боевых искусствах, ни в литературе, целыми днями сидит без дела в Императорской коллегии астрономии, слоняясь с группой монахов".

Шэнь И вздохнул: "В поколении моего отца есть только три человека, первый дядя — инвалид, его карьерный путь труден, а мой отец — бездельник. В те годы все семейство Шэнь зависело от третьего дяди, чтобы поддержать нас".

"В тот год я уволился из Ханьлинь, чтобы поступить в институт Линшу. Когда мой дед узнал об этом, он чуть не упал в обморок, желая изгнать меня из дома. Именно отец и дядя защищали меня до самого конца, поддерживая отпрыска, не имеющего сыновней почтительности. В то время даже семейные законы были выведены наружу. Рука деда соскользнула, чтобы защитить меня, дядя принял кнут. Он уже был истощен психически, его физическое состояние было не очень хорошим, его вырвало кровью на месте от удара деда. С тех пор его здоровье становилось все хуже и хуже, он скончался, не дожив до тридцати пяти лет. Вот почему я решился и пошел в армию вместе с тобой".

Из-за чувства вины, из-за отсутствия необходимости возвращаться домой и... Чтобы заработать себе репутацию, чтобы показать семье, чьи глаза были выше их головы.

Когда дело касалось благородных семей, люди, наблюдающие со стороны, более или менее увидели бы, как они хорошо едят и одеваются, достойные восхищения и зависти. Только люди внутри знали бы о своей беспомощности.

"Иногда это кажется слишком бессмысленным", — сказал Шэнь И.

"Какой прок в том, чтобы многократно рисковать жизнью, зарабатывая себе имя, пробивая себе путь, чтобы после победы вернуться домой и увидеть, что отношение к тебе не изменилось и тебя все также презирают. Пока я не разорву все семейные связи и не уйду из дома, надо мной всегда будут довлеть эти запутанные отношения... Ну, я пожаловался тебе всего в нескольких словах, не принимай это близко к сердцу. Ничего страшного в этом нет. По сравнению с твоей семьей, моя — всего лишь пустяковое дело".

Гу Юнь рассмеялся и сказал: "Это все пустая болтовня".

"Думаешь?" — Шэнь И усмехнулся про себя.

"Ты видел донесение генерала Чжуна? Помимо военной ситуации, в ней также подробно описывается запущенное состояние жертв в Цзянбэе. Сейчас еще лето, что будет, когда наступит осень? Если их не удастся успокоить, то неизвестно, как они будут жить, беспокоясь о завтрашнем дне. Нам необходимо побеспокоиться о том, что происходит в тылу. Только те из нас, кто принадлежит к высшему классу, сидели бы и горевали о пустяковых семейных проблемах".

Закончив, он тихо вздохнул, и двое на мгновение замолчали. Гу Юнь вдруг сказал:

"Завтра покажи мне доклад генерала Чжуна. Если представится возможность, я заговорю об этом вопросе на заседании двора, мне надоело слушать ссоры этих людей".

Шэнь И был ошеломлен. Отношение Маркиза Гу полностью олицетворяло военных. На протяжении стольких лет он никогда не вмешивался во внутренние дела. На этот раз он намеревался встать за спиной Большого Совета... и Янь Вана?

В этот момент вошел Чан Гэн и прервал его:

"Нет необходимости, Ифу, это мелкие дела, нет нужды, чтобы ты выступал лично".

Когда Шэнь И увидел его приближение, он сменил ленивую позу и внезапно сел прямо.

"Ваше Высочество усердно работает для людей, которые живут в этом мире. Мы, солдаты, которые могут только тратить деньги, но не знают, как их заработать, тоже хотим сделать все возможное, чтобы помочь, независимо от того, насколько банальны наши силы."

Чан Гэн рассмеялся:

"О чем говорит господин Шэнь, генералы купались в крови, чтобы мы могли дышать и спастись. Вопрос с фабриками вдоль канала затронул много интересов, если вы все вмешаетесь, это легко может вызвать еще большие неприятности. Я могу решить этот вопрос, будьте уверены, что люди смогут хорошо устроиться до наступления зимы."

Сегодняшний Янь Ван уже не был невежественным подростком в городе Яньхуэй. Всегда нужен кто-то, кто выступит опорой, когда страна в беде. Хотя он был молод, его спокойное рассудительное отношение при руководстве Большим Советом всем было очевидно. В нескольких предложениях, которые звучали как обычная болтовня, из его уст казалось, изливалась многовековая мудрость.

Шэнь И вдруг вспомнил, что с тех пор, как Янь Ван возглавил Большой Совет, просили ли они денег или пайков, они получали все это, партии машин и брони отправлялись на передовую без промедления. Если бы они не приехали из столицы, прекрасно зная, что казна сплошное решето, они бы удивились, почему они оказались даже в лучшем положении по сравнению с тем, что было до войны.

Шэнь И сложил руки вместе: "В любом случае, от имени десятков тысяч солдат на границе, я должен выразить свою благодарность Вашему Высочеству".

Чан Гэн рассмеялся и сказал:

"Что говорит генерал Шэнь. Кроме того, Ифу уже выразил свою благодарность, не так ли?"

Гу Юнь: "..."

Этот паршивец, как он только может!

Чан Гэн выхватил из его рук бумажный пакет с рыбой и мягко сказал:

"Достаточно съесть несколько кусочков в качестве перекуса, ты должен знать, как сдерживаться. Позже будет ужин".

Шэнь И, одинокий мужчина на протяжении множества лет, чувствовал себя некомфортно, сидя рядом с ними. На этот раз Гу Юню не было нужды выгонять его. Он и сам хотел сбежать после ужина. Еду в поместье маркиза было действительно больно есть.

Вечером генерала Шэня, который получил серьезные физические и психические травмы, проводили. Чан Гэн наконец взял чашку, которую держал Гу Юнь, не выпуская из рук.

Гу Юнь лениво рассмеялся и сказал:

"Больше никакого вина, только пустой кубок. Дай мне понюхать его немного".

Чан Гэн бросил ему упаковку благовоний: "Понюхай это, если хочешь".

Гу Юнь беспомощно покачал головой. Обычно он потакал ему, но если он хотел контролировать его, то тоже был абсолютно непреклонен. Он не пил уже много дней и выпил всего три или две чаши, когда Шэнь И был здесь, в основном только достаточно, чтобы увлажнить губы и горло, понимая, что Чан Гэн хочет управлять им, он не опустил чашку.

Чан Гэну действительно нравилось опекать его и заботиться обо всем, чтобы чувствовать себя спокойно.

Это все мелочи. Гу Юнь тоже был очень рад потакать ему молча.

После купания они вернулись в свою комнату, но никакой красивой сцены не произошло. Гу Юнь похлопал по спинке кровати и сказал Чан Гэну:

"Принеси мне серебряные иглы".

.........

За последнее время Чан Гэн пережил и крайний шок, и горе, почти впав в галлюцинации. Затем его многолетние заветные желания сбылись, его сердце переполняла радость, все его тело было в состоянии экстаза и безумия. Гу Юнь ничего не сказал об этом и сдержался в тот момент. Через два дня после того, как Шэнь И, и остальные прибыли в столицу, он отправился на поиски Чэнь Цинсюй.

Госпожа Чэнь пришла на осмотр один раз, а затем начала делать иглоукалывание Янь Вану, у которого время от времени появлялись двойные зрачки, превращая его почти в оборотня. Она сказала с глубоким смыслом:

"С древних времен существовала поговорка, что слишком много радости превращается в печаль. Нередко даже нормальные люди сходят с ума от крайнего счастья. Учитывая состояние Его Высочества, было бы лучше иметь некоторые ограничения".

После этого она также неясно посмотрела на Гу Юня, как будто слово "животное" снова промелькнуло между строк, выстрелив в сторону маркиза Гу.

Она озвучила дюжину запретов — никакого алкоголя, никакой острой пищи, никаких споров и секса, проинструктировав его использовать иглы для стабилизации ума каждый вечер перед сном. Некоторые места, куда она не могла добраться, она перепоручила Гу Юню.

Гу Юнь занимался с госпожой Чэнь в течение нескольких дней. К счастью, поскольку он с детства изучал боевые искусства, ему удалось правильно найти все акупунктурные точки.

Чан Гэн неподвижно лежал на животе на кровати, распустив пучок волос Гу Юня, взял прядь распущенных волос в руку, чтобы поиграть с ней, и предоставил свою спину для любительских умений Гу Юня, не боясь, что тот сделает ошибку.

Независимо от того, насколько он был измотан физически и умственно каждый день, в этот момент его сердце расслаблялось больше всего. Он желал, чтобы так продолжалось до конца времен.

Глава 83 - Контратака

Гу Юнь ничего не знал о технике акупунктуры, он лишь шаг за шагом следовал наставлениям мисс Чэнь. Он слышал преувеличенные слухи о том, что одна неверно поставленная игла может парализовать пациента, поэтому он не смел допустить ни малейшей небрежности, вплоть до глубины каждого прокола.

Только когда последняя игла была поставлена на место, Гу Юнь облегчённо вздохнул, на его теле выступил тонкий слой пота. Он вытер руки полотенцем, лежавшим рядом с ним. Когда он обернулся, Чан Гэн, не мигая, наблюдал за ним, повернув голову набок.

Кровавый оттенок и двойные зрачки в его глазах исчезли, его взгляд был спокойным и отстраненным, отражая мерцание паровой лампы, напоминая пар пламени внутри масляной лампы, зажженной под древним Буддой.

Гу Юнь: "На что ты смотришь?"

Чан Гэн напряженно приподнял уголок губ. С серебряными иглами на его теле, его лицо было запечатано в состоянии паралича, неспособное смеяться.

Глаза Гу Юня блуждали по его гладкой спине с красивыми изгибами. Хотя он действительно хотел "отомстить", он не посмел нарушить приказ врача и прикоснуться к нему в этот момент. Он кашлянул и сказал:

"Ладно, хватит улыбаться, расслабься и отдохни. Разве тебе не нужно завтра рано вставать?"

"Цзы Си", — лицо Чан Гэна не могло использовать много мышц, его слова могли быть сказаны только хриплым нежным тоном, что звучало еще соблазнительно, — "Ты можешь подарить мне поцелуй?"

Гу Юнь бросил на него предупреждающий взгляд:

"Ты ищешь неприятностей? Уже стал ежом, но все еще соблазняешь меня".

Чан Гэн уже видел его насквозь, одного слова "Ифу" было достаточно, чтобы заставить его признать поражение.

Честный джентльмен, скрытый под слоем непорядочного человека, не тронул бы его даже пальцем, когда в него воткнули все эти иголки.

Таким образом, он смотрел на Гу Юня без страха, только улыбаясь — уголки его рта не могли быть подняты вверх, но его глаза были полны смеха.

Гу Юнь подумал: "Уже и так вылез на голову".

Однако Гу Юнь все-таки не был старым монахом. Когда он увидел обнаженные широкие плечи и узкую талию молодого человека, тело, похожее на нефрит, его рассыпанные черные волосы, напоминающие атлас, черное и белое в четком разрезе, он не мог избежать волнения в своем теле, поэтому ему оставалось только закрыть глаза и сидеть медитировать.

Через некоторое время он услышал шелестящий звук, доносящийся сбоку. Гу Юнь открыл глаза и увидел Чан Гэна, поднявшегося на ноги, словно оживший труп. Он сначала коснулся его губ, затем осторожно зажал его губы между своими и кусал, его густые ресницы слегка дрожали, что резко контрастировало с его жестким выражением лица, будто его парализовало иглами.

Гу Юнь хотел оттолкнуть его, но тело Чан Гэна было покрыто иглами, и сделать это было невозможно. Прежде чем он смог воспротивиться, Чан Гэн толкнул его на кровать.

Мужчина, которого он любил, плюхнулся на него в полуобнаженном виде, волосы разметались во все стороны. Узел в горле Гу Юня зашевелился. Он чувствовал, что от выдержки в течение ста лет он вот-вот превратится в железо. Он сердито похлопал по королевским ягодицам Его Высочества Янь Вана:

"Иглы все еще на тебе, а ты опять сходишь с ума!".

Чан Гэн склонился над ним, его подбородок расположился на шее Гу Юня и прошептал:

"Я в порядке. В тот день, когда ты был в моих объятиях, я чувствовал, что никак не могу проснуться от сна. У меня никогда не было хороших грез на протяжении многих лет. Я всегда боялся, что из-за счастливого начала сна, ко мне позже подкрадутся демоны. Я в какой-то степени пугал себя и вызывал кошмары".

Гу Юнь поднял глаза на занавеску кровати, задумался и спросил:

"Что ты обычно видишь в кошмарах?"

Он не знал, услышал его Чан Гэн или нет. Он только смотрел на него и не отвечал, его губы нависли над его щекой, одарив его быстрым поцелуем через несколько мгновений.

Гу Юнь протянул руку, чтобы остановить его:

"Хватит приставать ко мне, ты можешь разжечь огонь, но не заботишься о том, чтобы погасить его".

Чан Гэн вздохнул. Впервые ему совсем не хотелось прислушиваться к советам врача.

Несмотря на это, он не перестал беспокоить его и сказал низким голосом:

"Ты так хорошо выглядишь в официальной одежде".

Гу Юнь выбрал свободное от игл место, чтобы осторожно обнять его.

"Что мне надеть, что мне не идет?"

Он уже был немного сонным. Поскольку Чан Гэн плохо спал, в комнате всегда жгли успокоительные благовония. Смогло ли оно успокоить Чан Гэна или нет, это было трудно сказать, но вот Гу Юнь чувствовал сонливость все сильнее и сильнее.

Он попал в засаду врагов с запада и пострадал. Некоторое время старые раны продолжали воспаляться и беспокоить его. Через полгода, хотя их состояние улучшилось, сам он признал, что его дух был намного слабее, чем раньше.

Когда он был на передовой, в его сердце все еще была натянута тетива. Теперь же, когда он вернулся ко двору и ему не нужно было каждый день находиться в состоянии готовности, эта тетива постепенно ослабевала, у него часто возникало что-то вроде изнеможения, которое никак не проходило само. В этот момент его слова стали редки, а глаза подернулись дымкой.

Чан Гэну безмерно нравилось это его дерзкое бесстыдство, он несколько раз рассмеялся тихим голосом:

"Было бы неплохо, если бы это было только для меня, формальная одежда только для меня, чтобы видеть, доспехи только для меня, чтобы видеть, повседневная одежда тоже была для меня, никто не имеет права желать тебя..."

Его слова были полуправдой, полушуткой. Гу Юнь, закрывший глаза, предположил, что это были всего лишь игривые, кокетливые слова, прошептанные в постели. Он рассмеялся и ответил:

"Боюсь, что это невозможно, но, с другой стороны, когда я без одежды — это исключительно для твоих глаз, разве нет?"

Взгляд Чан Гэна мгновенно изменился. Несколько серебряных игл, воздвигнутых от тыльной стороны его руки до запястья, не могли остановить его от медленного движения рук вверх и начали касаться всего вокруг, до такой степени, что разбудили Гу Юня.

Гу Юню пришлось избежать серебряных игл на тыльной стороне запястья и руки, прижать Чан Гэна обратно и сонно сказать:

"Не шуми. Хочешь получить еще иголок?"

Как раз в этот момент снаружи осторожно постучали по оконной Решетке. Глаза Гу Юня были сонными.

"Хм? Я посмотрю".

Он легонько отодвинул Чан Гэна и толкнул окно. Грязная деревянная птица влетела внутрь и упала ему в руку. Деревянная птица была очень старой. Сандаловый аромат глубоко пропитал ее насквозь, слегка проникая в «собачий нос» Гу Юня.

Гу Юнь вернулся и передал деревянную птицу Чан Гэну.

"Это от лысого осла? Куда он опять убежал?"

Храм Хуго был прорежен Ли Фэном, должность главного монаха хотели отдать Ляо Жаню за его успешное спасение, но он отказался принять ее любой ценой, только повесил это имя в храме и продолжал путешествовать по всему миру, живя как аскетичный монах.

"Он помогает беженцам устроиться в Цзянбэе".

Чан Гэн с трудом поднялся.

"Иногда среди простых людей слова монаха принимаются лучше, чем чиновников".

Он открыл деревянную птицу, пока говорил, достал письмо Ляо Жаня и посмотрел на него один раз. Затянувшаяся улыбка на его лице постепенно исчезла. На некоторое время он слегка вздохнул и отложил письмо в сторону.

Гу Юнь взял его и прошелестел:

"В Цзянбэе была эпидемия, почему я ничего об этом не слышал?"

"Климат там жаркий и влажный, и есть много умерших людей. Если мы вовремя не справимся с этим, нередко случаются эпидемии... В прошлом году в долине канала была проведена реконструкция. Я поручил этим людям задачу расселить беженцев, чтобы затем представить это при дворе как свои заслуги. Ублюдки, они вместо этого просто подделывали отчеты".

Чан Гэн шептал, сидя на кровати, его душа, казалось, держалась в его теле несколькими серебряными иглами. Он выглядел очень измученным и вялым. Его взгляд упал на угол кровати. Опора кровати отбрасывала большую тень на его нос и распространяла ее на лицо, которое стало намного худее.

"Я надеялся, что смогу выиграть хотя бы два года, когда все утрясется, но теперь все так…"

Если бы эта провинция не сгнила на корню, вероятно, она не породила бы таких смелых и отважных местных чиновников, похожих на разбойников.

Гу Юнь увидел, что тот ничуть не удивлен этим, он спросил:

"Ты уже знал это?"

Чан Гэн на мгновение замолчал.

"Цзы Си, помоги мне убрать иглы. Сейчас уже лучше".

Многие люди были истощены, многие теряли свои жизни, но двор продолжал спорить.

Гу Юнь бегло удалил серебряные иглы из его тела, подобрал сбоку тонкий халат и задрапировал его вокруг Чан Гэна. Он положил руку на талию Чан Гэна и сказал:

"Не думай об этом. Хорошенько выспись. Если возникнут какие-то трудности, скажи мне. Ты не должен взваливать это на плечи в одиночку".

Неизвестно какой нерв Чан Гэна был спровоцирован этим замечанием, но он вдруг повернулся к Гу Юню и сказал:

"Ты поможешь мне, несмотря ни на что?"

Гу Юнь подумал и ответил:

"За исключением вещей, которые выше надлежащих законов и приказов. Если тебе нужны звезды, я не дам тебе луну. Даже если будет дождливо или облачно, я все равно поставлю лестницу на небо, чтобы достать их для тебя. Ясно?"

В конце фразы, казалось, был небольшой намек на поддразнивание, но на этот раз Чан Гэн не засмеялся. Возможно, тело, которое только что было запечатано, еще не полностью расслабилось, а возможно, он смог услышать скрытый смысл слов Гу Юня.

Гу Юнь нежно поцеловал его в ухо: "Иди сюда, ложись".

Чан Гэн, однако, обернулся и схватил Гу Юня за подбородок. Его выражение, которое когда-то было спокойным, как море звездной пыли, внезапно разразилось бурей, развеяв обычный нежный внешний слой.

Его щеки были бледными, глаза невероятно темными, синие вены яростно прыгали на тыльной стороне его рук, скрывая силу древних злых богов из легенды.

Только когда Гу Юнь нахмурился, сила кончиков пальцев Чан Гэна внезапно ослабла. Он на мгновение уставился на Гу Юня с неописуемым выражением лица.

"Цзы Си, то, что ты дал мне, не забирай у меня обратно".

Гу Юнь согласился и спокойно ответил:

"Хорошо, жалованье поместья отдано тебе, но можешь ли ты давать мне один или два сребреника в качестве карманных денег каждый месяц?"

Чан Гэн услышал, что он ответил наотмашь, его выражение лица потемнело, но Гу Юнь рассмеялся и обнял его, укладывая в кровать:

"Я не оставлю тебя, клянусь Богом — откуда у тебя такие жуткие подозрения? Засыпай скорее, мне уже до смерти хочется спать".

Чан Гэн не дал ему уйти: "Даже если я действительно...".

"Даже если ты сумасшедший, я не оставлю тебя".

Гу Юнь облокотился на подушку согнутой рукой, слегка похлопал грудь Чан Гэна, сознательно или бессознательно, и закрыл глаза.

"Если ты посмеешь выйти на улицу и причинять вред людям, я сломаю тебе ногу и привяжу тебя к опоре, присматривая за тобой днем и ночью. Теперь доволен? Уже середина ночи, а ты все выпрашиваешь, чтобы тебя отругали...".

То, что он сказал, не было ни одним хорошим словом, но дыхание Чан Гэна стало неровным, его глаза внезапно загорелись, и он пожелал проглотить человека перед собой. Но он вдруг вспомнил совет врача. Все еще зная свою границу, он не осмелился пойти дальше с Костью Нечистоты. Он лишь на мгновение уставился на Гу Юня и, наконец, неохотно улегся на спину.

Чан Гэн закрыл глаза и представил себе сцену того, что он только что услышал. Все его тело напряглось. Ему хотелось, чтобы Гу Юнь действительно сломал ему ноги и закрыл его в комнате — даже если это будет маленькая и темная комната — он никогда не будет жаловаться.

Он метался и ворочался какое-то время, и наконец, не удержавшись, протянул руку и схватил Гу Юня за запястье.

"Ты сказал это, если я сойду с ума, ты можешь запереть меня, или если ты уйдешь из жизни раньше меня, ты можешь оставить мне Хэдинхун*. Отправив себя, я покончу со своей собственной жизнью... Шшшшшссс!"

[*Красная шапочка Журавля, яд, теоретически]

Гу Юнь поднял руку и сильно шлепнул его по ягодице. На этот раз это была не любовная ласка, а с настоящей силой, горячей и болезненной. Гу Юнь произнес:

"Покончишь со собой, мать твою! Заткнись, а если не хочешь спать, тогда убирайся".

Янь Ван, который начал нести чушь, как только сняли иглы, был наконец отшлепан до стадии послушания, и заткнулся. Когда сознание Гу Юня ускользнуло, он все еще беспокоился. Он испугался, что предложение Чан Гэна "покончить с собственной жизнью" было чем-то, что он мог оставить при себе и совершить.

Он не знал, была ли это его природа или Кость Нечистоты тонко меняла его. Хотя Чан Гэн изо всех сил старался скрыть это, Гу Юнь чувствовал, как в его сердце с каждым днём нарастает упрямство и напряжённый темперамент.

Продолжать в том же духе было бы опасно.

……..

Большое заседание императора Лун Аня проводилось раз в десять дней. Но в недавний чрезвычайный период многие вещи не были решены, поэтому расписание изменилось до встреч каждый день. Гражданские и военные офицеры двора должны были просыпаться до рассвета и ложиться спать в полночь. Однако Великий Совет должен был прибыть более чем на полчаса раньше, чем все остальные придворные.

На следующий день, когда Гу Юня разбудил Хо Дань, Чан Гэн уже ушел первым, но это нисколько не потревожило маркиза. Он не знал, то ли его движения были слишком легкими, то ли Гу Юнь спал слишком глубоко.

"Погаси эту штуку", — Гу Юнь потер висок и указал на горелку с благовониями. "Я сейчас надышусь этой штукой до такой степени, что не смогу проснуться".

Хо Дань потушил горелку с благовониями, согласно его словам, и сказал:

"Маршал, это всего лишь обычный аромат для сна и спокойствия. Для всех остальных нет никаких проблем, но как получилось, что при использовании на вас, эффект такой усыпляющий? Вы не можете винить кадильницу для благовоний. Вы устаете каждый день, наблюдается явный дефицит и ци, и крови. Вы еще молоды, нехорошо продолжать в том же духе".

"Шшш", — сказал ему Гу Юнь низким голосом и посигналил глазами: "Я пойду и попрошу госпожу Чэнь выписать мне рецепт. Не говори об этом слишком пространно другим, слышишь меня?"

Слуга Хо подумал: "Военные приказы подобны горам", и немедленно ответил: "Вас понял!"

В то же время в душе он подумал:

"Маркиз сказал мне не быть многословным, но он не сказал мне ни разевать рот, ни молчать. Я должен все тщательно обдумать и выделить подходящую возможность, чтобы сообщить об этом тайно и разумно."

В этот день, как только началось заседание, оно уже было враждебным. Как и ожидалось, несколько семей объединились, чтобы поднять вопрос о бумаге, которую Цзян Чун скопировал и показал Чан Гэну накануне вечером.

Затем сотрудник Министерства жилищного строительства Люй Чан выступил вперед, используя грубые слова, чтобы обвинить главу Министерства работ, который рекомендовал тринадцати торговцам окунуть свои руки в дело Цзылюцзиня, в том, что он "показал свои истинные намерения".

Две группы людей почти разорвали друг друга в зале на глазах у всех, император гневно крикнул, чтобы они остановились.

Фан Цинь стоял сбоку и наблюдал, оценивая неприглядное выражение лица императора между делом. Он сделал сигнал глазами в сторону своей собственной партии, зная, что уколол Императора туда, где больно.

Конечно, Ли Фэн вздохнул, потерев висок и медленно сказал:

"Давайте еще раз рассмотрим этот вопрос, я думаю, что частная продажа Цзылюцзиня все еще грозит многими проблемами и это решение трудно назвать верным, что думает Большой Совет?"

Вышел Цзян Чун и сказал:

"Ваше Величество, все представители Большого Совета пришли сюда сегодня рано утром, чтобы обсудить этот вопрос. Наше беспокойство совпадает с тревогой императора. Мы все думаем, что продавать Цзылюцзинь гражданским лицам и купцам — это нехорошо".

Эти слова ошеломили всех. Фан Цинь нерешительно посмотрел на Янь Вана. Внезапно он не знал, на чьей стороне этот таинственный принц, также он не знал, какой спектакль он будет разыгрывать сегодня.

У Ли Фэна было хорошее впечатление от Цзян Чуна, чистого министра, который был продвинут по службе собственными руками. Он также чувствовал, что сказанное им вполне соответствует его мнению. Он махнул рукой в знак того, что может продолжать говорить.

Цзян Чун:

"Однако катастрофа беженцев неминуема. На Центральных равнинах Сычуани много бандитов. Даже если Маркиз Гу убил одного Хо Луна, среди людей все еще могут быть спрятаны 'Шуй Лун' и 'Фен Лун', которые ждут, чтобы подняться. До тех пор, пока это выгодно, они будут возникать бесконечно. Беженцы сегодня — хорошие гражданские люди. Но если они не смогут выжить, то завтра они попадут в ряды бандитов. В настоящее время военные бедствия будут происходить во всех направлениях. Если мы продолжим вести внутренние сражения, не зная покоя, не рассмешим ли мы этих своих внешних врагов, когда они это увидят? Более того, некоторое время назад ваш подданный также слышал о вспышке чумы в Цзянбэе. Если это правда, то будет еще хуже..."

[*Шуй Лун — водяной дракон, Фен Лун — ветряной дракон].

Не успел он закончить, как суд вспыхнул.

Глаза Ли Фэна почернели: "Чума? Какая ещё чума?"

Собранный и организованный Фан Цинь, который сейчас бездельничал, был ошеломлен, услышав это, он с невероятными глазами посмотрел на министра, который только что все еще агрессивно угрожал людям.

В прошлом году большое количество чиновников вдоль канала было снесено Янь Ваном. Каждая большая семья была занята тем, что сажала своих людей внутрь. Губернатор местности у канала был шурином министра Люй. Это поколение семьи Люй не было очень выдающимся, но у них было преимущество — они были свояками всего двора.

Супруга Люй была родной матерью первого сына императора, у них была глубокая основа. Но Фан Цинь никогда не ожидал, что они окажутся настолько смелыми!

В Великой Династии Лян, когда император был далеко, было принято либо скрывать, либо преувеличивать ситуацию с бедствием в случае катастрофы. Первая причина была ради собственной репутации и достижений чиновника, вторая — чтобы обмануть страну и забрать чуть больше ресурсов, отправленных на ликвидацию последствий катастрофы.

В настоящее время страна была бедной и слабой, предполагая, что им не удастся получить ни ляна, и опасаясь, что эпидемия будет достаточно серьезной, чтобы вовлечь их в это дело. Кроме того, семья Люй считала себя умной, опасаясь, что император будет слишком беспокоиться о средствах к существованию народа, и в итоге последовала желаниям купцов, поэтому новость о чуме была намеренно утаена.

Фан Цинь сразу же понял все в этой неразберихе. Он гневно уставился на семейство Люй, желая стиснуть зубы до крови. Почему они не подумали, что бумага не может сдержать огонь? Янь Ван неожиданно патрулировал побережье канала в прошлом году, с тех пор прошло всего несколько месяцев? Голова последнего ответственного человека еще даже не сгнила до костей!

Сам император Лун Ань был трудолюбивым, бережливым и усердным. Больше всего он презирал коррупцию. Янь Ван тоже был странным человеком, который не создавал никаких партий и не вынашивал корыстных намерений. Семья Люй действительно искала смерти на виду этих двух людей.

Всего несколько шагов отделяло этих людей, считающих себя умнее всех, от грандиозного бедствия!

Ли Фэн сердито сказал: "Подчиненный Цзян, быстро расскажи об этом подробнее!"

Чан Гэн неторопливо вышел из очереди и сказал:

"Ваше Величество, ваш брат любил на досуге копировать сутры и ритуалы Будды, у меня были очень хорошие личные отношения с учителем Ляо Жанем. Когда мастер Ляо Жань покинул пост в храме Хуго, он отправился на юг в Цзянбэй, чтобы помочь обустроить беженцев. Поскольку у него нет статуса и положения, ему было неудобно беспокоить местных чиновников, поэтому он только ходил вокруг, проповедуя учение и собирая немного денег на пожертвования от местных богатых семей, чтобы облегчить острую нужду".

"Недавно учитель прислал мне частное письмо, в котором сообщил о серьезности бедствия и попросил как можно скорее придумать решение". "Однако о тяжелой эпидемии Цзянбэя, упомянутой в письме, этот подданный никогда раньше не слышал. Письмо было получено только что, реальная ситуация еще не была проверена. Мастер Цзян поспешил упомянуть об этом от беспокойства, Королевский брат, пожалуйста, простите его".

Когда Янь Ван говорил, он бросил взгляд, не запятнанный пылью смертного мира, на министра Люй, затем, как бы намеренно или ненамеренно, его глаза перешли на министра Фана, выражение лица которого стало зеленым.

Ли Фэн глубоко вздохнул и сказал:

"Шесть департаментов и девять министров, важнейший Большой Совет, но никто не слышал никаких новостей... И только благодаря аскетичному монаху в потрепанной одежде просочились новости, если это правда..."

Он надолго замолчал и стиснул зубы: "С другой стороны, я не знаю, кто был тем, кто намеревался закрыть небо одной рукой на этом заседании"

Все придворные в зале разом опустились на колени.

Глава 84 - Подводные течения

Спина чиновника Люй была покрыта холодным потом, его тело застыло от страха.

Фан Цинь вздохнул в своем сердце: "Не вечно людям испытывать судьбу".

Он медленно сказал: "Ваш подданный сначала просит Ваше Величество уменьшить свой гнев, я чувствую, что дело может быть не таким серьезным, как то, что сказал учитель Ляо. В Цзянбэе жарко и влажно, лето переносится тяжело, беженцы слабы и склонны к болезням. Не редкость несколько случаев лихорадки, не обязательно настоящая эпидемия. Ваше Величество, подумайте об этом, если кто-то действительно обладает способностью закрывать небо, почему он может остановить всех, но не может остановить мастера Ляо Жаня от отправки письма в столицу?"

Чан Гэн слушал, не поднимая головы, и когда он услышал это, он слегка улыбнулся и сказал:

"Я не понимаю, что хотел сказать господин Фан. Вы пытаетесь намекнуть, что учитель Ляо Жань не может отличить, что такое эпидемия, а что такое лихорадка? Или то, что этот монах достаточно смел, чтобы устроить заговор против могущественного министра? Или что этот принц поднял шум без причины, фальшиво подделывая доказательства с намерением устранить тех, кто не следует за мной?"

Фан Цинь поспешно отступил назад.

"Ваше величество свидетель, ваш подданный абсолютно не смеет".

Как только Ли Фэн нахмурился, Чан Гэн сложил руки вместе:

"Я еще молод, я могу быть немного вспыльчивым. Господин Фан не принимайте это близко к сердцу".

"На пятнадцатый день каждого месяца учитель Ляо Жань всегда зажигает благовония и молится о благословении. Он нарисует от руки символ мира и запечатает его в парчовый мешочек, чтобы отправить его мне на станцию, желая таких вещей, как процветание страны и крепкое здоровье для королевского брата. Символ мира после запечатывания не может быть открыт по желанию, о чем Королевский Брат также знает. Но недавно несколько таких символов мира, которые я получил, имели следы того, что их вскрывали, а затем снова запечатывали, я не знаю, кто не мог устоять перед любопытством, подсмотреть нам маленькие знаки внимания, оказанные вашему брату…"

Фан Цинь задохнулся от его слов.

Чан Гэн достал из одежды на груди стопку листков, это было не то письмо, которое Гу Юнь видел накануне вечером, а старая пачка бумаги. Неизвестно, как долго они хранились, у них была ширина с палец. Все листы тщательно разгладили, собрали воедино и склеили. На каждом клочке была череда бессмысленных чернильных пометок. Однако, когда их положили рядом друг с другом, под сложным узором можно было разглядеть полное предложение. Вместе они гласили:

"Эпидемия в Цзянбэе тяжелая. Мертвые люди повсюду. Станции были перекрыты. Я надеюсь, что двор скоро вынесет решение".

Чан Гэн: "Каждое предложение разделено на четыре листа бумаги, разослано в беспорядке, покрыто санскритом и имеет особую текстуру бумаги."

Император Лун Ань узнал почерк Ляо Жаня.

Фан Цинь уже собирался открыть рот, но Чан Гэн оборвал то, что он собирался сказать.

Чан Гэн: "Но, честно говоря, как сказал господин Фан, в конце концов, эта вещь получена по ненадлежащим каналам, и есть сомнения в том, правда это или нет. Вот почему ваш брат не сообщил об этом сразу. Я намеревался поговорить об этом сегодня и хотел бы попросить Королевского брата разрешить мне отправиться в Цзянбэй, чтобы проверить положение беженцев, помочь им устроиться, а также расследовать, правда это или нет. Просто господин Цзян был немного нетерпелив и заговорил об этом слишком рано".

Цзян Чун умел читать ситуацию, он быстро поклонился:

"Ваше Величество, простите меня".

Как только прозвучало это замечание, значение Янь Вана наполнило всех присутствующих гусиными мурашками, голова Фан Циня напряглась — Янь Ван собирался на юг!

"Большие преступления не подлежат наказанию" — это выражение было правдиво, когда дело касалось Янь Вана. В прошлый раз по пути с юга на север он беспощадно лишил головы множество людей. Казалось, он не боялся, что в министерстве или при дворе не останется никого для работы, и не заботился о том, что наживет врагов среди тысяч людей. Решительный в убийстве, не формирующий никакой партии и не уважающий никого. Несмотря ни на что, он был родным братом императора. Пока он не бунтовал, никто не мог его тронуть.

Семья Фан когда-то хотела сблизиться с Янь Ваном, но каждый раз он отгораживался от них нейтральным отношением.

Если кто-то хотел сделать подарок Янь Вану, отправляя его ему сегодня, на следующий день специальные билеты Фэнхо, напечатанные институтом Линшу, доставлялись к их двери.

Он не хотел богатства, не нуждался в красоте. Некоторые люди посылали красивых женщин; их возвращали в тот же день. Если бы он действительно не мог их вернуть, их бы перекинули в поместье Янь Вана для уборки двора — поместье было лишь пустой оболочкой. С тех пор как оно было основано, Янь Ван никогда не возвращался туда, чтобы провести ночь.

В его глазах дочь семьи Фан, к которой бесчисленное количество людей оббивало порог, приходя просить руки, была пустым местом. ПоначаЛюй некоторые люди жаждали занять место первого принца-консорта, оставшееся вакантным, и всеми силами пытались попасть во внутренний дворец.

Кто бы мог подумать, что позже император даже поднимет голос на свою императрицу. В оригинале это звучало как "невежественная женщина, пожалуйста, перестань совать свои руки в дела двора".

Похоже, он действительно хотел побаловать своего младшего брата одиночеством до конца его жизни.

Из-за этого случая никто не осмелился больше упоминать об этом.

Фан Цинь невероятно быстро прочитал атмосферу, его голос изменился, и он тут же сказал:

"Ваше Величество, Ваш подданный слышал, что многие бандиты смешались среди беженцев в Цзянбэе, создавая неприятности каждый день. Это место также было близко к линии фронта, там иностранцы хищничают, как тигры. Его Высочество имеет очень высокий статус. Более того, Большой Совет не мог оставить Его Высочество даже на день. Белый дракон, замаскированный под рыбу, в таком хаотичном месте, боюсь, будет слишком рискованно".

Ли Фэн нахмурился и повернулся к Чан Гэну:

"Послать людей проверить — это уже достаточно хорошо, но ты должен лично разобраться со всем, разве это правильно?"

С одной стороны он восхищался безрассудством Чан Гэна, который крепкой хваткой цеплялся за мишень и не брал в расчет никого, включая даже Сына Неба. Неподкупный, преданный, искренний — ему можно было поручать важные дела, не испытывая беспокойство.

Кроме того, с другой стороны, Чан Гэн был его единственным братом, и хотя они не росли вместе и не развивали братские узы, император вознамерился возложить на Чан Гэна нереализованную братскую привязанность, высоко ценя его.

Но кроме облегчения, император Лун Ань также чувствовал головную боль. Обычно поведение Янь Вана было мягким, внимательным и не высокомерным. Но при ведении дел все было иначе. Он посмел бросить меч Шан Фан обратно ему, когда солдаты окружили город. Теперь, когда он возглавлял Большой Совет, независимо от того, с кем он сталкивался, он не признавал их.

Ли Фэн: "Не нужно больше говорить об этом".

Чан Гэн: "Мой брат, в Цзянбэе очень много людей, во всех направлениях. Мы не знаем, какова точная ситуация. Мы даже не почтили их взглядом, говоря только о том, как уладить их дело на заседании. Разве это не то же самое, что обсуждать стратегию только на бумаге? У каждого министра здесь свои причины, никто не может придумать решение. Будет лучше, если ваш брат отправится туда и доложит Вашему Величеству".

Уголок глаза Ли Фэна дернулся. В этот момент Гу Юнь, который всегда был заводилой, медленно и неторопливо вышел:

"Поскольку у Янь Вана есть расположение к этим людям, Ваше Величество должно согласиться на это. Если в Цзянбэе будут свирепствовать коррупционеры, другие могут не выдержать их влияния. Если вы не чувствуете уверенности, ваш подданный может сопровождать его на всем пути. Разве это не просто множество бродяг и бандитов? Их не нужно принимать во внимание".

Чан Гэн был ошеломлен его внезапным появлением, они не договаривались об этом заранее.

Шэнь И тайком подглядывал за Гу Юнем, и Гу Юнь воспользовался тем, что его голова была опущена, чтобы подмигнуть ему. Это было неприлично, как бы он на это ни смотрел.

Шэнь И отвернулся, как будто у него болел зуб, чувствуя, что у знаменитого прелюбодея из книжки рассказов как раз такое лицо.

Если бы эти слова исходили от кого-то другого, они показались бы высокомерными и недостоверными, но, исходя из уст Гу Юня, они излучали несравненную убедительность.

Гу Юнь задумался, затем добавил готовое оправдание: "Землю Цзяннань нужно вернуть. Ваш подданный также хотел исследовать линию фронта. В эти несколько дней я намеревался запросить указ о поездке туда. Я могу сопровождать Его Высочество Янь Вана в пути, обещаю, что привезу его к вам в целости и сохранности".

Как только маркиз Гу вышел, спорить больше не было необходимости.

На следующий день Ли Фэн распорядился, чтобы Янь Ван был главным инспектором. Сюй Лин, правый заместитель инспектора Суда, будет его помощником, тщательно расследуя дело о скрытой эпидемии в Цзянбэе, маркиз Гу будет сопровождать их по пути. Их также будет сопровождать Гэ Чань, член Института Линшу, чтобы оценить оснащение армии чужеземцев в Цзяннани.

После встречи Фан Цинь, на самом деле, был очень раздражен, но его сердце было слишком глубоко скрыто, чтобы показывать это перед людьми. Он сидел в карете с мрачным лицом. Он был блестящим в литературном плане, раньше его хвалил бывший император, и у него была отличная сообразительность.

Он был способен поднять имя семьи Фан в Великой Лян как старший сын. Даже покрытый колючками Янь Ван при встрече с ним показывал приятное выражение лица. Люди всегда хвалили его, но каждый день ему приходилось работать с такими, как Люй Чан и другими трусами.

Люди говорили, что "праведный человек не имеет никакой партии", но люди также говорили, что слова "власть" и "преимущество" неразделимы. Без власти нет преимущества. Но без преимущества, откуда бы взялась сила?

От школьной площадки до зала перед императором, кто бы не хотел построить свою карьеру, оставив после себя грандиозную историю? Если бы у него не было фамилии Фан, он, несомненно, объединил бы усилия под началом Янь Вана, исправляя этот прогнивший и разбитый двор.

К сожалению, люди не могли сами выбирать свое происхождение. Первые тридцать лет они находятся под защитой семьи, получая все, что хотят, следующие тридцать лет они должны отдавать все силы семье, попадая в смертельную ловушку из-за семьи...

Вдруг карета резко остановилась, и слуга семьи снаружи прошептал:

"Господин, господин Люй остановил карету, желая сказать несколько слов вам".

Лицо Фан Циня стало холодным, он пожелал, чтобы чиновник Люй умер быстрее. Он сидел скованно в течение мгновения без выражения на лице. Затем министр Фан вернул своему лицу обычное приятное выражение. Он поднял занавеску и полуправдиво, полуфальшиво выругался:

"Тупая псина, скорее пригласи его сюда, почему ты до сих пор тянешь?"

Слуги семьи уже привыкли носить дурные имена от своего хозяина. Их притворный страх и паника были так же хороши, как и настоящие. Они пригласили раздражающего Люй Чана в карету и поехали обратно к дому Лу.

Тело Люй Чана было покрыто холодным потом. Войдя в дверь, он упал и поклонился:

"Министр Фан, пожалуйста, спасите мою жизнь!"

Фан Цинь рассмеялся в своем сердце, но снаружи он притворился шокированным, помогая ему подняться, притворившись, что ничего не замечает, он сказал:

"Что случилось, господин Люй?"

Люй Чан, конечно, знал, что фамильярный Фан только притворяется, но раз уж дело дошло до этого, он мог только крепко держаться за своего спасителя, беспокоиться о его отношении было неудобно.

Он быстро и скрупулезно признался о своем шурине, нынешнем губернаторе Лянцзяня, Ян Жун Гуе, который был достаточно смел, чтобы скрыть эпидемию в этом районе, и проредил местные силы. Посадил в тюрьму всех "диссидентов", посмевших выступить против и предать его, даже послал людей блокировать почтовую станцию.

Убил восемнадцать человек, которые направлялись сообщить о его проступках императорскому двору, подделав это как преступление со стороны бродяг и бандитов, чья жадность раздувалась при виде денег.

Сердце и легкие Фан Циня сильно дрожали, пока он слушал. Теперь ему стало известно слишком многое.

Люй Чан воскликнул:

"Господин Фан, причина, по которой этот чиновник не доложил, не из-за семьи, а ради нашего грандиозного плана. Император в таком отчаянии, что даже принял нечто столь позорное, как билеты Фэнхо.

Если бы он знал, что Цзянбэй достиг такого состояния, и если бы Управление военной разведки раздуло пламя, он, возможно, действительно пошел бы навстречу пожеланиям этих дешевых торговцев и позволил им строить заводы!"

Когда Фан Цинь посмотрел на сопливое и слезливое поведение Лу, он испытал отвращение и подумал про себя: "Чушь собачья!».

На поверхности он вздохнул с беспокойством:

"Ты заблуждаешься, ах, Янь Нянь, помнишь, когда Чжан Фэнхань из института Линшу сошел с ума и попросил императора снять запрет на цзылюцзинь для людей, и его бумаги завернул Янь Ван? Хотя он всегда путается с этими конфуцианцами, ты забыл его фамилию? Его фамилия - Ли. Как семья Ли может позволить группе частных купцов продавать Цзылюцзинь? Янь Ван не собирался использовать этих купцов для чего-либо. Он явно знал, что сделал твой шурин. Он воспринял это как зацепку, чтобы вывалить все на нас".

Люй Чан потерял дар речи и мог только плакать. Он и так не отличался хорошим видом, а сейчас выглядел еще более отвратительно. Несмотря на сопротивление Фан Циня, он снова встал на колени и, склонив голову, словно колотый чеснок, сказал:

"Господин, пожалуйста, спасите меня".

Фан Цинь не хотел спасать его жизнь, желая лишь, чтобы он умер раньше времени, тогда он затормозил:

"Рядом с Янь Ваном находится маркиз Гу. Слово маркиза Гу может перевести целые гарнизоны генерала Чжуна в Цзянбэй, неужели они не могут очистить несколько правительственных домов? Янь Нянь, не то чтобы я игнорировал нуждающихся, но я ничего не могу сделать!"

После этого, словно от боли, он закрыл лицо рукавом, задыхаясь:

"Я до сих пор помню, как мы с господином Янем были из одной школы, делили трудности учебы, с радостью путешествовали по озеру. Теперь мы оба чиновники в разных местах, он страдает, как я могу не хотеть спасти его?"

Люй Чан: ………..

Он пришел сюда в поисках помощи, а в итоге заставил другого плакать, это было просто удивительно. Фан Цинь действительно оправдывал свое имя мастера манипуляций за кулисами.

Люй Чан скрипел зубами, но говорил с удрученным лицом:

"Господин Фан, когда это дело распространится шире, это будет великим преступлением, которое карается казнью девяти поколений. Наши семьи имеют глубокие связи, а при сломанных костях жилам не уцелеть, вы не можете это игнорировать".

Лицо Фан Циня яростно дернулось, замечание Люй Чана укололо его в слабое место.

У Фан Циня была сводная сестра от того же отца, рожденная второстепенной супругой* и не получившая много любви. Даже в подростковом возрасте она мало общалась со своими старшими братьями, но эта мисс Фан однажды совершила тяжкий поступок, когда была еще молода - она попыталась сбежать из дома с другим мужчиной, но неудачно.

[*Второстепенная жена или смежная комната - это термин, обозначающий женщину-служанку самого высокого статуса в семье, ее можно считать наложницей, но по рангу она лишь немного выше обычной служанки. Для того чтобы ей было удобно прислуживать хозяину по ночам, ее комната была соединена с комнатой хозяина.]

На самом деле, после открытия морского пути эпоха ритуалов и музыки рухнула на долгие годы. Если бы это произошло на восточном побережье, где народ был непредвзятым, то ничего особенного. Максимум, было бы только несколько замечаний от праздной кучки, возможно, кто-то даже похвалил бы ее за смелость в юном возрасте - на улице было много иностранок, показывающих спину, и ни у кого не было бы никаких мнений.

Но не так было в семье Фан.

Начиная с династии Юань Хэ и после, при дворе постепенно сформировался своеобразный обычай. Чем более открытыми становятся люди, тем более консервативными становятся знатные семьи. Казалось, что если они этого не сделают, то не смогут отразить свою благородную и достойную родословную.

Когда-то этот вопрос привел семью Фан к большому унижению, они намеревались запереть ее в тюрьму, а через несколько лет отправить в храм, чтобы она стала монахом. Неожиданно оказалось, что семья Люй в данный момент хотела использовать связь, чтобы подняться по карьерной лестнице.

Обрадованные такой возможностью, они поспешно набросились на нее, как мухи на экскременты. Наконец, двоюродный брат Люй Чана, который использовал деньги, чтобы купить положение, женился на мисс Фан.

В столице была лишь горстка влиятельных семей. Женившись между собой, все в той или иной степени были связаны друг с другом. Можно сказать, что будь то благословение или бедствие, они должны переносить его вместе.

Слова Люй Чана были не только напоминанием, но и угрозой.

Фан Цинь перестал плакать и медленно выпрямился. Он на мгновение посмотрел на Люй Чана и подумал:

"Маленький придворный осмелится угрожать мне. Этот человек не может остаться в живых".

"Господин Лу, пожалуйста, встаньте, — Фан Цинь задумался на мгновение и медленно сказал, — я по-прежнему остаюсь при своих словах, это бесполезно, независимо от того, к кому вы обратитесь за помощью. Если вы хотите переломить ситуацию, вам следует начать с Его Высочества Янь Вана".

Люй Чан увидел, что они снова вернулись к исходной точке. Его лицо превратилось в горькую тыкву:

"Но это...".

Фан Цинь поднял руку, чтобы оборвать его слова, налил немного воды из чайника на маленьком столике и понизил голос:

"Что за человек Янь Ван? Через его руки проходит вся государственная казна, неужели ему есть дело до ваших скудных подарков? Более того, некоторые мужчины добродушны и предпочитают чистоту. Они не хотят, чтобы эти разносортные люди находились рядом с ними. Нередко они не отдают предпочтение красоте, Более того, те заурядные женщины, которых вы собрали, тоже не красавицы. Даже я чувствую, что они — бельмо на глазу, не говоря уже о Янь Ване".

Люй Чан: "Тогда..."

Окуная палец в чай, Фан Цинь медленно написал на столе три слова "одеть королевскую мантию", бросив многозначительный взгляд на Люй Чана, который все еще был ошеломлен, затем протянул руку, чтобы стереть символы на столе.

[*Идиома, которая означает: быть признанным императором]

Люй Чан уставился на него расширенными глазами, и его язык надолго завяз. Он опустился на сиденье рядом с ним, его губы несколько раз дрогнули.

"Мастер Фан, делать это, это..."

Фан Цинь усмехнулся и сказал:

"Что? Тогда что вы намерены сделать? Убить Янь Вана на пути, как убивают тех людей, у которых не было сил даже связать цыплят? Неужели вы думаете, что маркиз Гу, который весь день молча стоял в стороне при дворе, был лишь вазой для цветов как украшение? Или вы действительно думаете что ваш шурин может закрыть небо одной рукой и позволить имперским чиновникам вернуться с пустыми руками? Если это так, то как письмо этого нечестивого монаха проделало весь путь до Большого Совета? Нынешний император не может выдержать даже одной крошечной пылинки в своих глазах. Вспомните, как они ополчились друг на друга, даже Маркиза Гу посадили в тюрьму. Как вы думаете, будет ли он снисходителен к семье Люй - хоть к кому-то из вас?"

После одной палочки благовоний Люй Чан, который, казалось, потерял свою душу, вышел из кареты Фан Циня и, словно призрак, побрёл в поместье Лу.

Фан Цинь сказал кучеру: "Возвращаемся в наш дом".

Он равнодушно зажег благовония в карете, словно желая разогнать запах Люй Чана — чтобы некоторые люди знали, что в этом мире, даже если есть общие интересы, нельзя произвольно манипулировать другими.

Дым переполнял карету. Фан Цинь сидел с закрытыми глазами и думал: если бы они смогли затащить Янь Вана в воду, это были бы два зайца одним выстрелом.

Даже если Янь Ван действительно был бескорыстным, без злого умысла в сердце, даже не ставя нефритовую печать на глаза, то на этот раз, если его не удастся свергнуть, у него в руках оставался еще один убийственный ход.

Тактика Янь Вана была бессердечной, упрямой и твердолобой, он скрывал свои таланты и ум перед другими, представая лишь как лояльный чиновник. Однако в ретроспективе, за каждым шагом, который потребовался Великой Лян, чтобы дойти до этой стадии, за каждым из них стояла его тень.

Если бы такой человек не мог стоять бок о бок с ними, он стал бы сильным врагом. Даже если он был принцем, оставался только один вариант...

Глава 85 - Большой орел

Сказав Цзян Чуну и остальным позаботиться о его различных делах во время путешествия на юг, Чан Гэн, наконец, вернулся в поместье перед заходом солнца.

Гу Юнь уже начал отдавать распоряжения слуге, чтобы тот упаковывал их багаж, а сам он праздно сидел на перилах внутреннего двора и играл на белой нефритовой флейте, которую ему подарил Чан Гэн, время от времени поднося ее к губам, чтобы сыграть душераздирающую мелодию.

... Если Чан Гэн и жалел сейчас о чем-то, то только о том, что подарил Гу Юню флейту с дырочками. Если бы он знал об этом раньше, то сделал бы из нее прочную палку, чтобы он мог просто раздавать ею удары.

Увидев издалека возвращающегося Чан Гэна, Гу Юнь помахал ему рукой и сказал:

"Чан Гэн, иди сюда, я сыграю тебе мелодию".

Чан Гэн, опасаясь, что он действительно будет это делать, шагнул вперед, схватил Гу Юня на перилах и потянул его вниз. Он сказал ему на ухо:

"Прибереги свой рот для чего-нибудь другого".

Гу Юнь: "..."

Он обнаружил, что те, кто составляет компанию волку, учатся выть — Чан Гэн становился все более и более похожим на него.

Они вместе дошли до внутреннего двора, Чан Гэн спросил:

"Почему ты вдруг сказал при дворе, что хочешь отправиться проверить линию фронта? Я был напуган".

Гу Юнь заложил руку за спину, потер кончиками пальцев белую нефритовую флейту. Он сказал с небольшой улыбкой на губах:

"Я уже давно не хочу оставаться в столице, ежедневно пропитываясь этой заразой. На передовой гораздо лучше".

Чан Гэн рассмеялся и сказал: "Ты едешь ради развлечений?"

"Мм, ради развлечения, — сказал Гу Юнь, — но также и потому, что я беспокоюсь о тебе".

Чан Гэн был ошеломлен, улыбка на его губах постепенно исчезла. На мгновение он понял, что случайные слова Гу Юня "беспокоюсь о тебе" означали, что он беспокоится о том, чтобы взять группу ученых, чтобы отправиться в район, заполненный беженцами, недалеко от линии фронта, но странная идея все еще неконтролируемо возникала из глубины его сердца.

Тревога в сердце Чан Гэна говорила:

"Почему он беспокоится обо мне? Он боится, что я что-то сделаю? Или он боится, что я объединюсь с гарнизоном Лао Чжуна в Цзянбэе, чтобы заставить императора отречься от престола?"

Гу Юнь увидел, что его шаги внезапно остановились, он оглянулся на него в замешательстве:

"В чем дело?"

Когда Чан Гэн встретился с его спокойными глазами, он глубоко вздохнул, вытянул руку и потер брови, думая про себя:

"Куда бегут твои мысли? Ты с ума сошел?"

Гу Юнь когда-то был его утешением... Думая об этом сейчас, это утешение остановилось в момент переполнения чувств. С того момента, когда Гу Юнь оглянулся на него, это было уже не так.

Безжалостность могла быть утешением, но чувства любви могли быть мерзкой помехой.

Была бы любовь, желание, аромат и вкус, жадность изо дня в день, была бы ревность и печаль, был бы страх потери...

Семь эмоций и дух превратились в безумие, шесть чувств похоронены в смертном мире.

Чан Гэн погнался за ним с чувством паники и схватил Гу Юня за руку, как будто только держа его в своей руке, его сердце могло успокоиться. Гу Юнь поднял свои длинные брови, но не придал этому значения. Он раскрыл ладонь, чтобы Чан Гэн вложил в нее свою руку.

Жарким летом руки генерала были совсем нетеплыми. Только небольшое тепло в его ладони досталось Чан Гэну.

Как раз в это время дядя Ван быстро подходил и увидел, как двое мужчин во дворе держатся за руки. Он тут же склонил голову со странным выражением и доложил:

"Господин маркиз, Его Высочество наследный принц прибыл."

"А?" Гу Юнь был удивлен. "Пожалуйста, пригласи его войти".

Мгновение спустя восьмилетний принц на паре коротких ног подбежал к Гу Юню. Поместье было слишком большим, однако Его маленькое Высочество отказался от того, чтобы его держали другие, чтобы сохранить достоинство. Когда он появился перед Гу Юнем, на верхней части его носа уже был слой пота.

Как только он вошел во внутренний двор, он мельком увидел Чан Гэна. Он сразу же прекратил пробежку и пошел непринужденными шагами. Сначала он намеревался открыть рот, чтобы позвать "дедушку", но вспомнил, что, похоже, Гу Юнь не любит слышать этот титул, тогда он сложил руки вместе и поприветствовал как взрослый:

"Маршал Гу. Четвертый дядя".

Гу Юнь присел на корточки и обратился к нему:

"Почему ваше высочество вышло из дворца в такой поздний час?"

"Я слышал от отца, что маршал Гу последует за Четвертым дядей на юг, я специально пришел проводить его и маршала Гу", — маленький принц говорил правильно, но на полпути забыл свои слова. После некоторого раздумья его уши покраснели, но лицо приняло спокойный и самоуверенный вид, после чего он продолжил:

"Я желаю вам безопасного путешествия в Цзянбэй и скорейшего возвращения!"

Гу Юнь рассмеялся, слушая его. Маленький принц украдкой взглянул на него. Он ничуть не рассердился на то, что над ним смеются, неуклюже достал два талисмана безопасности и отдал их Гу Юню и Чан Гэну.

Сначала маленький принц был слишком смущен, чтобы упомянуть об этом, но через мгновение, когда он не смог сдержаться, он осторожно потянул Гу Юня за одежду.

"Я также хотел попросить каллиграфию маршала Гу. Королевский Отец сказал, что в прежние времена у него также была Великая... каллиграфия маршала Гу для тренировок".

Гу Юнь увидел, что мальчик был невероятно очаровательным. Не говоря больше ничего, он наклонился, чтобы подхватить маленького принца, написав для него короткое письмо прямо в кабинете. Маленький принц заставил слуг аккуратно хранить его в коробке и с волнением побежал обратно во дворец.

После того как принц был отослан с должной вежливостью, Чан Гэн сказал:

"В том году бывший император использовал меня как шахматную фигуру, чтобы привязать тебя, сейчас Ли Фэн использует ту же технику, чтобы восстановить свои отношения с тобой, используя принца?"

Гу Юнь рассмеялся и сказал:

"Что ты говоришь? Ты ревнуешь даже к детям?"

Чан Гэн посмотрел на него с улыбкой и вдруг сказал:

"Мой Ифу несправедлив. Он никогда не держал меня за руку, чтобы научить писать каждый штрих".

Гу Юнь: "..."

Кто был тем, кто имитировал его почерк так натурально, что даже Хэ Жун Хуэй из Железного Батальона Сюань был этим обманут?

Гу Юнь: "Тебе тоже восемь лет?"

Чан Гэн спокойно вонзил нож в его сердце своими словами:

"Когда мне было восемь лет, никого не было рядом, чтобы учить меня. Ху Ге Эр одаривала меня только прутом, который только что вынули из печи..."

"Хорошо, хорошо, — поспешно сказал Гу Юнь, — сейчас я все исправлю, ладно?"

Пока Гу Юнь говорил, он отдал только что смоченную кисть в руку Чан Гэну, держа его руку сзади, положив другую руку на стол и слегка опустив глаза.

Подумав, он взял Чан Гэна за руку, чтобы написать на бумаге иероглиф "Мин" в стиле Кай.

Чан Гэн был окутан слабым ароматом лекарств тела Гу Юня. Он молча сделал глубокий вдох:

"Написать одно слово недостаточно. Я копировал сутры, когда был в храме Хуго".

"..."

Гу Юнь стряхнул свою руку.

"Забудь об этом, ты пытаешься вымотать меня до смерти?"

Не говоря ни слова, Чан Гэн лишь неподвижно уставился на него. Через мгновение Гу Юнь действительно признал поражение и положил свой подбородок на плечо Чан Гэна, обхватил его левой рукой за талию и наполовину оперся на него, штрих за штрихом копируя эту чертовски длинную сутру.

Он чувствовал, что этот человек в последние дни становился все более и более испорченным, и им уже вряд ли можно было управлять.

……

Три дня спустя, под эскортом Гу Юня и двадцати охранников, Янь Ван, главный инспектор, и Сюй Лин, заместитель инспектора, покинули столицу вместе с Гэ Чэнем из института Линшу.

Сюй Лин был Танхуа*, назначенным Ли Фэном в первый год Лунань. Его внешность была так же хороша, как и его имя, с красивыми чертами лица, его лицо выглядело так, словно было покрыто пудрой.

Если бы не убийственные стражники маркиза Гу, разрушавшие атмосферу, заместитель инспектора и Янь Ван, стоящие вместе, напоминали двух молодых братьев-господ, путешествующих друг с другом.

[*третье место на национальных гражданских экзаменах]

Выйдя из Девяти Ворот, Гу Юнь повел группу людей прямо в Северный Лагерь. Сюй Лин был всего лишь ученым, однако он не был так уж испуган, когда стоял перед легендарным оружием из черного железа Гу Юня. Он откровенно спросил:

"Господин маркиз, для чего мы пришли в Северный лагерь?"

Гу Юнь рассмеялся и ответил: "Чтобы сменить лошадей".

Впереди путешествие таило в себе множество опасностей. Инспектор Сюй приготовился стать свидетелем опустошения территорий и столкнуться с местными коррумпированными чиновниками. Даже если его сопровождал Маркиз Гу, это не увеличивало его чувство безопасности. Особенно когда он обнаружил, что маркиз находится в очень радостном настроении, как будто он не в логово тигра идет, а на прогулку.

Пока Сюй Лин все еще пребывал в замешательстве, Гэ Чэнь уже вошел в Северный лагерь. После того как Гэ Чэня приняли в ученики мастера Фэнханя, он постепенно принял из его рук подготовку военного снаряжения. Он часто приходил в Северный лагерь по поручениям и постепенно стал знакомым лицом.

Гэ Чэнь с легкостью повел группу в хранилище доспехов и машин в лагере:

"Ваше Высочество, мастер Сюй, сюда, пожалуйста".

Как раз в этот момент Сюй Лин был шокирован.

На ровной земле стоял только один коршун, примерно такого же размера, как и Красный коршун в то время, но его шкура была намного проще, чем у Красного коршуна. Не было таких сложных резных столбов и перил, напоминающих цветочную лодку, был только железный панцирь темно-серого цвета.

Воздушный змей спокойно покоился на своем прежнем месте, нельзя было найти пылающего крыла ни с одной стороны. Вместо этого четыре основания были оснащены рядами вентиляционных свай, которые были толстыми, как железное дуло. Линии были плавными почти до изящества, выглядя как орлиная броня, увеличенная в бесчисленное количество раз.

Сюй Лин не мог использовать ни одного слова для описания этого, кроме "совершенства", он сказал в благоговейном трепете:

"Что это?"

Гэ Чэнь с гордостью представил: "Он еще не был назван, во всей Великой Лян был только один такой, мы пытались приспособить силовой механизм Орлиных Доспехов к Воздушному Змею, много раз терпели неудачу, прежде чем добились успеха. Эта штука может не только перевозить людей, но и двигаться быстрее, чем Гигантский Воздушный Змей, который идет только шаг за шагом."

"Но он еще не доведен до совершенства. Во всем дворе есть только этот. Он потребляет много топлива и не может вместить много вещей. Это первый раз, когда мы используем его вне тестовых полетов. Когда мы сможем решить проблему расхода топлива, эта воздушная боевая машина сможет в мгновение ока разбомбить этих иностранцев и прогнать их домой. Мой Учитель сказал, что если его можно будет внедрить в армию, то можно будет назвать его "Большой Орел"".

Сюй Лин бросил недоверчивый взгляд в сторону Чан Гэна, который ничуть не удивился. Его Королевское Высочество Янь Ван вскоре планировал очистить от крыс Цзянбэй? Даже нечто, используемое вместо путешествия пешком, что могло преодолевать тысячу миль в день, было готово!

"Мы отправимся прямо к передовой линии Цзянбэя", — сказал Чан Гэн.

"Маркиз уже сообщил Лао Чжуну, мы оставим эту штуку в передовом гарнизоне, затем попытаемся замаскироваться, чтобы пройти с юга на север. Посты с юга на север наверняка уже ждали нас, почему мы должны идти прямо на них? А как насчет этого? Осмелится ли мастер Сюй прокатиться на этой воздушной боевой машине, к которой никто раньше не прикасался?"

Семья Сюй Лина была бедной, и он презирал коленопреклонение и поклонение знати, с купцами он тоже не общался. Хотя он был одаренным с выдающимся талантом, сколько раз ему приходилось уступать дорогу тем, кто променял деньги на власть? Великий талант своего поколения теперь должен был провести годы впустую при дворе — как он мог не испытывать горечи?

Ранее при дворе ходили слухи, что в прошлый раз, когда Янь Ван корректировал берег канала, это казалось суровым, но на самом деле это лишь дало возможность большим семьям разместить своих людей внутри.

В этот раз Сюй Лин пошел вместе с Янь Ваном, он знал, что Местные чиновники в Цзянбэе имеют глубокую основу, и их силы были переплетены. Не то чтобы он не чувствовал беспокойства, но он боялся, что расследуя до конца, он не будет знать, для кого он делает свадебный халат*.

[*Эта фраза является отсылкой к последней строчке классического стихотворения "Бедная девушка" Цинь Таоюя. В поэме рассказывается об очень талантливой, но бедной девушке, которая хочет носить достойное платье, но может делать только свадебные халаты для других богатых семей. То же самое и Сюй Лин, который испытывает горечь от того, что не имеет возможности проявить свой талант из-за своего социального статуса. По сути, эта фраза говорит о том, что Сюй Лин и раньше не был уверен, на сторону какой влиятельной партии он встал, проводя расследование.]

Только теперь он смог в какой-то степени почувствовать, что Янь Ван действительно хочет действовать против них. С бурлящим сердцем он ответил громким голосом:

"Питаясь королевским жалованьем, как я могу осмелиться отступить перед лицом опасности? Ваше Высочество, прошу вас!"

В тот год, когда Гу Юнь летел с северо-запада в Цзяннань используя доспехи Орла, это заняло всего около двух-трех дней. Эта воздушная боевая машина была больше, но она все равно была бы медленнее, чем Черный Орел.

Однако такой вид путешествия был намного скорее, чем обычный. В это время новость об отъезде Янь Вана еще даже не дошла до тех, кто имел дурные намерения.

….

Сразу после их ухода некоторые люди в столице также начали делать свой ход.

Император Лун Ань благоволил трудолюбию и бережливости. Поскольку война подошла к критической стадии, воздух во всей столице был очень напряженным.

По сравнению с национальными похоронами здесь было еще тише. Все певческие и танцевальные развлечения были прекращены. Никто не хотел злить императора в это время. Более десятка общественных павильонов* были закрыты, даже место для праздного времяпрепровождения было трудно найти.

[*Они имели в виду бордели здесь.]

С уходом Гу Юня у Шэнь И стало на одно место меньше, чтобы пить и болтать каждый день, ему некуда было идти, и он жалел, что не может подольше остаться в казармах.

Поначалу здесь действительно было спокойно. Кто бы мог подумать, что после двух дней пряток семья Шэнь пошлет людей, чтобы забрать его обратно.

У Шэнь И не было другого выбора, кроме как пойти со слугами и вернуться домой, словно он шел на место казни. Прежде чем он успел войти, попугай которого Лао Шэнь повесил у двери, открыл рот и сказал ему:

"Маленький двуногий зверь вернулся! Маленький двуногий зверь вернулся!"

Шэнь И поднял зеленую шелуху и швырнул ею по голове птицы:

"Заткнись, клювастая тварь".

Птица была очень рассержена тем, что ее побили, она закричала и выругалась:

"Кожаный грубиян! Ты - звезда Сан Мэнь* безволосое животное!"

[*Звезда Сан Мэнь символизирует людей, которые принесли бедствия и несчастья]

Шэнь И был ошеломлен, передав поводья слуге. Он уже давно не слышал слов «звезда Сан Мэнь». Не удержавшись, он повернул голову и спросил:

"Кто в гостях?"

Слуга ответил:

"Генерал, Третья Госпожа пришла с господином Хуэй Шао, они разговаривали со старым господином внутри".

В сердце Шэнь И внезапно появилось зловещее предчувствие. Третья Госпожа была женой его Третьего Дяди. Из-за него дядя умер молодым, оставив дома только ребенка-сироту и мать-вдову.

Его двоюродный брат Шэнь Хуэй рос слабым и больным, вместе со своим свободным образом жизни во взрослом возрасте, ничего не делая с дня до ночи, постоянно путаясь с женщинами. На его лице была видна почечная недостаточность от чрезмерных возлияний.

Хотя господин Шэнь всегда испытывал стыд по отношению к своей невестке, его тетя возложила на голову Шэнь И раннюю смерть его третьего дяди. Две семьи долгое время не общались.

Шэнь И все еще помнил, как женщина в траурном наряде указывала на него и ругала, что он "звезда Сан Мэнь", он с любопытством спросил:

"Зачем тетя пришла сюда?"

Слуга:

"Этот... этот слуга тоже не знает, но я видел, что Третья Госпожа принесла вперед много подарков, даже вела себя очень вежливо после того, как вошла в двери. Возможно, она просто хочет навестить родственников, в этом нет ничего плохого".

Шэнь И ответил "ах" и вошел внутрь с тяжелым сердцем, он видел, что его третья тетя и двоюродный брат были здесь. Красивая вдова уже состарилась.

У третьей госпожи были выдающиеся скулы, челюсть острая как нож. Шэнь Хуэй был в худшем состоянии, с черными кругами и мешками под глазами, которые опускались к ногам.

Все его тело представляло собой пустую оболочку остроконечного рта и обезьяньих щек. Он льстиво улыбнулся, как только увидел Шэнь И, заставляя человека чувствовать себя неловко.

Прежде чем Шэнь И успел закончить приветствие, Третья Госпожа уже встала, платок в ее руках скатался в шар. Она рассмеялась и сказала:

"Я не видела Цзи Пина много лет, ты добился такого большого успеха. Губернатор Юго-Запада, крупный чиновник на границе, твое будущее и карьера наверняка будут безграничны."

"Будучи сама матерью, я не так жестокосердна, как твой отец. Если бы я знала, я бы выгнала этого твоего брата-бездельника из дома и позволила ему бродить где попало, до этого бы не дошло."

Шэнь И не понял, что она имела в виду, он остался вежливо молчать.

Третья тетя, казалось, боялась его. Поприветствовав его с энтузиазмом, она лишь сидела в стороне и не осмеливалась взглянуть на него. Через несколько слов Шэнь И понял, что имела в виду Третья Тетя.

Оказалось, что его двоюродный брат Шэнь Хуэй стал причиной неприятностей. Шэнь Хуэй был некомпетентен как в боевых искусствах, так и в литературе, даже купив себе мизерную официальную должность, он все равно в итоге прогуливал работу.

Позже император Лун Ань прямо запретил чиновникам входить и выходить из мест для "развлечений", однако нашлись те, кто не принял это близко к сердцу. Не решаясь войти в публичный бордель, он собирал своих друзей, чтобы искать проституток.

В этом не было бы ничего особенного, если бы он ел только мясо, но после нескольких чаш вина он вступил с кем-то в драку из-за ревности, вызвав достаточно большой шум, что даже главный магистрат столицы узнал об этом происшествии.

Вся страна была под мрачным облаком, но эти люди все еще были в настроении совершить такое. Главный магистрат немедленно бросил в тюрьму всех негодяев, разрушивших свои семьи, которые участвовали в драке.

Они были детьми влиятельных семей; имея лишь немного взяток и связей, они могли без проблем выйти на свободу. Кто бы мог ожидать, что они оказались как раз вовремя: император Лун Ань в настоящее время исправлял общество, это было то же самое, что поместить их головы в намордник.

Выслушав, Шэнь И вытянул губы прямо и подумал про себя: "Если бы Шэнь Хуэй был моим сыном, я бы давно забил его до смерти, разве я позволил бы ему выбегать на улицу и так унижать семью?"

Третья Госпожа вытерла слезы и сказала:

"Ради этого животного я умоляла и упрашивала всех, обращаясь за помощью ко всем родственникам, которые у меня есть. Позже моя лучшая подруга, которая была замужем за господином Люй из Министерства уголовного правосудия, которого я знала в раннем детстве, пришла сказать несколько добрых слов для этого животного, и так я смогла его спасти".

Шэнь Хуэй сидел в стороне и с безразличием ел дынные семечки, как будто не он стал причиной этой катастрофы.

Шэнь И некоторое время молчал. Хотя он происходил из благородной семьи, он редко общался с этими людьми. Он не мог вспомнить, кто чья жена и кто чей родственник.

Старый господин Шэнь продолжил говорить за него:

"Если это так, мы должны пойти к их двери и выразить нашу благодарность должным образом."

"Именно так, — сказала Третья Госпожа в приподнятом настроении, — на следующий день я лично приготовила щедрый подарок, чтобы отблагодарить господина Люй. Но кто же знал, что их семья не только откажется от подарка, но и вежливо скажет, что это пустяковое дело. Они отнеслись к этому как к созданию хорошей близости с нашей семьей Шэнь, мы даже можем стать родственниками — только сейчас я поняла, что получить такое высокое уважение, это было благодаря нашей генеральской славе".

Шэнь И посмотрел на нее и на своего старого отца, он не смог улыбнуться, его голос был жестким:

"Почему тетя так говорит?"

Шэнь И вышел на поле боя, даже если его аура ученого была сильной, он не мог не быть запятнанным разрушительным воздухом. Когда он поднял свое холодное лицо, Третья Госпожа не могла не засуетиться, изо всех сил пытаясь отвести взгляд, словно не могла смотреть прямо на него, она билась вокруг да около.

"Разве второй брат не говорил, что недавно организовывал брак для генерала? Генерал не знал, младшая сестра моего лучшего друга была дочерью наложницы господина Люй."

"Дочь господина Люй — образованная девушка, обладающая и красотой, и талантами, она вскоре должна была иметь хорошую репутацию в столице. Когда наш генерал снимал осаду столицы, эта девушка влюбилась в генерала — кто не полюбит великого героя? Просто у нашего генерала бесчисленное количество дел, и он мало общается с гражданскими офицерами. Молодая девушка тоже была тонкокожей и не осмелилась прийти поинтересоваться этим, поэтому они попросили меня замолвить слово."

_____________________

Примечание переводчика:

Мисс Люй — дочь господина Люй Чана, который главу назад безутешно рыдал в карете Фан Цзиня. Этот брак очень выгоден ему, но может бросить пятно на Шэнь И.

Глава 86 - Безлюдные места

Через полчаса у Шэнь И срочно обнаружились неотложные дела в Северном лагере и он попросил его извинить, сбежав с домашнего ужина. Дома остался только старый господин Шэнь, который ничего не понимал в делах двора или гареме, а мог только развлекать свою птицу, да распевать сутры.

Третья тетя не могла остаться на ужин, разделив общество старого господина, поэтому вместе с сыном тоже простилась и покинула дом Шэней.

Как только эти двое подошли к двери, они услышали, как пернатый сторож ворот поместья Шэнь снова заговорил. Птица посмотрела на маленькую карету Третьей Госпожи и затрепетала крыльями:

"Шлюха, выгуливающая хромого пса, бесстыдница!"

Лицо Шэнь Хуэя почернело сразу, а Шэнь И, который вышел проводить гостей, потер нос и спрятал маленькую улыбку в уголке рта.

Он всегда считал этот птичий рот грязным и раздражающим. Ему следовало бы стянуть птицу вниз, выщипать перья и стушить на ужин. Неожиданно, кто бы мог подумать, что птица может быть такой смелой перед непрошеными гостями. Это настолько утешило его, что генерал Шэнь даже дал себе слово приготовит для птицы рис и вино в другой день.

Но ради приличия Шэнь И должен был объяснить:

"Это животное проводит у ворот весь день, оно дразнит всех, кто проходит мимо. Оно даже учится грубым словам, которые слышит на улице, кузен, не принимай это близко к сердцу".

Шэнь Хуэй, черная овца семьи, чахнущий от вина и праздности, не посмел рассердиться на генерала Юго-Запада. Он сухо рассмеялся, и словно ужаленный убежал.

Шэнь И смотрел, как мать и сын отъехали достаточно далеко, затем его лицо погрустнело. Он на мгновение замер у двери и протянул руку, чтобы коснуться хвоста попугая. Он пробормотал:

"Я слышал о том, что бедные люди не могут позволить себе есть, продавая своих детей за еду, но видел ли ты когда-нибудь, чтобы кто-то врывался в поместье генерала, чтобы купить его расположение?"

Птица не делая различия между союзником и врагом, повернула голову и разинул рот:

"Тьфу, тупая скотина! Мотня разошлась, штаны не потеряй!"

Шэнь И: "..."

Да, лучше зажарить.

Он посмеялся над собой и повернул обратно в дом. Господин Шэнь издалека помахал ему своей тростью:

"Цзи Пин, подойди сюда. У меня есть несколько слов, чтобы сказать тебе".

Из-за того, что здесь были посторонние, Шэнь И не мог выйти из себя прилюдно. Он всего лишь подошел ближе с искаженными чертами лица и сказал господину Шэню:

"Семья Люй — это те, кто произвел на свет Императрицу, я не могу позволить себе жениться на барышне из их семьи. Ты можешь жениться на ней сам, но не упоминай о доброте Третьего Дяди или о чем-то подобном. Даже если ты хочешь отплатить за услугу, ты не можешь просить кого-то использовать свою собственную жизнь, чтобы заплатить".

Господин Шэнь мгновение молчал, а затем медленно сказал:

"Тебя с детства презирали и кошки, и собаки, твой отец не ожидал, что ты сможешь подняться до такой высокой должности, так что я тоже могу испытывать гордость."

"..."

Шэнь И на мгновение поперхнулся и сердито сказал:

"Ты ничего не знаешь. Просто спокойно гуляй со своей птицей и перестань вмешиваться в мои дела!"

"Хотя я уже старею, я все еще немного знаю о внешнем мире", — мягко сказал Господин Шэнь. "Начиная с династии императора У-Ди появился страх, что гражданские и военные чиновники породнятся. Я слышал о том, что великие генералы с войсками в руках женились на принцессах, но жениться на дочерях знатных семей — это редкость. Не говоря уже о тебе, но даже маршал Гу не преуспел. Едва обручились, как невеста скончалась еще до свадьбы".

Его старик говорил так затянуто, словно исполнял арию в опере. Веки Шэнь И дернулись. Ему сразу показалось, что его речь содержит обильное количество намеков.

Господин Шэнь проигнорировал его, он покачал головой и вздохнул:

"После осады столицы император был вынужден вернуть эмблему Черного Тигра маршалу Гу. Сейчас в этом мире так много людей, которые еще сохранили почтение к Сыну Неба".

Как Гу Юнь оказался вовлечён в это?

Шэнь И на мгновение задумался, он смог увидеть в этом некий смысл. С тех пор как западные люди осадили город, Ли Фэн был вынужден сначала вернуть генеральную власть Гу Юню, затем Цзылюцзинь, спрятанный королевской семьей на протяжении нескольких поколений в павильоне Цзинхуа, был сожжен западными людьми.

Даже сейчас дилеммы с четырех сторон остаются неразрешенными. Бессилие императора Лунаня просачивалось наружу понемногу, и сам Ли Фэн тоже должен был знать об этом. Иначе, с его проклятой личностью, как бы он мог взять на себя инициативу по восстановлению неловких отношений с Гу Юнем?

"Вчера, когда я наблюдал за звездами, я видел, как свет Таньлан поглотила Цзывэй*, море звезд померкло, паника в сердцах людей стала как дикая трава, олень спустился на Центральные равнины**. Я боюсь, что скоро начнутся хаотические времена".

[*Звезда Цзывэй символизирует императора, звезда Таньлан может также символизировать жадность, помимо всего прочего, то, что увидел отец Шэнь, можно интерпретировать так, что кто-то жадный хочет свергнуть императора в ближайшее время.]

[**Взято из фразы "олень спустился на Центральные равнины". Слово "олень" часто использовалось для обозначения трона, страны.]

Шэнь И: "Отец, разве прошлой ночью не было облачно?"

"Невежественный ребенок", — Господин Шэнь не смотрел на него. "Я спрашиваю тебя, как зовут нынешнего командующего императорской гвардией?"

Шэнь И на мгновение был ошеломлен — имперская армия была заполнена молодыми людьми из почтенных семей, но согласно обычной практике, хотя они также оценивали квалификацию, семейную историю, высшим командиром обычно становился кто-то с военными заслугами, переведенный из лагеря Черного Железа.

Однако когда столица была осаждена, более половины элиты императорской армии и Хань Ци, бывший командир, погибли в западной части столицы. Северный лагерь 'родовой семьи' был почти уничтожен, стражники столицы были тяжело ранены, ощущалась нехватка талантов.

Большинство оставшихся членов имперской армии были молодыми господами, к которым Хань Ци в том году относился с презрением, оставаясь на базе имперского города только для завершения номера. После этой битвы все эти молодые господа имели военные заслуги, их позиции поднимались с нарастающим приливом*.

[*идиома, означающая "меняться в зависимости от ситуации".]

Впервые появился высший командир, который не проходил обучение в Лагере Черного Железа. Он был подчиненным генералом при Хань Ци, звался Лю Чун Шань, и был братом первой жены Люй Чана.

Шэнь И долго размышлял, прежде чем смог разобраться в запутанных отношениях. Его сердце похолодело. Он сделал два шага вперед, приглушил голос и сказал Господину Шэню:

"Папа, с возрастом человек действительно становится мудрее. К счастью, ты был здесь, чтобы дать совет. Сразу после ухода маршала Гу и Янь Вана семья Люй стала делать что-то подобное, о чем они только думают?"

Господин Шэнь постучал тростью по земле и хмыкнул: "Я умею только выгуливать свою птицу, я ничего не понимаю. Разве ты уже не вырос? Для чего тебе нужен совет!"

Шэнь И был угнетен Гу Юнем каждый день. У него уже развился стойкий темперамент. Он не слышал холодных слов, льющихся в его уши. Он нахмурился на мгновение и спросил низким голосом:

"Он всего лишь маленький офицер, как он может осмелиться..."

"Маленький офицер?"

Господин Шэнь поднял на него глаза и с усмешкой сказал:

"Генерал, семья Фан считается наставниками половины двора, а семья Люй с их широкими связями и родственниками не испытает особого затруднения, чтобы устранить какого-то солдата в отдаленной местности. Ты все еще не веришь? Или ты думаешь, что твоя должность "губернатора юго-запада" — это что-то грандиозное?"

Шэнь И: "Я не верю в это, с древних времен было так много императоров Адоу*, но никто не проводил целые дни напролет, пытаясь восстать, идя против Принципа** Вот так..."

[*Адоу — сын Лю Бэя и некомпетентный император.]

[** три кардинальных руководства (правитель — подданный, отец — ребенок, жена — муж) и пять постоянных добродетелей, как указано в феодальном этическом кодексе.]

"Янь Ван уже уехал на Юг, семья Люй определенно сделает свой ход, будут ли они держаться за Принцип и ждать, пока всю их семью казнят? Является ли нынешний император Адоу? Позволит ли он кому-либо заставить его отречься от престола?"

Как только Господин Шэнь сказал это, он ударил своей тростью по левой ноге Шэнь И.

"Идти в эту сторону — это тупик!"

Шэнь И инстинктивно уклонился в правую сторону, но господин Шэнь снова поднял свою трость и сильно ударил его по правой ноге с другой стороны:

"И в этой стороне тоже. Но если ты имеешь смелость действовать и сумеешь выжить, то обретешь огромную власть. Так какой шаг тебе следует сделать?"

Шэнь И нахмурился: "Они хотят использовать Янь Вана...".

Эта мысль была несколько пугающей. Императорская гвардия всегда была сердцем и душой императора. Если бы сердце и душа императора обернулись против него совершенно неожиданно, было бы слишком поздно звать Северный лагерь на помощь.

И как только Янь Ван будет скомпрометирован, будучи водворенным ими на трон, как в этой ситуации поступит Гу Юнь?

Будет ли он снисходителен к предателям, которые попрали власть императора из-за своих личных чувств? Согласно пониманию Шэнь И, Гу Юнь точно не стал бы.

Однако внешние враги напоминали хищных тигров в засаде, а половина страны ещё не была отвоёвана. Если бы Ли Фэн умер, стал бы Гу Юнь сражаться против Янь Вана, чтобы передать власть восьмилетнему принцу?

Шэнь И обнаружил, что не смеет утверждать это.

... Но что бы Гу Юнь ни выбрал — почтение к императору, романтические чувства к любимому или справедливость — все обречено.

Мысли Шэнь И бешено завертелись. Если даже он додумался до этого, то Янь Ван тоже. Не может быть, чтобы он не заметил тревожные знаки. И если он на самом деле серьезен по отношению к Гу Юню…

Господин Шэнь прервал его и сказал:

"Итак, ты должен написать письмо в семью Люй, придумать вескую причину и лично отправиться к двери семьи Люй, чтобы отложить свадьбу".

Шэнь И был ошеломлен и сказал:

"Просто откажусь от брака, какой смысл откладывать? А если я не отказываюсь от брака, то почему я должен лично приходить на порог?"

Господин Шэнь бросил на него глубокий взгляд, хмыкнул, а затем проигнорировал его.

Мгновение спустя изумленный взгляд Шэнь И слегка поблек, и на его лице появилось потрясение. По замыслу его отца, он должен был угодить обеим сторонам и не обидеть семью Люй в этот ключевой момент!

Шэнь И не мог не повысить голос:

"Отец, я никогда не поступал так двулично ни с кем, кроме врага на поле боя. Если я хочу жениться на ком-то, то я пойду и найду кого-нибудь, чтобы договориться о приданом. Если я не хочу, я отвергну брак. Я не могу так подло притворяться. Что я тогда буду за человек? Неужели ты думаешь, что ничтожная кучка аристократов сможет одолеть Янь Вана?"

Господин Шэнь остановился и повернулся спиной к Шэнь И.

"С тех пор как Янь Ван вошел в Большой Совет, он сначала решил проблему дефицита национальной казны, затем сопровождал военные поставки, одной рукой втолкнул лагерь Черного Железа в старое гнездо Западных Регионов, стабилизировав четыре стороны, у него было много достижений, но знаешь ли ты, что у него на уме?"

Шэнь И сердито сказал:

"Янь Ван никогда не создавал партию, чтобы замышлять частные дела и вынашивать личные амбиции. Он хотел только вернуть мир во всем мире, затем быть вместе... затем уйти от двора. Он еще так молод, легко ли ему это далось? И все же за ним по-прежнему стоят группы самонадеянных старых дураков вроде тебя. Вы просто... абсолютно неразумны!"

"Я наступил тебе на хвост?"

Господин Шэнь усмехнулся:

"С тем, чего Янь Ван достиг до сегодняшнего дня, неужели ему все еще нужно создавать партию? Множество людей готовы следовать за ним! Ты знаешь, что называется "три человека делают тигра*?"

[*относится к склонности человека принимать абсурдную информацию (тигра) до тех пор, пока её повторяет достаточное количество людей (три человека).]

"Первый тип — это новые люди, которые пришли к власти с помощью билета Фэнхо и реформы администрации. Второй — это те, кто действительно хочет принести мир в страну, делая что-то для людей, — и третий тип — это те, кого он обидел."

"Эти люди в корне все одинаковы. Первые двое желали только одного — столкнуть его на тернии, в то время как последние хотят столкнуть его в огонь, они готовы подлить масла в смесь, наблюдая, как у него раскрывается его схема и как его наказывают за бунт! Подумай головой, кроме как за преступление восстания, кто сможет тронуть принца?"

Губы Шэнь И шевелились, но он не мог говорить.

Господин Шэнь продолжил:

"Знаешь ли ты, что называется "плотина, прорванная давлением"? Знаешь ли ты, что называется "дерево, выросшее слишком высоко, и ветер разрушил его"? Сердца людей не похожи на спокойную водную гладь. Ты сказал «в будущем», но позволит ли император ему успешно уйти на пенсию в будущем? Так кто тут дурак!"

Шэнь И на мгновение показалось, будто он провалился под лед. Наконец он повернулся, его лицо побледнело, и он ушел, не сказав ни слова.

"Что ты собираешься делать?" — крикнул господин Шэнь.

Шэнь И ответил, не оборачиваясь: "Делать то, что должно быть сделано! Ты можешь просто пойти погулять со своей птицей!"

Столица была заполнена беспокойными людьми.

В это время Гу Юнь и остальные тайно прибыли на границу Цзянбэй, путешествуя с молниеносной скоростью, это было очень приятно. Неожиданно, приближаясь к моменту приземления, возникла проблема — они прилетели как раз вовремя, чтобы встретить грандиозную грозу.

Эта воздушная боевая машина, чтобы учесть скорость и расход топлива, не могла быть слишком тяжелой — в безоблачные дни она могла пролететь тысячу миль, но при встрече с дождем и ветром с ней было покончено. Тогда Большой Орел превращался в лысую перепелку.

Большой Орел носился на сильном ветру на большой высоте. Другие могли это вынести, но Гэ Чэнь, важный член Института Линшу, пал первым. У него была слишком сильная воздушная болезнь, чтобы подняться, и Янь Ван хотел снять его симптомы с помощью иглоукалывания.

Кто бы мог подумать, что когда игла только погрузилась внутрь, Большой Орел внезапно накренится. Он почти ударился о ножку кровати, если бы Гу Юнь быстро не оттянул воротник Гэ Чэня, игла, только что вошедшая в акупунктурную точку, вонзилась бы прямо внутрь.

Под руководством задыхающегося Гэ Чэня из Линшу группе солдат пришлось изменить направление и обойти дождливую местность, кружась на одном месте.

Подзорная труба в руке Гу Юня была практически бесполезна под проливным дождем, он не мог ничего видеть, ему приходилось командовать полагаясь только на свои инстинкты:

"Немного вниз, продолжаем снижение!"

Еще одна молния расколола небо сверху вниз и пронеслась мимо Большого Орла. На ветру Большой Орел задрожал, словно на последних силах. Он весь накренился на одну сторону. Гу Юнь зашатался и упал в грудь Чан Гэна. Чан Гэн обнял его, крепко схватившись другой рукой за перила. Его лицо было мокрым от Цзяннаньского дождя.

Сюй Линь крепко схватился за мачту рядом с ним. Он больше никогда в жизни не хотел выходить в небо. Он задрожал и спросил:

"Маркиз, можем ли мы остаться в живых, чтобы проверить этих коррумпированных чиновников?"

"Все в порядке", — беспечно рассмеялся Гу Юнь. "Господин Сюй может быть уверен, каждый падал с Черного Орла, по крайней мере, несколько раз. Не стоит паниковать. Я здесь, чтобы убедиться, что никто не умрет".

Сюй Лин: "..."

Под жалким ветром и горьким дождем солдат проревел:

"Курс вперед! Маршал, мы видим землю!"

Сюй Лин сделал глубокий вдох, и прежде чем он успел произнести "Хвала Небесам", он услышал крик другого солдата:

"Маршал, мастер из Линшу сказал, что на правом крыле может быть проблема. Мы слишком сильно наклоняемся!"

Гу Юнь: "Чт..."

Не успел он произнести слово "что", как почувствовал теплое ощущение на шее. Это Чан Гэн воспользовался преимуществом, пока все кричали и боролись с Большим Орлом, чтобы лизнуть его шею.

Среди шума Чан Гэн прошептал ему на ухо:

"Умереть вместе* в таких обстоятельствах не так и плохо, правда?"

[*То, что он сказал здесь, означало умереть вместе как любовники.]

Гу Юнь: ……………

Янь Ван, который оставался собранным даже тогда, когда рухнула гора Тай, сохранял особое настроение и в этой чрезвычайно ситуации, чтобы совершить такой дерзкий поступок. Гу Юнь уже признал поражение.

Внезапно он почувствовал, что Господин Фэнхань был прав — Его Высочество не знал, что такое быть встревоженным.

Охранник прорычал:

"Садимся. Держитесь крепче... Будьте осторожны".

Гу Юнь почувствовал только темноту перед глазами. Большой Орел завалился на одну сторону, накренился и плюхнулся на землю. Людей на борту почти выбросило наружу. Чан Гэн трижды перекатился с Гу Юнем на руках и столкнулся с мачтой, прежде чем остановиться. Он мог слышать страшный треск дерева и раскаты грома. Он схватил Чан Гэна за воротник и толкнул его в сторону — мачта сломалась и опасно прокатилась рядом.

Солдаты, разбежавшиеся по сторонам, закричали в шоке. Только тогда Гу Юнь обнаружил, что он весьма многозначительно сплелся руками и ногами с Чан Гэном. На глазах у посторонних он поспешно скрыл след кашлем, затем встал и огляделся.

Была поздняя ночь, Большой Орел упал на пустынных рисовых полях. Берег не был виден с первого взгляда. Было странно тихо — не было ни домов, ни деревень, ни лая собак и кур, слышалось лишь несколько тихих криков летних насекомых...

У Гу Юня в сердце вдруг возникло зловещее чувство: "Где мы?"

Личный охранник, пошатываясь, поднялся, все еще бездыханный:

"Маршал, мы были неосторожны, кажется, мы пересекли реку".

Господин Сюй, который еще не успел подняться, споткнулся и снова упал, услышав это.

Они высадились на территории врага!

Чан Гэн повернул голову и со смехом сказал Гу Юню:

"Маршал, мы залетели слишком далеко".

Гу Юнь смущенно потер нос.

"Вызвав такой громкий гвалт, надеюсь, это не приведет сюда западных солдат. Спроси Сяо Гэ, что нам делать с его ненадежным сломанным Орлом?"

Два охранника начали приводить в чувство Гэ Чэня, который чуть было не отправился на встречу с бывшим императором. Гэ Чэнь оттолкнул людей рядом с ним и воскликнул: "Меня тошнит..."

"Не сейчас", — Гу Юнь взял воротник Ге Чэня и не позволил ему уклониться, заставляя смотреть прямо: "Скажи мне сначала, можно ли исправить эту игрушку?"

Гэ Чэнь: "..."

Он слышал, что за год было более трехсот дней, когда генерал Шэнь хотел задушить Маркиза Гу. В этот момент Гэ Чэнь понял его.

Менее чем за половину времени для горения палочки благовония, солдаты вокруг маркиза последовали указаниям Гэ из Линшу и разобрали главный двигатель Орла на четыре части, которые несли четыре человека по отдельности, оставив груду бесполезного лома меди и железа. Гу Юнь налил немного цзылюцзиня в ствол Орла и достал спичку:

"Я считаю до трех, бегите быстрее ветра".

Сюй Лин был в замешательстве, когда увидел, как Янь Ван сделал жест. Два охранника, один слева, другой справа, подняли его с земли, группа побежала на своей максимальной скорости против ветра.

Затем раздался громкий взрыв — густое пламя и дым почти разорвали дождливое небо, смешавшись с раскатами грома в воздухе, земля задрожала.

Гу Юнь разнес обломки Большого орла в пыль!

Выражение Сюй Лина внезапно изменилось, он сказал:

"Маркиз, не привлечет ли это сюда вражеские войска?"

"Глупости, если мы не сможем привлечь вражеские войска, как мы сможем вернуться назад?"

Гу Юнь бесстыдно проговорил: "Вы можете переплыть реку? Господин Сюй, все будет в порядке, просто следуйте за мной".

Господин Сюй больше не мог ему верить.

Глава 87 - Ученый

Раньше, как и все остальные, Сюй Лин иррационально доверял маркизу Гу, лидеру лагеря Черного Железа. Казалось, что пока есть Гу Юнь, они могут идти вперед, будь то пещера дракона или логово тигра. Даже если небо упадет, он будет рядом, чтобы подставить плечо. Конечно, теперь это доверие было разбито вдребезги.

Красивое лицо заместителя инспектора Сюя было бледно-голубым, он все еще держался за последнюю ниточку надежды и спросил:

"Маршал... так вы намерены пересечь реку?"

"Как это возможно?"

Гу Юнь посмотрел на него взглядом, полным замешательства, и сказал:

"Тц, я уже давно сказал мастеру Фэнханю, что эта штука ненадежна. Причина, по которой Черный Орел может быстро летать, заключается в том, что он может полагаться на контроль человека, когда достигает неба. А мастер сделал такую большую опасную штуку. В спокойную погоду всё в порядке, но перед лицом небольшой бури и дождя она мгновенно срывается вниз. Разве это не вручение наших жизней врагу на поле боя? Как видите, это и случилось, мы разбились".

Гэ Чэня рвало до тех пор, пока его внутренние органы не перевернулись, у него бежали слезы:

"Я... обязательно расскажу об этом мастеру Фэнханю после возвращения".

Печень Сюй Лина чуть не лопнула от испуга. Он не мог быть таким же оптимистичным, как Гэ Чэнь из Линшу, чувствуя, что больше никогда не сможет вернуться.

К счастью, кто-то все еще мог говорить на человеческом языке, Чан Гэн повернулся к заместителю инспектора Сюю и сказал со смехом:

"Не слушайте его, он только пугал вас. Это место равнинное, здесь нет вражеских лагерей, в поле зрения которых мы могли бы попасть. Это показывает, что ведущие силы противника совсем не близко. Сегодня ночью также была гроза и дождь, звук взрыва и грома смешались вместе. Маршал уже просчитал, что это не привлечет большого количества внимания, в лучшем случае, будет только несколько патрулей, которые придут проверить."

Гу Юнь показал злую улыбку.

Сюй Лин посмотрел на Янь Вана со слезами на глазах. Мужества и интеллекта Его Высочества, который оставался невозмутимым даже перед лицом опасности, уже было достаточно, чтобы он склонился в почтении. В тот момент он искренне сказал:

"Янь Ван мудр".

"Вовсе нет", — Чан Гэн махнул рукой. "Просто этот человек с детства дурил мне голову, так что я привык и не обращаю внимания".

Сюй Лин: "..."

Он не знал почему, но ему показалось, что в тех нескольких словах, которые Янь Ван говорил о Гу Юне, была какая-то... странная близость.

Было не очень приятно прятаться на бесплодных пастбищах в дождливую ночь. К счастью, западные патрульные пришли быстро. Мгновение спустя несколько человек уже подошли, ругаясь на иностранном языке. Раздался легкий дрожащий звук лошадиных копыт по земле. Только тогда Гу Юнь, который все еще игриво улыбался, вдруг нахмурился и прошептал:

"Странно".

Сюй Лин был поражен, увидев его удивленную реакцию, он быстро спросил:

"Маршал? Что странно?"

"Приближающиеся люди... Три, четыре, пять... Почему их так мало?"

Янь Ван с другой стороны понизил голос и сказал: "Патруль людей с Запада выглядит как детская игра?"

"Я не знаю", — Гу Юнь покачал головой. "Давайте сначала разберемся с этим, прежде чем с чем-то другим — кто-нибудь знает их язык?"

Он только что закончил, но глаза всех уже в унисон сфокусировались на Чан Гэне. Он и двадцать солдат мгновение смотрели друг на друга.

"Чего вы все на меня смотрите?"

Гэ Чэнь был шокирован: "Янь Ван не знает, как говорить на иностранном языке?"

Чан Гэн был озадачен: "... Я могу говорить на наречии Сучжоу, но когда я вообще умел говорить на иностранном языке?"

Оказалось, что за последний год люди либо думали, что он непредсказуем, либо что его сердце бездонно, либо просто считали его способным человеком, всегда полагая, что с чем бы он ни столкнулся, у него всегда должно быть решение, что он должен знать понемногу обо всем.

В этот момент заместитель инспектора Сюй с другой стороны вдруг сказал:

"Этот подданный немного понимает".

Только после этого взгляды устремленные на Янь Вана коллективно переместились — плюс взгляд самого Янь Вана.

Сюй Лин кашлянул, но не показал своей робости. Он сказал:

"По правде говоря, когда маршал и Ваше Высочество охраняли ворота столицы, все магистраты следовали за императором до самых ворот, этот низкий подданный тоже присоединился к ним, тогда я действительно почувствовал бесполезность ученого. Однако я плохо владел шестью навыками, не имея сил убить врага, таким образом, я принял решение учить язык."

"Если в будущем будет еще одна битва, даже если я не смогу надеть доспехи, я смогу быть слугой генералов, выполнять поручения и переводить, то можно будет считать, что я не зря родился в этом теле".

Последнее предложение прозвучало почти с гордостью. На самом деле, кроме заместителя инспектора Сюя, в этой группе людей были люди опытные на поле боя, черные вороны Железного батальона. Один был хитрым, другой — резким, третий — быстрым, хорошо умеющим как рисковать жизнью, так и забирать жизни. На этом пути постоянно возникали опасности. Если бы это был кто-то другой, они могли бы потерпеть крах. Слабому ученому Сюй Лину было трудно, но вынашивая мысль о работе на благо людей, он смог стиснуть зубы и выстоять.

В этой разношерстной группе людей был лишь один ученый.

Даже Гу Юнь потер подбородок, больше не дразня его.

"Нам придется побеспокоить господина Сюя", — игривые глаза Гу Юня померкли, как будто в них появился блеск холодного железа.

"Приступаем!"

После этих слов в поле их зрения появилась группа западных патрульных в лёгких доспехах. Один человек вышел из группы, обошел вокруг огня и обломков Орла, которые не были потушены дождевой водой, что-то бормоча.

Сюй Лин прошептал:

"Он сказал: Идет такой сильный дождь, он не должен был загореться без причины. В этом районе нет посторонних. Что случилось?"

Что означало "в этом районе нет посторонних"?

Гу Юнь просто повернул голову. Другой иностранный солдат подобрал с земли обгоревший обломок и некоторое время вертел его в руке туда-сюда. Внезапно он подскочил на месте от испуга и снова что-то сказал.

Сюй Лин поспешно сказал:

"Он сказал: "На нем знак Военной фабрики Великой Лян, должно быть, здесь замешаны шпионы Великой Лян" - Маршал Гу, они начинают напрягаться. Неужели нас вычислили?"

Дерево могло гореть, а камень и железо — нет. Эти люди, должно быть, узнали знак Линшу.

Сюй Лин: "Маршал Гу, я боюсь, что эти иностранцы вызовут...".

Гу Юнь положил руку на Гэфэнжэнь на боку и бросил мимолетный взгляд на Чан Гэна. Чан Гэн достал увеличительное стекло, которое можно было не спеша закрепить на переносице, вытирая воду на стекле. Он слегка коснулся тетивы, казалось, будто он определяет, сырая она или нет, затем натянул тетиву под широко раскрытыми глазами Сюй Линя.

Гу Юнь взмахнул рукой, и более двадцати охранников лагеря Черного Железа рванули через траву.

Солдат западного патруля снял с пояса тромбон в форме рога, сделал глубокий вдох, и когда он уже собирался поднести его ко рту, чтобы подать предупредительный звук, в воздухе вдруг вспыхнула железная стрела, пронзившая его ухо, словно его голова была большим арбузом.

Его мозг разлетелся вокруг, а в следующее мгновение несколько темных теней взметнулись перед западными солдатами, еще не успевшими прийти в себя. Гэфэнжэнь вибрировал в воздухе, словно нарезая овощи. В мгновение ока несколько голов упали на землю, оставив только одного человека, который еще не успел сбежать. Он испуганно поднял руки, в страхе глядя на убийц, внезапно появившихся из высокой травы.

Только тогда Сюй Лин сумел закончить фразу: "... подкрепление".

Гу Юнь похлопал его по плечу и искренне ответил: "Теперь никто никого не позовет — подбери его, свяжи и веди с собой. Не годится оставаться здесь надолго, уходим как можно скорее!"

Два солдата Лагеря Черного Железа взяли западного солдата, раздели его, как чеснок, и обыскали. Затем превратили западного солдата, который выглядел как белый цыпленок, в свинью, ожидающую заклания, заткнули ему рот и унесли.

"Я думаю, что вон там есть небольшая деревня. Давай проверим."

Чан Гэн сказал во время ходьбы:

"Вообще, в этой земле, обращенной к реке, во время войны те, кто может бежать, уже убежали. Боюсь, здесь осталось всего несколько старых семей, девять из десяти домов будут пустыми. Позже, если мы увидим людей, давайте спросим у местных, какова ситуация на оккупированной территории, но сначала я должен попросить мастера Сюя идти вперед. Братья из лагеря Черного Железа будут казаться убийцами, когда они неподвижны и молчаливы, так что не позволяй им пугать простолюдинов."

Сюй Лин поспешно ответил: "Да, как прикажете".

С этим он тайком подглядывал за Чан Гэном. Янь Ван был насквозь промокший от дождя. Прядь волос упала с его висков и с них капала вода. Он шел по грязи глубокими и мелкими шагами в пустынной местности, но выражение его лица, казалось, оставалось неизменным и беззаботным, он все еще нес лук, который сотрясал землю, как только его натягивали.

Чан Гэн случайно поднял голову и встретился взглядом с глазами Сюй Лина. Он приятно спросил: "Что мастер Сюй хочет мне сказать?"

Лицо Сюй Лина немного изменилось, но он, наконец, проглотил слова, поднимающиеся к его губам, и вежливо покачал головой.

Когда группа вошла в деревню, они обнаружили, что здесь было тихо, как в городе-призраке. Кроме шума ветра и дождя и их соответствующих шагов, не было никакого другого движения. Каждая сломанная деревянная дверь была оставлена наполовину открытой, Трава во дворе росла высотой до половины стены, повсюду валялись разбитые черепицы и столбы домов. На двери одного из домов висела детская макушка, испачканная грязью, уже превратившаяся в тряпку.

Самой просторной частью деревни был храм предков. Двор был виден издалека и мог использоваться посторонними.

Гэ Чэнь достал из своей груди палочку размером с небольшую спичку для костра. Открутив крышку, наружу вырвался слабый свет. Кирпичи и плитки на вершине храма предков разбились. Поскольку снаружи шел сильный дождь, лужи воды просочились внутрь. Столы, стулья и скамейки в комнате были разбросаны и повреждены. На углу стены осталось лишь несколько тряпок, на которых был напечатан цветочный узор Цзяннань, все еще отражающий процветание былых времен.

Сюй Лин осмотрелся внутри и снаружи храма и спросил: "Кажется, здесь никого нет, маршал, неужели местные жители уже убежали?"

Гу Юнь тоже слегка нахмурился, приказав нескольким охранникам обыскать все вокруг, и наклонился, чтобы поднять набивную ткань в углу.

"Когда я в последний раз спускался в Цзяннань была весна".

Гу Юнь сказал: "Цветы цвели, теплые ветры проносились мимо, даже мятеж проходил неспешно, всего несколько торговых кораблей, наполненных ароматическим бальзамом, чтобы контрабандой переправить Цзылюцзинь..."

Не успел он закончить, как вбежал солдат и сказал: "Сзади храма предков, маршал, посмотрите, там... на заднем дворе".

Гу Юнь поднял брови: "Что там?"

Лицо солдата на мгновение вспыхнуло нерешительностью, избегая взгляда Гу Юня, он с трудом произнес: "...жители деревни".

Маленькая деревня в Цзяннани была извилистой и изящной. Посередине протекала небольшая река, дома были построены вдоль берегов. Не было различий между севером и югом, но теперь все они были доведены до разрушения. Четыре каменных знака "верности, сыновней почтительности, целомудрия и праведности" у ворот храма предков были разбиты наполовину. Каменные осколки покатились в траву. Сюй Лин случайно пнул что-то у своих ног. Когда он посмотрел вниз, то чуть не подпрыгнул — это был скелет.

Сюй Лин: "Это..."

В середине его слов Янь Вань взял инициативу на себя и вошел на задний двор храма предков. Настоящие скрижали предков были разбросаны по всему двору. Руины Будды были покрыты пылью. На черной грифельной доске были аккуратно разложены бесчисленные трупы с головами, отделенными от тел. Мужчины, женщины, одинаково старые и молодые, глубокие впадины глазниц скелетов были покрыты паутиной.

Сюй Лин сделал холодный вдох и бессознательно схватился за дверную раму.

"Это огромная территория", — сказал Чан Гэн низким голосом после долгого молчания.

"Между севером и югом есть открытые моря и каналы. Восточные и западные официальные дороги могут идти к остальной территории. В этой области много равнин, при длительной оккупации иностранным врагом дальше идти невозможно. Наши люди также легко попадают туда, я думаю, что они... они должны были провести тщательную чистку".

Сюй Лин спросил в оцепенении: "Что такое тщательная чистка?"

"Отправили Тяжелые Доспехи на зачистку деревни", — прошептал Чан Гэн.

"Сделали круг, загнали людей внутри круга, убив их всех, и не позволяя людям извне войти или узнать. Затем просто послали людей блокировать несколько главных официальных входов и выходов на дорогах, чтобы на помощь не пришли солдаты Лагеря Черного Железа, замаскированные под видом торговцев, как это случилось на юго-западе в том году. Теперь я, наконец, понимаю, почему сейчас в патруле всего несколько солдат".

"... Потому что это место — ничейная земля".

Чан Гэн ударил ногой в живот западного пленника, пока говорил. У пленника чуть не выпали кишки от этого пинка, сдерживая его гнев. Не имея возможности кричать, он вынужден был стонать на земле как свинья.

Гу Юнь взял свет из руки Гэ Чэня и осветил гнилое дерево, на нем была строка надписей, выгравированных ногтем...

Охранник спросил: "Что это, маршал?"

Горло Гу Юня слегка шевельнулось: "...в пыли от вражеских копыт растворились слезы покинувших родную землю..."

Под большим деревянным столбом лежал пугающий скелет, он практически разложился, с пятнами белых костей, выглядя очень ужасающе. Только указательный палец, изъеденный личинками и муравьями, все еще неустанно указывал на надпись.

Как будто он все еще молча вопрошал: "Когда страна объята огнем и дымом, где славное победоносное войско?"

Промокнув под дождем всю ночь, холод, наконец, достиг их костей.

И слова "Цзяннань побежден" никогда еще не были такими мощными, весь храм предков на некоторое время охватила мертвая тишина.

Не зная, сколько времени прошло, Чан Гэн мягко подтолкнул Гу Юня:

"Не смотри больше на это, Цзы Си, за долгую ночь может случиться многое. Давай сначала уйдем отсюда, важно объединиться с Лао Чжуном".

Гу Юнь сжал кулак, выпрямил спину, услышав его голос. Неожиданно, перед его глазами потемнело, споткнувшись на половине шага, прежде чем остановиться, он позволил Чан Гэну поддержать его за руку.

В груди Гу Юня возникло чувство дискомфорта. На мгновение он ощутил неописуемое чувство слабости, которое не испытывал уже много лет, карабкаясь вверх. После ранения у Западных ворот, независимо от того, бросил ли он пить или сократил прием лекарств, он не мог обратить вспять процесс разрушение своего тела, словно огромный долг за много лет дал о себе знать.

Теперь, столкнувшись с немым вопросом скелета, он не мог произнести ни слова, даже тень нервозности и слабости возникла в его сердце. Гу Юнь подумал:

"Когда я смогу вернуть себе Цзяннань? Дано ли мне время, чтобы… успеть?"

Однако многие сомнения и тревоги в сердце Гу Юня возникли лишь на мгновение, затем они были вытеснены прочь — по крайней мере, в глазах посторонних он снова был в норме.

"Все в порядке", — Гу Юнь посмотрел на Чан Гэна, затем выдернул свою руку из руки Чан Гэна и сказал Сюй Лину:

"Господин Сюй, спроси у беловолосой обезьяны, где их сторожевой пост, сколько людей, сколько доспехов, где они прячут стальные доспехи. Если каждый раз, когда мы спрашиваем, он не будет отвечать, отрежь ему один из пальцев, поджарь их на гриле, чтобы он хорошо поел".

Говорили, что большинство западных солдат были куплены за деньги. Там не было такого понятия, как храбрость и страх смерти. Многочисленные средства устрашения Гу Юня еще не были использованы, стражник только поднял Гэфэнжэнь, как пленник уже признался во всем.

Как и говорил Чан Гэн, обширные равнины вдоль реки были расчищены ими до ничейной земли, оставив только по одному посту охраны в каждом районе. На одном посту находилось не менее дюжины человек, в основном кавалерия.

"Часть армии действует как авангард, противостоящий генералу Чжуну, а часть..."

Сюй Лин поджал губы, с трудом переводя: "Они совершают набеги повсюду и заставляют пленных работать на них шахтерами и рабами. Награбленное добро переправляют обратно на родину, заставляя замолчать тех, кто хочет, чтобы Папа Римский отступил."

В это время ливень прекратился, густые облака разверзлись, обнажив небольшой луч лунного света. Если посмотреть далеко вперед, там были только густой дым и туман. Сцену работы фермерских марионеток, занятых работой на поле, фермеров, пьющих чай и обсуждающих дела страны, трудно было представить снова.

Сюй Лин прошептал: "Этот подданый думал, что беженцы в Цзянбэе находятся в ужасном бедственном положении, но, по крайней мере, у них все еще есть шалаши из травы, чтобы уберечься от дождя, и есть две миски каши, которые они получают каждый день..."

Чан Гэн: "Бесполезно дольше разговаривать. Пойдемте, пусть этот западный пес покажет дорогу к их посту".

Два охранника лагеря Черного Железа немедленно отреагировали, подхватив западного солдата.

"Ваше Королевское Высочество Янь Ван!"

Сюй Лин сделал несколько шагов и позвал Чан Гэна:

"Когда мы сможем отомстить западным псам?"

Чан Гэн продолжал идти и ответил, не поворачивая головы:

"Для начала мы должны благополучно устроить множество беженцев в Цзянбэе, молясь, чтобы Небеса не послали нам новых стихийных бедствий. Это может занять год или два, к тому времени, если у Восемнадцати Племен не исчерпаются ресурсы, а мы сможем восстановить поток Цзылюцзиня на северной границе, придет время дать по зубам западным псам!"

Теперь двор был охвачен темным дымом, тысячи беженцев все еще бродили повсюду, трудно было даже сделать шаг, не говоря уже о том, чтобы отдохнуть. Объединение против иностранного врага?

Сюй Лин сделал вдох, его глаза были красными. Он догнал Янь Вана и прошептал ему на ухо:

"Ваше Высочество, знаете ли вы, что ваша инициатива в реформировании двора была слишком заметной, некоторые люди посчитали вас бельмом на глазу... Не говоря уже обо всем остальном, но если этот чиновник Ян действительно коррумпирован и скрывает информацию, он обязательно знал о нашем визите. В крайнем случае, он может обменять все золото и серебро в своем поместье на билеты Фэнхо, сказав, что Ваше Высочество хочет любыми способами навязать билеты Фэнхо местным чиновникам, навязывая цели, которые невозможно достичь, поэтому они вынуждены нарушать закон, давая взятки. Управление инспекции и Имперская цензура тоже нападут одновременно. Что вы будете делать тогда?"

Чан Гэн слегка приподнял губы в улыбке:

"Если есть кто-то, кто может справиться с этим беспорядком, вернуть Цзяннань и принести мир на четыре фронта, тогда я соберу свои вещи и уйду. Господин Сюй, то, что я сделал, я сделал не для себя, и не для того, чтобы люди меня хвалили - если они хотят обвинить меня, то они вольны это сделать, я могу предстать перед собственной совестью и Небом. Буду ли я спать в Большом Совете или в императорской тюрьме, предки не придут, чтобы дать мне пощечину..."

Больше он не продолжал говорить, молодое и красивое лицо Янь Вана, казалось, вспыхнуло горьким смехом самобичевания. Сюй Лин, казалось, видел одиночество и беспомощность, окружавшие его, его сердце сильно дрожало, лицо горело...

Имперский Цензорат не раз подвергался публичному унижению со стороны Янь Вана. Долгое время они желали только одного — ухватить его слабое место и укусить партию Янь Вана до смерти.

А Палата инспекции был местом сбора "чистой партии*" при дворе — как и Сюй Лин, они не желали цепляться за власть и знатность, и с презрением относились к объединению с купцами и бизнесменами, наполненными зловонием денег. Они считали себя верными только правителю и расценивали то, что делал Янь Ван, как питье яда для утоления жажды. Кроме того, повсюду ходили грязные слухи. Они всегда считали Янь Вана властью, вероломно играющей в руках императора.

[*дословно — чистый поток, термин, связанный с группировкой ортодоксальных ученых-чиновников, которые были хорошо известны в социальных кругах или в академической сфере.]

На этот раз Сюй Лин отправился на юг вместе с Янь Ваном: одно дело — расследовать и разбираться с коррумпированными чиновниками, а другое — воспользоваться моментом, когда благородная семья и новые чиновники превратились в пару черноглазых цыплят, и два ведомства запланировали объединить усилия, чтобы раскрыть преступление Янь Вана как того, кто все это начал.

Цель этой поездки Сюй Лина была непростой. С одной стороны, это было связано с императором Лунанем, который не чувствовал уверенности в Янь Ван Ли Мине, с другой стороны, это было связано с тем, что два департамента хотели получить доказательства предательских намерений Янь Вана…

Но здесь был кто-то, изнуряющий себя из-за опустошения Цзянбэя и Цзяннаня, его средства были немного жесткими, в то время как они были в суде и ждали, чтобы поймать его ошибку. В конце концов, кто на земле был действительно тем, кто приносит вред стране и людям?

Сюй Лин не мог не поперхнуться:

"Ваше Высочество..."

Чан Гэн слегка приподнял брови: "Господин Сюй, что случилось?"

На мгновение Сюй Лин не мог говорить.

Гу Юнь молча шел впереди. Сюй Лин, ученый, думал, что он шепчет тихим голосом, но на самом деле, когда уши маршала Гу не были глухими, он мог слышать каждое слово на ветру.

Услышав это, он мельком взглянул на солдат, дымящихся от гнева, затем посмотрел на Гэ Чэня, выражение лица которого было бледным. Он почти смог понять происхождение этого "несчастного случая", из-за которого они попали на территорию врага.

Глава 88 - Переполох в лагере

Гу Юнь слегка склонил голову, и, подумав об этом, он уже понял, кто должен был следить за этой поездкой на юг. В какой-то степени Гу Юнь, выросший в глубине дворца, знал Ли Фэна лучше, чем Чан Гэн.

Если амбиции человека были слишком высоки, а его способности ограничены, то легко было попасть в ситуацию Ли Фэна. Император Лун Ань, конечно, выбрал путь силы и тактики, но в конечном итоге самая талантливая пастушья собака могла напугать только овец.

Даже если у него были острые зубы и он мог убить волка в схватке один на один, он не мог стать царем волков — такова была общая логика, применимая и к людям.

Гу Юню не нужно было интересоваться основными политическими взглядами или тем, сколько фракций было при дворе. Какой бы ни была цель Сюй Лина в этой поездке, неважно, к какой фракции он принадлежал, в конце концов, он был человеком Ли Фэна.

Ли Фэну нравился этот тип наивных и простодушных людей, которые не использовали лестных слов, не формировали партию, не имели ни статуса, ни происхождения, они только преследовали идею быть «незапятнанным подданным» всю свою жизнь.

В глазах императора Лун Аня слова «незапятнанный подданный» имели два значения: во-первых, этот человек должен быть продвинут самим императором, без поддержки какой-либо знатной семьи или влиятельного министра за спиной, его происхождение должно быть чистым, а во-вторых, он должен был заставлять императора чувствовать себя уверенно и его было легко контролировать.

В самом начале Янь Ван Ли Мин действительно прошел этот путь. В то время у него не было ни фундамента, ни привязанности, ни власти, ни влияния при дворе, лишь мизерные крупицы королевской крови во всем его существе, это была еще и смешанная кровь, которая вызывала сомнения у людей. Он почти походил на невежественного человека, бесстрашно несущего на плечах главную балку Большого Совета. Конечно, в глазах Ли Фэна он был "незапятнанным подданным".

Однако позже Ли Фэн обнаружил, что Янь Ван не был "невежественным человеком". Он владел слишком многими большими и малыми тактиками, которые могли вызывать облака и дождь. Император уже был одурачен им однажды, и поэтому больше не смел верить его "чистоте", поэтому император Лун Ань послал кого-то более чистого, чтобы сдерживать его.

Сквозь ласточкины глаза на лице мастера Сюя проглядывал император. Жаль, что внутри этой подзорной трубы императора был наивный ребенок. Янь Ван даже не приступил к тому, чтобы вывести его на чистую воду, как Сюй Лин уже оказался у него на крючке.

Прямо сейчас у Великой Лян не было места для настоящего верного и «незапятнанного подданного». Гу Юнь, который много лет избегал вмешиваться во внутренние дела, тем не менее прекрасно знал, что это за люди.

Хоть Гу Юнь и был далеко на границе, но поступки и поведение Чан Гэна при дворе долетали до него. Но знать и слышать — это одно, а видеть — совсем другое.

На самом деле, до сих пор в сердце Гу Юня Чан Гэн оставался тем нежным и простым молодым человеком. Возможно, он был более гениальным, чем другие, но он никогда не смотрел на людей свысока из-за своих талантов.

Возможно, у него был немного мелочный темперамент, но он выходил из себя так легко. Даже если это случалось, то происходило в корректной манере, только для того, чтобы выразить обидчику, что "я зол". В лучшем случае человек чувствовал себя так, словно его слегка поцарапал маленький зверек, оставив лишь маленький белый след и не поранив кожу.

Это может заставить человека полюбить его до мозга костей.

Так искренне и так тепло... искренне до такой степени, что, хотя он прекрасно понимал это в своем сердце, в эмоциональном аспекте, в конце концов, он не мог связать его с решительным Янь Ван Ли Мином.

Теперь, под горьким ветром и дождем Цзяннани, эти два образа, которые, казалось, не были связаны друг с другом, наконец-то постепенно слились в один. Какое-то время оба образа казались такими далекими и странными.

Боль в груди Гу Юня, из-за которой он не мог дышать, теперь стала еще сильнее.

Но под бдительным оком противника маршалу не пристало скорбеть без веской причины, поэтому он нацепил на лицо почти легкомысленное расслабленное выражение, молча перенося эту боль.

Вскоре группа людей вместе с пленником подошла к ближайшему посту охраны. По словам пленника, их пост патрулировался двумя отрядами поочередно. Патрулирование ничейной земли было очень простым. Со временем эти западные кавалеристы относительно пренебрегли своим долгом, не боясь, что враг может пробраться внутрь.

"Тот иностранец сказал, что у часовых только два тяжелых доспеха", — прошептал Сюй Линь. "Нам больше нечем воспользоваться. Маршал, может ли Тяжелая Броня помочь нам пересечь реку?"

"Да, — ответил Гу Юнь, — она тонет, когда идет ко дну, даже быстрее, чем свиная клетка. Просто идеальна для борьбы с шлюхами и кобелями".

Сюй Лин запнулся…

Было досадно, ведь ему показалось, что маркиз Гу наконец-то стал вести себя серьезно, но это было обидное недоразумение.

Гу Юнь вытер лицо, стирая все следы усталости, и притворился, что находится в очень приподнятом настроении:

"Не нужно спешить, давайте сначала позаимствуем маскировку этих иностранцев, чтобы смешаться с охраной у реки, а затем будем ждать удобного случая, чтобы угнать их невероятно быстрого Дракона. Господин Сюй может быть спокоен, я уведомил генерала Чжуна, что когда мы достигнем реки, они автоматически окажут нам помощь."

Сюй Лин ответил с серьезным видом:

"Маршал Гу уже успел связаться с генералом Чжуном? Когда вы успели это сделать?"

Гу Юнь ответил: "Наши сердца связаны, вот и все".

... Снова начал нести чушь.

Господин Сюй, которого обманывали снова и снова, наконец научился закрывать рот перед Гу Юнем, и сделал из этого вывод, что он мог понять, откуда взялась стабильная и невозмутимая личность Янь Вана, даже перед лицом падающего неба.

Но Чан Гэн был сильно шокирован. Он сам действительно уведомил генерала Чжуна, но это было сделано с помощью метода павильона Линь Юань. Сюй Линюубыло не очень уместно об этом знать.

Он даже подготовил несколько трюков, чтобы отвлечь господина Сюя, но увидел, что Гу Юнь с помощью нескольких слов взял на себя это незаконное действие за него.

Гу Юнь держал в руках эмблему Черного Тигра, он мог мобилизовать войска на всех четырех сторонах в военное время, и нередко у него был тайный способ связи с пограничными гарнизонами. Достаточно пары слов маркиза, чтобы рассеять любые подозрения. Если бы позже они встретили подкрепление, Сюй Лин не стал бы больше ничего спрашивать.

На влажной ладони Чан Гэна вдруг проступил слой холодного пота.

"Он все знал", — сердце Чан Гэна дрогнуло и погрузилось в холод.

Человек предлагает, Бог распоряжается. Даже если бы план был сколь угодно совершенным, он не мог бы избежать случайностей, выходящих за рамки ожиданий. Для Чан Гэна первая из них произошла в тот день, когда он предложил отправиться на юг. Прежде чем он успел сказать это прямо, Гу Юнь неожиданно вышел, чтобы быстро отправиться с ним.

Стрела, уже закрепленная на тетиве, не могла избежать выстрела, он должен был продолжать путь и делал свои многочисленные приготовления все более и более осмотрительно.

Когда дело доходило до Гу Юня, находчивый Янь Ван, который никогда не ошибался, все равно испытывал минутное замешательство — дело было не в том, что его мозг и интеллект не справлялись, а в том, что он сам не мог понять, что именно он хочет сделать.

С одной стороны, он хотел скрыть это дело от Сюй Лина, а также от Гу Юня. В конце концов, заговорщикам нечем гордиться, за всем этим всегда будет стоять низменная тактика. Он не хотел, чтобы Гу Юнь увидел, что он из тех, кто не чужд схем и расчетов, и не смел думать о том, как Гу Юнь отнесется к этому вопросу.

С другой стороны, он храбро надеялся, что Гу Юнь сможет увидеть правду невооруженным глазом. Это был почти что менталитет капризности, который заставлял человека беспричинно вступать в конфликт с близкими людьми, желая дать им понять, что "я такой-то".

Чан Гэн разрывался меж двух огней — боясь испытывать терпение Гу Юня и одновременно страстно желая узнать, что он думает обо всем этом на самом деле.

Возможно, самым сложным для понимания в мире было не намерение врага, а искреннее намерение возлюбленного, которое иногда все же могло заставить человека чувствовать себя неуверенно.

Гу Юнь намеренно или ненамеренно оглянулся на него. Веки Чан Гэна неконтролируемо дернулись, словно желая избежать этого. Затем, глядя прямо в глаза Гу Юня, его взгляд напоминал гарпун, метнувшийся в поисках знака или подсказки.

Но в это время ничего не подозревающий Гэ Чэнь подошел ближе и сказал на ухо Гу Юню:

"Маршал, я подозреваю, что броня чужеземцев была создана с помощью особой техники, которая лучше нашей сохраняет Цзылюцзинь. Как насчет того, чтобы вы сначала убрали людей, а я разберу Доспехи, чтобы изучить их".

Появление Гэ Чэня заставило Гу Юня отвести взгляд. В спешке Чан Гэн не мог понять значение этих глаз, но в окружении чужаков он не мог подойти, чтобы задать четкий вопрос, поэтому впал в тревожное состояние.

Когда Гу Юнь услышал, что было сказано, он назначил личного охранника следовать за Гэ Чэнем и решительно ответил:

"Если ты не сможешь ничего узнать, я буду считать, что ты отлыниваешь от работы, и после нашего возвращения с тобой будут разбираться по военным законам, иди!"

По его команде более двадцати черных воронов спокойно окружили маленького западного часового, убивая западных солдат, которые все еще были глубоко во сне. У часового они забрали набор карт обороны и управления гарнизоном плюс несколько комплектов Легкой Брони, каждый человек в группе надел комплект доспехов. Таким образом, пока маска была опущена, никто не смог бы распознать, что люди внутри не являются западными солдатами.

Гу Юнь указал на дрожащего пленника: "Оденьте его тоже в Легкие Доспехи, положите свинец в золотой ящик, если он посмеет доставить неприятности, его поджарят в фарш для пельменей — кстати, где Сяо Гэ?"

Гэ Чэнь поспешно рысил рядом и говорил: "Я здесь, я здесь, маршал!"

Гу Юнь оглянулся. Всего за мгновение этот человек не только разобрал Доспехи иностранцев, но и вытащил все важные узлы. Он был похож на денежного раба, обвязавшего пояс мешками с монетами. С парой ярких глаз мышки, упавшей в банку с рисом, он подбежал и сказал:

"Маршал Гу, мне тоже придется притворяться западным солдатом? Я собираюсь забрать это. Есть ли у нас Легкие Доспехи с большим животом?"

Гу Юнь посмотрел на него мгновение, затем внезапно направил своих охранников связать Гэ Чэня, он рассмеялся:

"Для чего тебе Доспехи? Они весят десятки килограммов! У меня есть для тебя более подходящая роль. Тебе не нужно переодеваться, ты можешь притвориться вражеским шпионом, который тайком воровал и был схвачен, как тебе это? На случай допроса у нас тоже будет готово оправдание — все улики ты носишь на себе. Точно, свяжите его!"

Гэ Чэнь был поставлен на место иностранного пленника в шоке. Он был связан двумя неумолимыми охранниками и висел на длинном шесте, болтаясь, пока его уносили. Гэ Чэнь не был глупцом, смутно чувствуя, что он мог обидеть генерала, и Гу Юнь сейчас намеренно наказывал его, он поспешно обратился за помощью к Чан Гэну:

"Ваше Высочество..."

"Какое еще Высочество?"

Гу Юнь потянул железную маску вниз. Голос вышел из-за холодной маски и был покрыт слоем инея.

"Заткните ему рот. Пленникам не разрешается трепаться".

Янь Ван, который все еще был встревожен, вообще не осмелился высказаться. С его молчаливого согласия Гэ из Линшу превратился в человекообразное жалобное лицо и был унесен на длинном шесте.

Группа людей бодро маршировала к гарнизону западников с "пленником". Ближе к рассвету они пересекли обширные населенные территории в Цзяннани и приблизились к лагерю противника.

В это время через подзорную трубу, Гу Юнь и другие уже могли видеть пришвартованного на реке устрашающего водяного монстра. Железные драконы обычно приходили и уходили как ветер, это был первый раз, когда они столкнулись с ними лично. У Сюй Лина на мгновение закружилась голова. Линия обороны западных людей была слишком плотной. Его руки покрылись холодным потом, он не понимал, как эти люди могли оставаться такими уверенными в окружении противника.

Не успев даже приблизиться к лагерю, дула нескольких коротких пистолетов повернулись, все они были направлены на них.

Сюй Лин с трудом сглотнул. В это время его плечо сжалось, Сюй Лин услышал голос Янь Вана, который говорил ему на ухо:

"Когда ты боишься, не думай о том, как мы умрем, если нас обнаружат. Ты должен думать о том, что нам придется позаботиться обо всех этих тварях. Если мы не убьем их сегодня, нам придется убивать их до завтра. Мы здесь для того, чтобы убивать, а не для того, чтобы стать жертвами".

Сюй Лин услышал убийственное намерение охотника в легком тоне Янь Вана, его тело слегка задрожало, это намерение, казалось, передалось ему дрожью. Сюй Линь сделал глубокий вдох, вспомнил непогребенные белые кости в зале предков и закрыл глаза. В результате его страх улетучился.

Янь Ван снова сказал: "Хорошо смотри за пленником. Мы не очень хорошо понимаем иностранный язык. Мы можем полагаться только на господина Сюя, если он сделает какое-нибудь странное движение... Осмелится ли мастер Сюй убить?"

Заместитель инспектора Сюй, который в детстве только читал книги, но никогда не убивал даже курицу, непроизвольно вздрогнул с поводком в руке. Как только он это сделал, западный пленник тоже почувствовал, что его жизнь висит на волоске, и задрожал вместе с ним.

Янь Ван надавил рукой на плечо Сюй Лина, сила передалась сквозь стальную броню, как пара железных щипцов, насильно стабилизируя Сюй Лина внешней силой.

Сюй Лин скрипнул зубами.

"Есть, Ваше Высочество будьте уверены, я не опозорю миссию".

Чан Гэн медленно убрал руку. Он чувствовал, что Гу Юнь наблюдает за ним, скрываясь за железной маской. Он не смел оглянуться, спокойно вытирая холодный пот со своей ладони.

Он мог сказать каждому человеку, что ему следует делать, но никто не мог прийти и дать ему совет по поводу его собственной дилеммы. В этот момент западный охранник сказал что-то на иностранном языке через медный горд, спрашивая, что они делают.

Сюй Лин прочистил горло и ответил:

"Во время патрулирования мы поймали шпиона с Центральных равнин и доставили его сюда, чтобы узнать, как с ним следует поступить".

Настороженные стражники с сомнением переглянулись, Гу Юнь молча постучал их пленника по спине рукоятью меча: "Научись читать ситуацию".

Сюй Лин  еще не перевел, но западный пленник уже понял смысл слов Гу Юня. Он дрожащей рукой поднял маску Легкого Доспеха, горсть знакомых светлых волос развеяла сомнения охранника. Охранник взглянул на Гэ Чэня, который висел на шесте, состроил гримасу, затем поманил. Несколько морд медленно отошли от них, затем охранник пропустил их внутрь станции.

"Подожди минутку", — сказал охранник.

"Верховный понтифик принимает важных гостей. Все остальные сопровождают его, ни у кого нет времени заниматься вашим делом. Сначала пойди и зарегистрируй свое имя, запри пока эту свинью, мы зажарим его вечером".

Остальные не ответили. Сюй Лин знал, что даже Янь Ван не может дать ему никаких указаний в данный момент. Он проглотил слюну и спросил как можно спокойнее:

"Откуда гости?"

"Из святой земли", — охранник нетерпеливо почесал лицо.

"Не спрашивай слишком много о том, о чем тебе не следует знать. Я действительно не знаю, когда они отпустят нас обратно, эта битва уже закончилась. Эй, братья, эта никчемная кучка в ничейной земле поймала шпиона, дайте им несколько кусочков сушеного мяса, чтобы они поели. Возможно, они до конца своих дней не совершат большего подвига".

Группа западных солдат громко рассмеялась.

Сюй Лин почувствовал себя более уверенно и взял на себя инициативу, подталкивая западного пленника в направлении, которое им указывали. Кто бы мог подумать, что в этот момент западный пленник вдруг стал сопротивляться, и фитиль, который держал Сюй Линь, будет раскрыт. Западные охранники, которые еще не ушли, заметили это:

"Подождите, что это у него за спиной?"

С Сюй Лина сошел холодный пот.

Охранник подозрительно подошел к Сюй Лину, осмотрел его с ног до головы и вдруг потянулся вниз, положив руку на меч у него на поясе:

"Подними свою маску".

Сердце Сюй Лина дико забилось, он застыл, не в силах пошевелиться.

В этот момент издалека вдруг донесся резкий сигнал тревоги, пламя поднялось против ветра к небу. Мимо них пробежало множество западных солдат. Западный охранник, допрашивающий их, на мгновение отвлекся, затем Чан Гэн сделал шаг вперед, неизвестно откуда достал тонкую иглу, мгновенно вонзив ее в шею охранника.

Без единого слова западный охранник был мертв, стоя на месте. Солдат снял с охранника шлем, разрезал веревки Гэ Чэня и надел ему на голову.

Сюй Лин задыхался и заметил, что в охране Гу Юня не хватает одного человека. В следующее мгновение Гу Юнь схватил фитиль из рук Сюй Лина и обронил фразу:

"Иди".

Прежде чем Сюй Лин успел отреагировать, он увидел, что Гу Юнь коснулся запала на спине пленника. В клубах белого дыма Гу Юнь с силой оттолкнул пленника ногой.

Пленник испустил нечеловеческий крик. В то же время движение с их стороны не могло остаться незамеченным. Охранники лагеря Черного Железа были чрезвычайно хорошо обучены. Как только Гу Юнь сделал жест, каждый из них поднял свой лук и стрелы полетели во все стороны.

В этот момент Легкая Броня пленника взорвалась. Ударная волна потрясла лагерь и западных солдат вокруг него. Сюй Лин на мгновение потерял способность твердо стоять, но рука, облаченная в Легкие Доспехи, подхватила его и повела вперед.

Группа людей бежала как безумная посреди хаоса. Гу Юнь протянул руку и остановил Сюй Лина вместе с Чан Гэном, который тащил его. Он быстро спросил низким голосом:

"Как сказать "они убежали в ту сторону, за ними"?"

Сюй Лин не успел ответить и инстинктивно перевел слова на язык западных жителей.

Как только он закончил, вражеские войска настигли их. Гу Юнь поднял руку и вытащил меч на легкой броне западного человека, живо сымитировал фразу, которой его только что научил Сюй Линь, в то же время он взял на себя инициативу и яростно погнался "за ними".

Одетые в одинаковые доспехи и маски, они не могли быть отличимы друг от друга. Гу Юнь уже много лет командовал лагерем Черного Железа, он действительно обладал темпераментом полководца. Под его командованием западные солдаты не могли не бежать вместе с ним.

Сюй Линь: "..."

Они необъяснимым образом превратились из окруженных в преследователей.

На всем пути к реке Сюй Лин увидел черную тень, внезапно появившуюся вдалеке. Это был один из охранников Гу Юня, пропавший только что, западная маскировка доспехов на нём была снята. Офицеры лагеря Черного Железа издали протяжный свист, затем прыгнули в реку. Сюй Лин быстро адаптировался, он крикнул на иностранном языке:

"На корабль, за ними!"

Гу Юнь не ожидал, что Сюй Лин так быстро подхватит игру, он не мог не показать ему большой палец вверх.

Прежде чем Сюй Лин успел почувствовать гордость, он был отброшен Гу Юнем с силой десятков килограммов Легкой Брони с берега реки, приземлившись на западного дракона. Западный флот также мог слышать движение на берегу, придя в замешательство, чтобы взглянуть.

В это время несколько черных теней промелькнули одна за другой, чисто убрав весь флот взмахом своего клинка без промедления. Не было слышно ни звука — прежде чем тела успели упасть, они уже были схвачены убийцами. Посторонним людям казалось, будто соратники входят в кабину бок о бок.

Секундой позже, хаос на берегу еще не закончился, а западный дракон быстро умчался из порта западного Гарнизона на рассвете.

Глава 89 - Избитый

Ради того, чтобы своими руками управлять быстроходным западным драконом, Гэ Чэнь был согласен даже поболтаться на шесте, как беспомощная вяленая свинина. Склоняясь над рабочей панелью корабля, он любовно поглаживал рукоятки, словно сластолюбец при виде первой красавицы в мире. Ему не хватало только одного — захлебнуться собственной слюной.

Один из охранников Гу Юня напоследок взорвал на берегу разноцветные фейерверки и прыгнул в реку. Гэ Чэнь тут же направил дракона в его сторону. В следующий момент железная цепь толщиной с детскую руку с визгом пронеслась мимо, рассекая волны.

Но человек в воде был элитой Железного Батальона. Вместо того чтобы испугаться, он взобрался на железную цепь и проплыл на ней полкруга, а затем, воспользовавшись импульсом, раскачался и запрыгнул на борт.

Гэ Чэнь закричал:

"Держись крепче! Институт Линшу долгое время жаждал заполучить западного дракона. Теперь он в наших руках. Маршал, после этого, даже если ты скажешь нам следовать за тобой, чтобы быть слугами, подбирающими твои остатки, это не будет иметь значения, ха-ха-ха!"

Все были потрясены манерой вождения Гэ из Линшу, напоминающей пляски выпившего человека. Людям на борту оставалось только изо всех сил хвататься за перила рядом с ними, и не было возможности предпринять что-то еще. Уши Гу Юня были потрясены ревом воды, рассекаемой брюхом дракона. Скрежеща зубами, он подумал:

"Разве не стоило хорошенько его поколотить, пока он был связан?"

В мгновение ока дракон пролетел мимо морского чудовища. Все произошло так быстро, что западные люди не успели отреагировать.

Гарнизон на южном побережье постепенно оправился от хаоса и был готов преследовать врагов и угнанный корабль. Неожиданно, прежде чем был отдан приказ, из порта на противоположном берегу без предупреждения вышел темный и гнетущий строй больших драконов Великой Лян, направляющийся через реку.

Господин Я в ужасе опустил свою подзорную трубу и поспешно приказал:

"Остановитесь! Не гонитесь за ними! Это хитрость. Соберите флот и будьте готовы к бою! Проклятье, как получилось, что люди Центральных Равнин, которые так долго не хотели мочить ноги, вдруг налегли на весло?"

Выражение лица понтифика тоже было неприглядным. Он лично сопровождал человека с усами из лагеря — это был так называемый "гость из Святой Земли". Они обменялись вежливыми, но пустыми взглядами. Понтифик повернул голову и с тревогой посмотрел на эскадру, расквартированную в Цзянбэе. Казалось, что горизонт надвигается и душит.

В мгновение ока корабль на реке исчез в большом драконьем флоте Великой Лян. В то время как обе стороны уже были в строю, готовые встретить врага, военно-морские силы Великой Лян внезапно сменили движение вперед на отступление на глазах у недоумевающих глаз противника. Корабли не сделали ни одного выстрела, словно вышли на середину реки только покрасоваться.

Речь шла не только о западной армии, наблюдавшей в замешательстве на другом берегу реки, но и сам генерал Чжун получив письмо Чан Гэна, доставленное деревянной птицей, был в шоке, втайне ругая этого безумца за столь отчаянное поведение.

Однако и Янь Ван, и маркиз Гу прибыли лично. Два гражданских и военных офицера, отвечающих за дела Цзянбэя, должны были лично выйти, чтобы поприветствовать их.

Чжун Чань поприветствовал с должной вежливостью:

"Приветствую ваше королевское высочество Янь Вана и маршала Гу...".

Оба они в прошлом были его учениками. Оба не позволили старому генералу поклониться им, оба шагнули вперед, чтобы поднять его, один слева, другой справа.

Глаза Гу Юня непроизвольно прошли по тыльной стороне руки генерала Чжуна, которая была покрыта крошечными коричневыми пятнами. Казалось, что от кожи остался только один слой, а по его лицу разливалась рябь увядания.

Чжун Чань перешел в редко встречающийся ранее возраст военных, хотя его спина все еще была прямой, волосы уже побелели. Он был не в состоянии выдержать вес Легкой Брони в десятки килограммов, надев лишь тонкий доспех для символизма.

Гу Юнь посмотрел на него, на мгновение ощутив смесь множества эмоций.

Раньше он очень восхищался генералом Чжуном, желая, чтобы он мог последовать его примеру — отбросил официальную должность и титул вместе, чтобы инкогнито бродить по миру. Никто не смог бы найти его. Как это было бы здорово.

Однако поскольку его желания исполнились, прежде чем он успел уйти, генерал Чжун показался со своим старым телом. Оба они — один с юга, другой с севера — посвятили себя тому, чтобы до крови сражаться и выполнять свой долг. Гу Юнь чувствовал себя так, словно увидел колесо судьбы, которого нельзя было избежать.

Чжун Чань непостижимым взглядом посмотрел на Чан Гэна, затем посмотрел на Гу Юня и сказал:

"Похоже, цвет лица маршала Гу не очень хороший".

Гу Юнь рассмеялся и сказал:

"Я получил императорский приказ проследить, чтобы два императорских посланника, Янь Ван и господин Сюй, были благополучно отправлены обратно в столицу. В результате мы попали в ряды врага сразу после того, как отправились в путь. Я был напуган до смерти. Как мой цвет лица мог выглядеть хорошо?"

Чжун Чань легкомысленно сказал:

"В таком случае, давай обсудим вопрос праздничного застолья потом. Чунцзэ, сначала распорядись, чтобы господа переоделись и приняли ванну, отдохнули некоторое время, прежде чем обсуждать что-то еще. В это критическое время еще есть некоторые военные дела, о которых нужно позаботиться, я не могу сопровождать вас."

После этого он взглянул на Янь Вана без особого энтузиазма или дружелюбия, сложил руки вместе в безразличной манере и отвернулся. Чан Гэн знал, что старый генерал не очень доволен его поступками, поэтому он послушно отошел в сторону и не сказал ни слова.

Чжун Чань был уже в таком возрасте, золотой песок уже поднялся ему до подбородка*, неизвестно, когда он отправится на встречу с бывшим императором, поэтому ему не нужно было никому льстить.

[*одной ногой в могиле]

Более того, для него высокопоставленные господа при дворе все могли считаться зелеными юнцами, будь то пришедший Янь Ван или маркиз Гу, старик не заботился об этикете. Сюй Лин, который только что избежал смерти, был ошеломлен его отношением.

Только Яо Чжэн в стороне, держась за больную голову, пытался найти несколько слов, чтобы разрядить атмосферу, затем деловито организовал места отдыха для всех них.

Гу Юнь привел себя в порядок и переоделся в промокшую от дождя одежду. Однако не успев сделать ничего другого, он уже выдохся и, проинструктировав, чтобы его не беспокоили, задремал в палатке.

Когда он проснулся, было уже темно, сцена перед глазами Гу Юня была размыта, звук вокруг него был неясным. Как только он пошевелился, рядом с ним оказалась протянута рука, заботливо помогавшая ему выпить две чашки чая, чтобы проснуться, затем ему протянули чашу с лекарством со знакомым запахом.

Гу Юнь и так знал, кто это был, даже не спрашивая.

Гу Юнь выглядел мрачным, он чувствовал себя еще более измотанным после сна. Он был не в настроении обращать внимание на Чан Гэна. Он выпил чашу с лекарством и снова упал на подушку, закрыл глаза и стал ждать, когда наступит эффект.

Чан Гэн тихо сидел с одной стороны, используя свои пальцы вместо серебряных игл, слегка надавливая на акупунктурные точки между головой и шеей. Гу Юнь впал в сонливость из-за его пальцев, чувствуя, что его скудные крупицы сознания похожи на зыбкий огонек лампы на ветру, горящий прерывисто.

Мгновение спустя постепенно проясняющийся звук и непрерывное ноющее ощущение появились одновременно, Гу Юнь теперь полностью проснулся и нахмурился.

Руки Чан Гэна остановились, он склонил голову и нежно поцеловал хмурого Гу Юня. Он мгновенно отдалился, словно проверяя воду. Возможно, видя, как Гу Юнь не реагирует, его смелость стала сильнее, и он замусолил легкими мелкими поцелуями нос Гу Юня, и, наконец, припал к губам со все еще сохраняющимся горьким вкусом.

Гу Юнь только что закончил пить лекарство и еще не прополоскал рот. Его горло было наполнено горечью, не желая поцелуя, он слегка наклонил голову, чтобы избежать его.

Кто бы мог подумать, что это неосторожное движение избегания каким-то образом стимулировало Чан Гэна, его спокойное дыхание внезапно изменилось, став неустойчивым, он направил всю свою силу в руки и крепко сжал их вокруг Гу Юня, принеся с собой невыразимое отчаяние, нахлынувшее на мужчину. Казалось, будто он не собирался целовать, а рвал и кусал от предельной ненависти.

Гу Юнь потянулся, чтобы ущипнуть его за шею, но Чан Гэн схватил его руку на полпути и заставил вернуться на кровать.

Дашь ему дюйм, и он возьмет милю.

Гу Юнь нахмурился и отвел локоть Чан Гэна на край кровати, постучав по онемевшей вене. От боли он инстинктивно отпустил руку. Однако, несмотря на это, он снова подался вперед.

Гу Юнь остановил его: "Как ты думаешь, где мы, ты с ума сошел?"

Дыхание Чан Гэна было слишком тяжелым, не желая отпускать его даже в смерти. Даже когда его поймали, он все равно упрямо ломал свою собственную руку, чтобы дотянуться до этого человека. Его запястье было вывернуто до определенной степени, издавая трещащий звук, его упрямство, которое скорее причинит себе боль, чем отступит, сильно пугало.

Гу Юнь, конечно, не мог сломать его запястье. Однако когда он немного ослабил руку, Чан Гэн рванулся вверх, казалось, поймав мужчину в ловушку на квадратном метре кровати. Он уставился на Гу Юня глазами голодного волка.

Жадными и в то же время испуганными. Казалось, он был в отчаянии и в то же время чем-то встревожен.

Затуманенное зрение Гу Юня постепенно обрело фокус. Он ясно видел все четыре стороны и понял, что бессознательно проспал целый день. Он лег отдохнуть на рассвете, в это время как раз миновали сумерки, небо постепенно гасло.

Он посмотрел в глаза Чан Гэна в тусклом свете, но не обнаружил в его глазах зловещей крови и двойных зрачков. Он знал, что тот был в сознании в это время и сознательно решил наброситься на него.

Вскоре после этого противостояния свирепое намерение в глазах Чан Гэна окончательно угасло, как прилив, а невыразимое умоляющее выражение медленно прорвало водную гладь и появилось:

"Цзы Си, я..."

Гу Юнь холодно спросил: "Ты что?"

Чан Гэн непроизвольно сжался перед его взглядом и медленно отпустил его. Все его тело было жестким, как у марионетки, он слегка закрыл глаза и уныло сидел сбоку.

Он был слишком чувствителен, когда дело касалось Гу Юня, до такой степени, что ему даже не нужно было ничего говорить. Один его взгляд мог разбить его сердце и душу на кусочки.

В маленькой лагерной палатке воцарилась тишина. В течение долгого времени Чан Гэн шептал в мертвой тишине, в которой можно было услышать даже падение иглы:

"На этот раз, отправляясь на юг, я хотел заставить Ли Фэна встать на мою сторону и попытаться выяснить, насколько большую бурю могут устроить эти благородные семьи, если дать им волю. Эти люди старомодны, их внутренние отношения тоже не были крепкими как железо. Слишком большие непорядки в столице будут легко подавлены, будет лучше использовать Цзяннань в качестве прорыва, приманивая их, чтобы они разбежались сами и бросились в ловушку."

"Я также хочу воспользоваться шансом и продвинуть новых чиновников на сцену, в преддверии следующего шага, чтобы полностью устранить тех, кто выступал против, и очистить двор".

Казалось, через его несколько предложений пронесся темный мотив угрозы. Он абсолютно не упомянул слова «расселить беженцев». Как будто он закатывал истерику, отказываясь сказать о себе что-то хорошее. Как коварно и хитро, как уродливо и бесстыдно, тем больше ему хотелось говорить об этом.

Не было никого, кто бы не знал, что Янь Ван может приспособиться к тому, с кем бы он ни говорил. Пока он этого хотел, даже такой старый колючка, как Чжан Фэнхань, мог легко подчиниться ему. Но в данный момент, столкнувшись с Гу Юнем, он почувствовал, что стал ранней версией Чжан Фэнханя, специализирующейся на том, чтобы говорить о вещах, которые Гу Юнь не хотел слышать.

Но как только он открыл рот, это уже было непоправимо. Он задохнулся на мгновение и продолжил говорить:

"Эти новые чиновники были воспитаны мной с помощью билетов Фэнхо, собраны для формирования партии в разгар национальных бедствий, их не нужно было кропотливо взращивать в будущем, пока за ними тщательно присматривали, они наверняка смогут привести к новой тенденции, быстро перевернуть старую династию и систему с ног на голову. Я хочу, чтобы произвол императора У-Ди исчез, начиная с этого поколения. Что касается Ли Фэна, неважно, чего он хочет, я буду счастлив, пока все люди Ли мертвы".

В это время Гу Юнь смог понять его - этот ублюдок испытывал стыд по отношению к себе, но вместо этого намеренно показывал свою силу, настаивая на драке, чтобы чувствовать себя уверенно.

Гу Юнь подумал с пламенем в сердце: "Ну, как хочешь".

Таким образом, он тут же выпустил когти:

"Тогда ты не Ли? Твоя фамилия Гоу*? Или Чжу**?"

[*собака, **свинья]

"Я?"

Чан Гэн издал короткий смешок.

"Я рожден даже не таким хорошим, как свинья или собака, только лишь марионеткой из человеческой плоти в руках варварской женщины...".

Прежде чем он успел закончить, Гу Юнь поднял руку и дал ему пощечину. Чан Гэн инстинктивно закрыл глаза, но уклоняться не стал. Ладонь принесла с собой сильный порыв ветра, но рука задержалась, сжав его шею.

"Заслуги или ошибки — в мире есть люди, чтобы судить правильность твоих поступков, по какой причине ты вечно цепляешься за меня, желая, чтобы тебя отругали?"

Гу Юнь хотел смягчить свой тон, но кто знал, что, говоря последние слова, он действительно разозлился.

"Плачешь, кричишь и вешаешься на меня, заставляя меня согласиться с тем, что ты можешь делать все, что пожелаешь. Что все, что ты делаешь, правильно, даже если бы это было еще более аморально, я должен согласиться обеими руками. Тогда это доставит тебе удовольствие? Ты сможешь спать спокойно? Твоя совесть будет чиста?"

Его голос, казалось, нес в себе лезвие, каждое предложение пронзало душу насквозь, Чан Гэн вздрогнул, как будто ему было очень больно, он сказал с дрожью:

"Какое отношение мир имеет ко мне? Все в мире оставили меня. Я никогда ничем им не был обязан, мне все равно, кто меня осуждает".

"Но у живых людей должны быть чаяния, Цзы Си, за всю мою жизнь эти скудные желания, которые нельзя отделить от моей души, все помещены в тебя. Теперь ты хочешь отрезать их, это равносильно тому, чтобы оставить мне единственный путь — к смерти. Если так, я уйду прямо сейчас".

"О, Ваше Высочество Янь Ван собирается умереть, чтобы я увидел?"

Гу Юнь чуть не рассмеялся от злости:

"В этой жизни я больше всего презираю, когда мне угрожают!"

Чан Гэн почувствовал себя так, словно провалился в ледяной погреб. Он не мог сдержать дрожь. Он не разговаривал с Гу Юнем целый день, он был крайне встревожен и беспокоен. Ему казалось, что провернуть тот же трюк, что и с Сюй Линем будет несложно. Всего лишь разумно и спокойно объяснить свои действия, но почему это оказалось невыполнимо в случае с Гу Юнем?

Опираясь на тысячу логических мыслей, он оказался бессилен и полностью разгромлен Гу Юнем.

Он познал, что чувства сердечные способны затуманить рассудок, уподобляясь обоюдоострому мечу без рукоятки, ранящему себя и другого одним малейшим движением.

Гу Юнь оттолкнул его в сторону. Чан Гэн был шокирован и поспешно протянул руку, чтобы схватить его.

"Цзы Си, не уходи!"

Гу Юнь взял его за запястье и заставил раскрыть ладонь. Не зная, откуда он вытащил нечто, занес руку и ударил по ладони Чан Гэна. С громким хлопком Чан Гэн яростно задрожал. Его Высочество Янь Ван, который никогда раньше не получал ударов от учителя, был шокирован и на некоторое время опешил.

То, чем Гу Юнь ударил его, была флейта из белого нефрита:

"Ты видишь в себе свинью и собаку, так скажи мне, кто увидит в тебе человека? И если не знаешь, как ценить себя, как ты смеешь ныть и просить о любви? Ты дешевка или нет? Дешевка или нет? Отвечай, ты — ничтожество!?"

С каждым своим ругательством он наносил удар, три удара в ряд на ладонь Чан Гэна, все удары приходились в одно и то же место, красный след не распространялся.

Закончив, Гу Юнь использовал белую нефритовую флейту, чтобы подхватить его подбородок вверх:

"Какое тебе дело до того, как к тебе относятся другие? Если другие уважают тебя и боятся тебя, ты непобедим, но если они бросают тебя, как кусок дерьма, действительно ли ты кусок дерьма? Что может сделать простая варварская девица, которая мертва уже 800 лет, и ничтожная секта, которая морочит людям голову? Смотри на меня и говори!"

Чан Гэн: "..."

"Ваше Королевское Высочество Янь Вана хвалили за то, что он знает больше, чем может вместить пять телег книг*, но разве ты не знаешь, что называется "самоуважением"? Что находится в твоих пяти телегах? То, чем можно подтереться?"

[*идиома, означающая "богатый знаниями"]

Гу Юнь отбросил нефритовую флейту в сторону, пока говорил, и вздохнул:

"Ты ждал весь день только для того, чтобы быть наказанным. Теперь ты получил то, что хотел. Убирайся отсюда!"

Чан Гэн сел на кровати, обхватил свою красную и распухшую ладонь, приходя в себя и слегка наслаждаясь болью, а затем недоверчиво посмотрел на маршала.

Гу Юнь налил себе чашку травяного чая, стоя спиной к Чан Гэну, и медленно выпил ее, когда его гнев угас, он спросил:

"Когда беженцы смогут успокоиться?"

Чан Гэн ответил хриплым голосом:

"... Если быстро — до конца года".

Гу Юнь задал тот же вопрос, что и Сюй Лин:

"Когда мы сможем сражаться на Северной границе?"

Чан Гэн закрыл глаза и мягко ответил:

"Внутренние дела западных стран не могут прийти к согласию. С этой точки зрения мы видим, что даже позиция понтифика находится на грани краха, он отправит посланников для переговоров с нами в течение года. Если этот план будет принят во внимание, то один или два года отдыха и восстановления сил позволят нам вступить в бой."

Гу Юнь на мгновение замолчал.

"После войны, как долго продлится мир?"

Чан Гэн:

"Когда страна станет сильной и могущественной, четыре стороны встанут на свои места".

"Мм", - Гу Юнь кивнул и сказал: "Ты можешь идти".

Чан Гэн на мгновение не смог отреагировать: "Иди... Куда идти?"

Гу Юнь:

"Разве ты не собираешься расследовать дело Ян Жунгуя с Сюй Линем по поводу сокрытия информации? Или я неправильно понял? Засиживаешься до самой ночи — ты все еще ждешь, что Лао Чжун сначала угостит тебя едой?"

Чан Гэн ошарашенно посмотрел на него.

"Я должен остаться в Цзянбэе еще на несколько дней", - сказал Гу Юнь. "Ты можешь взять с собой этих двадцать охранников. Пока иностранцы и флот не пересекут реку, их будет достаточно, чтобы разобраться с недотепами местных чиновников. Скоро наступит темнота. Не задерживайся больше".

Чан Гэн молча встал и привел в порядок свой растрепанный вид.

"И еще", - сказал Гу Юнь, - "Твоя рука, найди какое-нибудь лекарство, чтобы обработать ее позже".

Чан Гэн изо всех сил старался сдержаться. Казалось, он терпел это некоторое время, затем прошептал:

"Ифу, я хочу тебя".

Гу Юнь на мгновение подумал, что с его слухом что-то не так.

"Что ты сказал?"

Чан Гэн больше не повторял, его уши покраснели, он смотрел на Гу Юня одновременно с нетерпением и страхом, его горячий взгляд продолжал сверлить белоснежный подол его одежды.

Гу Юнь: "..."

Гу Юнь, каким бы легкомысленным он ни был, оставался распутником среднего пошива. В «этом» вопросе он также сохранил вычурные привычки сына благородной семьи, обращая внимание на настроение, «когда время и место были идеальными, в цветах и под луной*, все встанет на свои места».

[*Идеальное место для любовников.]

Он действительно не мог понять «эксцентричный тип» Чан Гэна, который всякий раз зовет его «Ифу» в постели, и возбуждается после того, как его избили и унизили.

Гу Юнь ощутил покалывание на коже головы и подумал:

"Напрочь сумасшедший".

Поэтому он указал на дверь военной палатки и просто сказал: "Выходи".

Чан Гэн не смел откладывать свои официальные дела, все его переполнявшие желания нужно было подавить. Он со смущением бросил тайный взгляд на Гу Юня, неохотно успокоил свои чувства и убежал.

[Конец третьего тома]

__________

Чан Гэн: уже избили, хуже не будет, почему бы не спросить:)

Глава 90 - Истина или ложь

Сильный ливень вдоль реки принес не ясное голубое небо как было на северной границе, а скорее удушающую жару.

Гарнизон Цзянбэя поначалу был воистину разношерстной армией. После более чем годичного пребывания под началом генерала Чжуна он начал обретать форму. Если бы вражеский лагерь, в который ворвался Гу Юнь, обладал таким же уровнем организованности, то, скорее всего, им бы не удалось перевернуть там все с ног на голову.

Гу Юнь и Чжун Чан вели своих лошадей бок о бок. Ни один из них не носил доспехов, и ни один не считал, что другой идет слишком медленно.

"За эти несколько лет не было ни одного дня, чтобы я предавался праздности", — сказал Гу Юнь. "Я уже не помню, какой это был месяц и год, когда я в последний раз смог видеть Учителя".

Когда не было посторонних, маркиз Гу называл его Учителем, Чжун Чан тоже не был чрезмерно учтив, принимая это с неизменным выражением лица, он ответил:

"Маленький маркиз взрослел все больше и больше. Если бы старый маркиз был жив, увидев, чего ты достиг сегодня, он, возможно...".

Гу Юнь продолжил за него: "Избил бы меня до смерти".

Чжун Чан был ошеломлен, черты лица, которые, казалось, были вырезаны ножом, преобразились в скупую отеческую улыбку:

"Не нужно так принижать свои достоинства".

С юга дул речной ветерок, влажный теплый воздух превратился в туман, и от этого вокруг было сыро. Гу Юнь пригладил распушенные волосы и молча посмотрел в сторону южного берега, вспоминая бесплодные деревни и белые кости, кои довелось увидеть собственными глазами, и улыбка на его лице постепенно становилась мрачной.

Чжун Чан проследил за его взглядом и его ладонь тяжело опустилась на плечо Гу Юня.

"О путях судьбы сложно гадать. Что говорить о нас смертных, если даже богам невозможно противостоять течению жизни. Позволь мне сказать несколько неуважительных слов как старику. В сложившейся ситуации и старый маркиз, и почивший император У-Ди оказались бы в тупике и нет гарантии, что они смогли бы разрешить проблему быстро. Мы делаем все, что в наших силах, подчиняемся своей судьбе и храним совесть незапятнанной — этого достаточно".

Гу Юнь был ошеломлен. Этот его учитель был действительно знаком с лучшими военными трактами, отлично разбирался как в гражданских, так и в военных вопросах. Когда он учил его, он также был по-настоящему "строгим". Неожиданно, но за эти годы путешествий по миру Цзянху он стал более широко мыслящим.

Чжун Чан продолжил:

"Мы не боимся сражаться, но главная проблема в том, что наш флот все еще проигрывает с технической стороны. Посмотри на западных людей, они чувствуют себя повелителями морей. Они также знают об этом. В эти дни я уже высказывал мысли о том, как вести сражения на воде, но стратегия еще не была доведена до совершенства. Задержись пока, давай более тщательно обсудим это в свободное время".

Гу Юнь кивнул: "Я знаю, что наши Драконы уступают врагу. На этот раз мы смогли заполучить для себя западного дракона, пусть Гэ Чэнь доставит его в столицу, чтобы дать возможность Линшу проявить себя".

Чжун Чан вздохнул: "Солдат можно обучить, но техника и Цзылюцзинь —этот старик действительно беспомощен, я могу только положиться на вас, молодых людей, чтобы вы работали как можно усерднее."

Брови Гу Юня сдвинулись, смутно понимая, о ком собирается говорить генерал Чжун.

Конечно, в следующий момент Чжун Чан сказал:

"Когда Янь Ван был подростком, он провел несколько лет рядом со мной."

Гу Юнь: "Да, я знаю. Я причинил беспокойство Учителю".

Чжун Чан:

"Тогда, знаешь ли ты, что эмблема Лин Юаня сейчас в его руках?"

Гу Юнь сделал небольшую паузу, желая сказать "я не знал", но, чувствуя себя немного виноватым, ему пришлось сказать правду:

"Он не говорил мне об этом, но у меня были некоторые догадки... Если бы не павильон Лин Юань, Ду Ванцюань, бог богатства, и остальные не стали бы поддерживать его с таким рвением."

Чжун Чан ответил "Ах", затем продолжил:

"Янь Ван не характерен высокомерием юности, он спокоен и обладает самообладанием, он мог быть немного упрямым, но не из тех, кто заботится только о себе. Он умел отличить хорошее от плохого, понимал что доброжелательность и праведность превыше всего — он оказался намного лучше тебя в детстве".

Гу Юнь: "..."

Чжун Чан взглянул на него, прищурил глаза и показал небольшую улыбку, которую было трудно поймать, она угасла так же быстро, как и появилась:

"Но на мой взгляд, молодой человек, напрочь лишенный легкомыслия — это тоже нехорошо. Он созрел слишком рано, поспорив с человеческой природой. Должно быть, это связано со слишком тягостными страданиями в детстве — речь о варварских ведьмах, я также слышал об этом от девушки из семьи Чэнь. Как ты планируешь справиться с этим?"

У Гу Юня не было скорого ответа, он на мгновение задумался.

Чжун Чан сказал:

"Кость Нечистоты, опутывающая Чан Гэна — это не его воля. Иногда мне кажется, что я слишком осторожен, сомневаться в нем как таковом, это нечестно по отношению к нему. Будь он обычный человек из обычной семьи, что бы ни случилось, я вообще не должен ничего говорить. Но он не такой. То, с чем было связано его тело — это страна, Цзы Си. Сейчас при дворе есть только один Янь Ван, выдергивание одного волоска повлияет на все тело. Нельзя покидать его сторону, но и полностью полагаться на него тоже нельзя, ты понимаешь?"

Гу Юнь, вероятно, понял намек генерала Чжуна на то, что он не должен позволять Янь Вану иметь слишком много власти. При необходимости он должен попытаться подавить его силой военных, а при необходимости отступить.

Но Гу Юнь не стал развивать эту тему. Он лишь сказал:

"Я позабочусь о нем. Вы можете быть уверены, Учитель".

Чжун Чан нахмурился.

"Я знаю, что мальчик рос с тобой с детства, и у вас есть глубокое чувство привязанности, но как долго ты сможешь заботиться о нем? Наследником семьи Чэнь в этом поколении является эта девочка, она уже в таком возрасте, что через десять лет ты не сможешь рассчитывать на нее. Сможет ли разум Янь Вана выдержать так долго?"

"Пока я жив еще один день, я буду поддерживать его здравомыслящим еще день", — сказал Гу Юнь.

"Даже если однажды он действительно потеряет контроль, я смогу с этим справиться. Десятки тысяч солдат Лагеря Черного Железа все еще охраняют государственные ворота на северо-западе, они не дадут ему разгуляться."

Чжун Чан был ошеломлен. На мгновение ему показалось, что он услышал разные смыслы в словах Гу Юня.

Пока эти двое за спиной волновались по пустякам, Чан Гэн и Сюй Лин приехали в район Цзянбэй города Янчжоу с двадцатью охранниками, назначенными Гу Юнем. Им было бы трудно прикинуться беженцами, поэтому они выдали себя за торговцев. Они лишь сказали, что возглавляют филиал ломбарда в префектуре Линнань под началом Ду Ванцюаня, и вынуждены из-за войны переехать в Цзянбэй.

На этот раз торговая группа обратилась к императору с просьбой построить фабрики вдоль канала для расселения беженцев. Хотя двор еще не одобрил это, казалось, что вероятность этого была высока, поэтому его отправили на север, чтобы провести предварительное расследование.

Название ломбарда Линнань, возраст и личность владельца магазина случайно совпали с Чан Гэном. Сторона Ду Ванцюаня уже сделала все как надо, даже если бы у людей хватило ума проверить, они не смогли бы найти никаких изъянов. История плавно сплеталась, гордо шагая к Янчжоу.

Так или иначе, Ду Ванцюань теперь был Богом Богатства всей страны, будучи намеренно продвинутым Чан Гэном. Бумага от торговой группы могла идти прямо в Большой Совет, неся с собой ауру имперских купцов. Они, конечно, были гораздо более могущественными по сравнению с Местными младшими чиновниками.

Логично, что люди Ду Ванцюаня и местные чиновники должны хотя бы раз встретиться, даже если в реальности Ян Жунгуй из семьи Лу не ладил с Ду Ванцюанем. Ему все равно нужно было проявить уважение внешне, поэтому он пригласил Чан Гэна на ужин в павильон Фэйянь.

После вторжения иностранцев вся страна была в смятении, празднества и банкеты сильно сократились. Упавшую башню Ци Юань до сих пор не успели восстановить. Сюй Лин сразу осознал, что уже давно не видел такого погруженного в богатство места, как здесь.

Павильон Фэйянь был хорошо известен в округе, его также называли "Маленькой башней Ци Юань", хотя он и не обладал такими же просторами, как Чжайсин и или площадка для наблюдения за звездами в Юньмэне, его изысканная роскошь была на уровень выше.

Долгое время в столице запрещалось предаваться развлечением. Но это место было далеко от императора, никто не стал бы обращать внимание на этот запрет. Певческий голос в павильоне Фэйянь был слышен с другой стороны улицы. Входящие и выходящие из здания были все вульгарно одетые молодые мужчины и женщины.

Язык Сюй Лина завязался в узел, когда он наблюдал за этим, сказав Чан Гэну в недоумении:

"Ваш высоко... Господин, ваше имение столь же грандиозно?"

Чан Гэн покачал головой и рассмеялся:

"Вовсе нет, управляющий из моего дома использовал много денег, чтобы помочь сиротам и вдовам. Он не знает, что такое экономия. Я думаю, что когда-нибудь он даже продаст свой собственный дом, оставленный предками".

Сюй Лин на мгновение был ошеломлен, прежде чем до него дошло, что то, о чем он говорил, было не пустующим дворцом Янь Вана, а поместьем маркиза. А "помощь сиротам и вдовам", должно быть, имела отношение к помощи мертвым и раненым.

В последние несколько лет перед войной национальная казна находилась в тяжелом положении, император намеренно сократил военные расходы, мизерные крупицы вспомогательных средств становились все меньше и меньше, после чего они попадали в руки Министерства доходов и Военного министерства.

Эти люди тянули время, спорили при любой возможности, и вот так нередко бывало, что скудное пособие не достигало адресата. Другое дело, если бы маркиз Гу явился к ним с просьбой — это заставило бы скряг раскошелиться, но в течение нескольких лет вероятность того, что Гу Юнь сможет вернуться в столицу, была невелика.

Некоторые вещи оставались вне его досягаемости, и можно было с уверенностью предположить, что ему приходилось использовать свои личные средства, чтобы компенсировать недостаток обеспечения армии.

Даже в мирное время все было запущено, теперь же, с разразившейся войной, золотые слова «Все товары и материалы всей страны должны быть в первую очередь направлены на гарнизоны во всех частях страны» императора снова усугубили ситуацию... Через несколько лет, если потерянные земли и удастся вернуть, выжившим жителям всего города все равно придется полагаться на починку одежды для поддержания своего бедного существования.

Чем больше он думал, тем больше в сердце Сюй Лина появлялась неуверенность в том, как все это выглядит на самом деле.

Чан Гэн прошептал ему:

"Боюсь, что нам, двум беднякам, придется позже выставить себя посмешищем. Но это не имеет значения. Они хотят, чтобы мы показали свою неопытность, и раз они хотят развлечься за наш счет, я приготовил неплохое представление".

Тогда Сюй Лин решил повиноваться каждому его слову, выполняя все указания Янь Вана, у него не было никаких возражений, и он последовал за Чан Гэном внутрь с благими намерениями очистить общество.

Праздничный ужин должен был состояться в честь Ян Жунгуя.

Ян Жунгуй приходился мужем старшей сестры министра финансов Люя, и был новым губернатором Лянцзяна. Само звание звучало очень внушительно, но на самом деле в этот особый период его власть была невелика.

Прежде всего, вся Цзяннань не находилась под его контролем. Гарнизон Цзянбэя был независимым, и большая часть Хуайнани тоже не была в его руках. Территория под его юрисдикцией состояла лишь из нескольких локальных мест вблизи префектуры Янчжоу.

Он был повышен двором в спешке, чтобы иметь высокопоставленного федерального чиновника для урегулирования положения беженцев, стабилизации фронта и тыла. Если бы в будущем им удалось вернуть утраченные земли, то, в зависимости от вклада Ян Жунгуя, он наверняка смог бы сохранить свою должность одного из восьми губернаторов на долгие времена.

К сожалению, подобно змее, проглатывающей слона, бездонное сердце людей никогда не познает удовлетворения. Ян Жунгуй был недоволен нынешним положением Цзянбэя. С тех пор как занял свой пост, он часто напивался и неоднократно жаловался своим доверенным лицам, что он губернатор только по названию, а на самом деле он просто местный чиновник.

Однако высокомерие губернатора Яна не уменьшалось даже с учетом того, что в данный момент у него были связаны руки. Кроме того, поскольку за ним стояла семья Люй, он от природы не ладил с новыми чиновниками при дворе, которых поддерживал Ду Ванцюань. Разумеется, он не стал лично приезжать на встречу с несколькими торговцами, отправив для их сопровождение нескольких скучающих купцов из Янчжоу.

Во время ужина губернатор Янчжоу почтительно представился. Прошло совсем немного времени, когда он сел и произнес несколько пустых слов, но не успел он закончить, как вошел слуга и что-то сказал ему на ухо. Чжэн Кунь, губернатор Янчжоу, внезапно изменил выражение своего лица, встал и сразу же ушел.

Сюй Лин использовал псевдоним Чжан Дафу. Он родился бледным; после того как он выпивал, этот признак проявлялся на его лице, отчего он казался особенно простым и честным. Он притворился немного пьяным и спросил, намеренно или бессознательно:

"Эй, было выпито лишь три чаши вина, как получилось, что господин Чжэн уже ушел?"

Кто-то рядом с ним рассмеялся и сказал: "Хаха, так братец Чжан не знал. Губернатор Ян должен был встретиться с кем-то на банкете, вы как раз вовремя, этот человек…"

Он вытянул руку в довольно игривой манере, жестом изображая движение птицы, хлопающей крыльями, и прошептал: "...прибыл в Янчжоу только сегодня. Губернатор Ян уже взял группу господ, чтобы лично поприветствовать его".

Сюй Лин подумал, что его неправильно поняли, он спросил в шоке: "Кто?"

"А что, разве брат Чжан не знает?"

Человек, сопровождающий гостей, выпил слишком много, его язык тоже завязался в узел, болтая без остановки:

"Янь Ван, это же родной брат императора! Я действительно не хочу упоминать о таком пустяке. Несколько дней назад жалоба какого-то смутьяна каким-то образом смогла пробиться в столицу, но император действительно воспринял это всерьез. Он действительно отправил Янь Вана сюда. Этот человек — важная персона, если бы мы не оказали ему хороший прием, нас бы прилюдно обезглавили".

Сказав это, человек покачал головой и добавил фразу: "Мы невиновны, прямое тело не боится косой тени, пусть проверяет сколько хочет, хаха... Просто господину Яну пришлось идти сопровождать его повсюду. Это действительно была тяжелая работа".

Глаза Сюй Лина обратились к Чан Гэну за столом, прежде чем он закончил слушать. Настоящий Янь Ван был здесь. Тогда кого же приветствовал Янь Жунгуй?

Янь Ван мягко рассмеялся. Он поднял кристально чистый пельмень и бросил его в рот, игнорировать еду было бы расточительством.

Сначала они ворвались в тыл противника, потом дело дошло до подмены людей. Хотя Сюй Лин был ученым, он все же умел быть гибким. В противном случае он был бы до смерти напуган Янь Ваном.

После неприятной трапезы Сюй Лин отослал несколько танцовщиц, цепляющихся за него и Янь Вана, затем поспешил обратно в гостиницу, убедившись, что ни с одной стороны нет людей, он затем закрыл дверь и спросил тихим голосом: "Ваше Высочество, откуда взялся еще один?"

Чан Гэн рассмеялся и сказал: "У губернатора Яна так много глаз и ушей, он должен был знать, когда императорский посланник покинул столицу. Если мы не позволим ему встретиться с посланниками хотя бы один раз, не вызовет ли это у него подозрений?"

Сюй Лин задумался на мгновение, все еще не чувствуя успокоения, он сказал: "Ян Жунгуй видел Ваше Высочество раньше, что если он узнает..."

"Только один или два раза, мы разговаривали на расстоянии ста шагов, он не так хорошо знаком со мной. Этот мой друг знает несколько трюков из мира Цзянху. Я не знаю, насколько хорошо у него получается переодеваться в других, но переодетый в меня, он вызывает доверие и уверенность. Давай отдохнем немного. У нас есть планы на вечер".

Когда Сюй Лин услышал это, то сразу понял, что сегодня вечером они будут исследовать дома беженцев, и его дух сразу просветлел.

Посреди ночи двое мужчин спокойно покинули город с двумя охранниками из Лагеря Черного Железа и направились прямо в пригород, где жили беженцы. Так называемые дома для беженцев на самом деле были всего лишь несколькими лачугами за городом для размещения бездомных.

Лето было жарким, им не было бы холодно, даже если бы они оставались под открытым небом. Группа офицеров и солдат, охранявших город неподалеку, наблюдала за ними, чтобы они не натворили бед, у обочины улицы стояло несколько больших горшков. Должно быть, в них люди обычно получали кашу и рацион.

Посреди ночи в домах беженцев было тихо, охранники лагеря Черного Железа взяли на себя инициативу пробраться внутрь. Их шаги были настолько легкими, что не потревожили даже бродячую кошку, спавшую под деревом.

Сюй Лин прошептал: "Ваше Высочество, что-то не так. Обычно в местах, где возникает эпидемия, есть знаки, и на землю будет разбрызгиваться целебная вода. Не должно быть так тихо".

Чан Гэн остался неизменным: "Поскольку Ян Жунгуй знает, что мы здесь, он непременно будет готов. Подожди и увидим".

Когда он закончил, охранник лагеря Черного Железа, который только что вошел, выскользнул, как черная тень: "Ваше Высочество, в этом доме беженцев находится всего тридцать человек, в основном молодые и средних лет мужчины и женщины. Нет никаких признаков начала эпидемии".

"В Цзянбэе сто тысяч беженцев, но только тридцать человек находились в домах для беженцев за пределами города Янчжоу?" Сюй Лин усмехнулся.

"Ян Жунгуй действительно слишком сильно недооценивал людей. Неужели люди, живущие внутри, тоже хорошо разговаривают, хорошо питаются, тепло одеты и беззаботны? Я думаю, что большинство из них — фальшивые беженцы, которых наняли, чтобы притвориться".

Охранник спросил: "Что мы можем сделать, Ваше Высочество?"

"Быть совершенно незнакомым со своим окружением — не выход", — прошептал Чан Гэн. "Сначала попробуй связаться с господином Ляо Жанем, и пусть братья сделают несколько кругов в окрестностях в эти два дня, чтобы посмотреть, нет ли следов. В мире нет непроницаемой стены. Я не верю, что Ян Жунгуй может закрыть небо одной рукой".

В тот вечер быстрая лошадь покинула город Янчжоу и отправилась на север в сторону столицы с секретным письмом, сообщив этим амбициозным людям, что Янь Ван попал в ловушку.

В то же время офицеры местной городской обороны и солдаты в Цзянбэе за ночь получили депеши-приказ от губернатора Лянцзяна. Они пришли в повседневной одежде и тайно увеличили свои войска до префектуры Янчжоу. Вся префектура Янчжоу все еще пела и танцевала, но это было притворное веселье. Тучи повисли над Янчжоу.

Ядовитые змеи в столице ждали, чтобы одним движением нанести убийственный удар. Они терпеливо затаились в тишине. Кроме того, что старый господин Шэнь внезапно слег с тяжелой болезнью, казалось, что ничего не произошло.

Господин Шэнь был прикован к постели несколько дней, множество врачей посетило дом. Даже врач семьи Чэнь лично приезжал. Слуги поместья Шэнь несколько раз ходили в магазин гробов, как бы готовясь к последствиям. Даже если бы Третья Тетя была еще более бесстыдной, она не смогла бы упомянуть о браке в этот момент, вопрос о соединении двух семей был отложен в сторону.

Шэнь И взял отпуск, чтобы позаботиться о своем старом отце, закрыл дверь и не принимал посетителей.

В этот день в сумерках мисс Чэнь, которая каждый день приезжала в поместье Шэнь, уехала на карете, как обычно, не привлекая внимания людей, которые тайно наблюдали за ней. В тихом дворике, где она временно поселилась в столице, дверь кареты открылась, но изнутри доносились струнные звуки какого-то инструмента и человек — это был сам Шэнь И, который должен был отдавать все силы перед постелью больного, вышел из кареты.

Шэнь И вежливо сложил руки вместе в сторону человека внутри:

"Спасибо, мисс Чэнь".

Чэнь Цинсюй положила свой инструмент на колено и сказала: "Генерал, не забывайте об осторожности. Если что, просто отдайте мне приказ".

Шэнь И еще немного посмотрел на нее. Он не знал о деле павильона Лин Юань, думая лишь о том, что у этой женщины нет ни титулов, ни должности, ни власти. Однако обычная девушка из мира Цзянху охотно путешествовала с их армией, ела песок и спала на ветру, оказывая помощь во всем, что им требовалось. Он был безмерно благодарен внутри, говоря с серьезным выражением лица:

"Мисс Чэнь благородна, я действительно очень восхищаюсь вами, слов недостаточно, чтобы выразить мою благодарность."

Чэнь Цинсюй, казалось, слегка улыбнулась — ее улыбка не была очевидной. Казалось, что ничто в этом не мире не способно поколебать ее, ни гнев, ни лишения, ни благосклонность сильных мира сего — вместо этого вереница музыкальных звуков слетела с кончиков ее пальцев.

Шэнь И не смел больше медлить, оседлал лошадь и уехал в северные пригороды столицы.

Глава 91 - Королевская мантия

Ян Жунгуй с юности превосходил многих, был талантливым человеком и известным молодым господином в свои молодые годы. Сейчас он стал немного старше, отрастил усы, выглядел еще более зрелым и уверенным. Он прекрасно обращался с другими, его манера говорить тоже не была поверхностной, и весь представший перед ними человек разительно отличался от презренной личности в воображении Сюй Лина.

Но в это время у него даже не было возможности встретиться с Ян Жунгуем — люди, которых он отправился встречать, были парой ложных посланников.

Сердце Ян Жунгуя было глубоким и непредсказуемым, его мысли редко выставлялись напоказ. Но губернатор Янчжоу — Чжэн Кунь, который всегда служил ему, смог увидеть его насквозь. Отослав Янь Вана и его сопровождение, Ян Жунгуй спокойно погладил свои усы. Хотя на его лице не было радости, Чжэн Кунь знал, что он в хорошем настроении. Он выступил вперед и сказал несколько лестных слов:

"Похоже, что господин Ян и Янь Ван хорошо поладили?"

Скрытый смысл заключался в следующем: казалось, что Янь Ван хорошо понимает как устроен мир чиновников. Он не собирался расследовать вопрос до конца, желая лишь использовать этот повод, чтобы усилить свою власть.

Ян Жунгуй рассмеялся и сказал:

"Его Королевское Высочество Янь Ван — талантливый молодой человек. Если его еще немного направить, то у него будет большой потенциал в будущем. Заместитель инспектора Сюй — праведный человек, настоящий чистый чиновник, которого редко можно увидеть. Но я думал, что маркиз Гу сопровождает их. Я и не подозревал, что маркиз так рвется к военным делам, пересек ворота префектуры Янчжоу, но не вошел, отправившись прямо в лагерь Цзянбэй, и я лишился возможности хотя бы раз встретиться с Богом Войны Великой Лян. Это было весьма прискорбно".

Чжэн Кунь следовал за ним долгое время. Если говорить о том, что он талантливый льстец, то он был несравненным, и сразу предположил, что понял смысл губернатора Яна: Янь Ван был молод и неопытен, хотя его амбиции были совсем не маленькими, он уже в нескольких словах показал свое истинное намерение — с ним было легко иметь дело.

Этот чиновник Сюй был деревянной палкой, читающей книги до умопомрачения, о нем не стоило беспокоиться.

И что самое интересное, он не знал, на самом ли деле "военный маршал не хотел вмешиваться во внутренние дела, чтобы избежать подозрений", или это был намеренный ход Янь Вана, отпихивающего проблемного маркиза Гу подальше, чтобы самостоятельно вести дела.

Ян Жунгуй и Чжэн Кунь посмотрели друг на друга и улыбнулись. Янь Жунгуй сказал:

"На этот раз вздорная жалоба смутьяна распространилась на всю столицу, разумно, что Янь Ван должен провести небольшое расследование. Иди скажи слугам, чтобы они хорошо подготовились, мы ни в чем не виноваты, нам не страшны никакие расследования."

Чжэн Кунь понимающе улыбнулся и сказал: "Да, господин будьте уверены".

Прогнав радостного Чжэн Куня, только сейчас Ян Жунгуй убрал маску радости с лица. Осталась лишь расчетливая холодность.

Он знал, что Янь Вана будет нелегко отослать, но он не ожидал, что это будет так сложно. Если бы не предупреждение министра Люя заранее, возможно, он действительно был бы им обманут. Этот Янь Ван, который опрокинул тучи и дожди в суде, какой невероятной тактикой он обладал? Как он мог быть невежественным молодым человеком?

Грандиозный план, который они рассчитали, все это время держался в строгой тайне, даже Чжэн Кунь не знал о нем. Если бы буря разбушевалась и мечи вытянулись, как только прибыл Янь Ван, они могли бы реагировать в соответствии с ситуацией, это было бы легко. Но он проявлял такую осторожность... грандиозный план оказался под угрозой и будущее не сулило добра.

Этот вопрос должен быть решен как можно скорее.

Когда Ян Жунгуй и его коллеги взяли "инспектора и заместителя императорского посланника", чтобы посетить их "дом беженцев" с очень небольшим количеством жителей в пригороде, Чан Гэн и Сюй Лин повсюду изучали ситуацию с беженцами, маскируясь.

Больше всего Сюй Лина озадачило то, что его королевское высочество Янь Ван с его благородным статусом вливался в толпу в городе как рыба в воду, болтая с мелкими торговцами и людьми из всех слоев общества в мире Цзянху. С лже-Янь Ваном на передовой закрывающим глаза и уши этих людей, никто не обращал на них внимания. Не прошло и нескольких дней, но Сюй Лин завел несколько достаточно близких друзей, чтобы приходить к ним домой на бесплатные обеды.

Наконец, то, о чем они хотели расспросить, начало доходить до них.

"Вы имеете в виду, что раньше за городом было много домов беженцев, но теперь никто не знает, куда они исчезли? Ваше Высоче... Господин, будьте осторожны!"

Сюй Лин разговаривал с управляющим трактира, одновременно с трепетом глядя на Янь Вана рядом с ним.

Они находились внутри небольшого трактира на окраине Янчжоу. Хозяин заведения по фамилии Сунь ранее работал в сопровождении*. Он обладал устрашающим лицом и свирепым темпераментом. Любой гость, который хоть немного раздражал его, был бы выгнан вон. К счастью, этот человек отлично умел готовить вино, и в сочетании с большим количеством посетителей из мира Цзянху он смог продолжить свой бизнес, который был на грани закрытия.

[*Сопровождение — это древняя профессия, в обязанности которой входит сопровождение и безопасная транспортировка грузов из одного места в другое. Как служба доставки.]

Никто не знал как, но господин Сунь ладил с Янь Ваном. В этот момент трактир уже закрылся. Янь Ван был в хорошем настроении, вырезав для него табличку на месте. Он лично встал на скамейку, чтобы повесить ее на дверь, скамейка была без одной ножки и тряслась сама по себе, даже когда никто не прикасался к ней.

Господин Сунь рассмеялся вслух и сказал: "Твой хозяин очень сообразительный. Тебе нет нужды беспокоить свою хорошенькую головку. Зачем ты спрашиваешь о беженцах? В наше время, когда иностранные собаки оккупировали Цзяннань, повсюду дрейфует множество людей. Это ничего не значит, даже если они будут лежать мертвыми повсюду".

Сюй Лин сказал:

"Я слышал, что в Цзянбэе сто тысяч беженцев. Мы с хозяином приехали исследовать побережье канала. Мы хотели разместить этих беженцев, построив фабрики и приняв их в качестве рабочих. Проделать весь путь сюда только для того, чтобы найти так мало людей, где теперь мы должны найти рабочих?"

Трактирщик Сунь уже опрокинул поллитра рисовой настойки, его лицо покраснело, а глаза блуждали. Он пьяно посмотрел на Сюй Лина и ухмыльнулся, показав свои желтые зубы, и сказал:

"Что, хочешь выпытать у меня информацию?".

Сюй Лин замолчал.

Чан Гэн взял молоток и прибил вывеску ко входу в трактир. Он спрыгнул вниз, улыбаясь и качая головой. Трехногая скамья оставалась неподвижной от начала до конца. Господин Сюй вырос, читая книги, не зная о внешнем мире, после чего поступил на службу при дворе, чтобы стать чиновником. Он всегда находился внутри столицы, откуда ему знать, как вести себя с этими закаленными и опытными людьми в мире Цзянху?

Трактирщик Сунь посмотрел на Чан Гэна и невнятно проговорил:

"Белый дракон в рыбьей одежде — твой господин не такой и простой".

Сюй Лин на мгновение покрылся холодным потом от испуга, но Чан Гэн бесцеремонно взял бутылку, протянутую трактирщиком, и выпил половину:

"Что это за разговоры о белом драконе или черном драконе, некоторые люди обязательно сталкиваются с призраками, если слишком часто ходят по ночам. Я и есть тот самый призрак".

Трактирщик Сунь долгое время многозначительно смотрел на Чан Гэна, затем рассмеялся:

"Почему императорский инспектор заинтересовался мной?"

Чан Гэна прикрывал кто-то другой, но его лицо оставалось неизменным.

"Ничего, просто подумал, что дела в маленьком трактире господина Суня слишком хорошо идут. Каждый день здесь занято всего два или три стола гостей, но на кухне работа кипит и еды наготовлено как на маленькую армию. Еда быстро портится, кому же она предназначена?"

Трактирщик Сунь поднял на него глаза. Опьянение как рукой сняло, его глаза светились злобным намерением. Сюй Лин резко обернулся, заметив свирепо выглядящий короткий нож, спрятанный под его халатом.

Сюй Лин внезапно встал и сказал: "Ваше Высочество!"

Счетовод, прислуга и люди, первоначально дремавшие в трактире, все вскочили, каждый с острыми и яркими глазами, на их поясах, казалось, было оружие, все они были мастерами боевых искусств.

Два охранника лагеря Черного Железа заблокировали дверь один слева один справа, Сюй Лин бессознательно крепко сжал руку вокруг меча, который он держал для самообороны.

Чан Гэн аккуратно поставил бутылку на стол, издав легкий звук:

"По дороге сюда я думал, где можно спрятать такое количество беженцев? Самый худший вариант — это то, что Ян Жунгуй совсем сошел с ума и под предлогом эпидемии похоронил их заживо."

Трактирщик Сунь свирепо ухмыльнулся и сказал:

"Ваше Высочество Янь Ван действительно понимает как мыслят эти сукины дети, вы достойны быть главой всех этих ублюдков."

"Глава этих ублюдков — мой старший брат, а не я, — легкомысленно сказал Чан Гэн, — но даже если бы Ян Жунгуй был еще более безумен, если он действительно насильно изгонял и убивал беженцев, то скоро уже повсюду будут повстанцы. Невозможно не встревожить гарнизон Цзянбэя поблизости".

Трактирщик Сунь бросил на него холодный взгляд:

"Ян Жунгуй объявил, что деревни для расселения беженцев уже построены. Они прямо на холме. Он хотел отвести туда беженцев, чтобы они разработали пустошь, начали заниматься сельским хозяйством и потихоньку обживаться, затем всех людей зарегистрировать и выдачи номерной знак каждому беженцу и по номеру распределить их по разным деревням. Как распределять землю и собирать арендную плату, было сказано четко. Они также позволили группе беженцев выбрать своего лидера. Если кто-то отказывался от этого плана, то должен сам о себе позаботиться, лишаясь бесплатной каши от Янчжоу. Больных людей собирались отделить и поселить в отдельное место. Лекарства предоставят врачи, каждый врач города Янчжоу будет там в тот день".

Если бы кто-то из беженцев пришел из мира Цзянху, то имел бы какие-то связи и варианты, законные или нет, всегда было бы место, куда они смогут отправиться. Но большинство из тех, кто становился беженцами, были честными и бедными людьми. Желанием всей их жизни было иметь мир, крышу над головой и еду на столе. До тех пор, пока они могли жить, пока они знали, что их жизнь может улучшаться каждый день, и имели надежду на будущее, они никогда не создавали бы проблем.

Если бы Ян Жунгуй сказал, что он построил лучшее убежище и готов отдать его просто так, люди бы сомневались в его намерениях. Но Ян Жунгуй объяснил, что они должны сами возделывать пустошь и заниматься сельским хозяйством, даже назначил правила заранее — это определенно звучало куда более надежно. Даже если арендная плата в этом году могла быть выше, чем раньше, в этой непростой ситуации люди были готовы смириться и усердно работать.

Сюй Лин очень сомневался, услышав это, он всегда считал, что Ян Жунгуй — бездельник, проедающий зарплату, из-за того, что его недосмотр вызвал эпидемию, он обманул вышестоящих, чтобы снять с себя ответственность. Кто бы мог подумать, что он был достаточно организованным человеком? Если бы он сделал это раньше, откуда бы в Цзянбэе взялось столько беженцев?

Сюй Лин сказал: "Это хорошая идея — открыть пустошь. Поскольку губернатор Ян хорошо управлял этими беженцами, почему он скрыл сообщение об эпидемии?"

Трактирщик Сунь сказал с сарказмом, его голос наполнился скорбной холодностью:

"Господин инспектор живет за счет милости правителя, ты действительно беззаботен и наивен, не зная, откуда берутся деньги."

Сюй Лин был ошеломлен на некоторое время и внезапно ответил:

"Ты имеешь в виду, что Ян Жунгуй растратил деньги, которые двор отправил на расселение беженцев?!"

Сюй Лин тут же пожалел об этом замечании: то, что он только что сказал, было просто слишком странным. Конечно, в следующий момент Янь Ван и трактирщик Сунь одновременно рассмеялись. Сюй Лин покраснел и поспешил найти способ исправить ситуацию:

"Я просто не думал, что у Ян Жунгуя хватит смелости зайти так далеко. Территория за рекой была захвачена врагом, к тому же она находилась прямо рядом с лагерем Цзянбэй. Как он мог осмелиться..."

"Лагерь Цзянбэй не может быть мобилизован свободно", — пробормотал Чан Гэн. "Как только в силах противника произойдут какие-либо аномальные изменения, никто не сможет нести ответственность. Если Ян Жунгуй хочет скрыть это, то Лао Чжун не не сможет быстро разузнать что происходит в этой стороне."

Трактирщик Сунь усмехнулся, не соглашаясь с его объяснением.

"Пока он может контролировать Северную почтовую станцию, он может закрыть небо одной рукой".

Чан Гэн повернулся к Трактирщику Суню и сказал:

"Раз брат Сунь так хорошо все знает, ты, должно быть, помог принять многих беженцев. По моим предположениям, в Лянцзяне много рыбаков, за ними стоит преступная группа Шахай, бесчинствующая как на море, так и на суше, интересно, к какой стороне принадлежит трактирщик Сунь?"

Сюй Лин с другой стороны сначала не понял, но почувствовал, что слова "Группа Шахай" были очень знакомы. Внезапно, увидев, как трактирщик Сунь повернул голову и улыбнулся, обнажив ужасающий шрам от раны от меча от уха до челюсти. Он вдруг вспомнил, что Шахай была силой, которая распространилась по всей территории от Цзяннаня до Фуцзяня — они были крупной бандитской группировкой!

Трактирщик Сунь был не телохранителем, а бандитом! Трактир был не деревней Синьхуа, а местом, где продавали паровую булочку с начинкой из человеческой плоти!

Сюй Лин мгновенно напрягся, пытаясь прикрыть Янь Вана позади себя с силой ученого, у которого нет сил связать курицу:

"Ты... Ты..."

Чан Гэн сложил руки вместе:

"Убийцы собак все еще могут быть теми, кто отстаивает праведность, а среди разбойников есть люди благородные и храбрые, я был неуважителен."

Трактирщик Сунь окинул взглядом нескольких охранников лагеря Черного Железа, стоявших позади него, и прямо сказал:

"Янь Вану лучше оставить эти церемонии со мной. Хотя вы открыто пришли с визитом, тайно выведывая информацию, в конце концов, вас интересует лишь, насколько жаден Ян Жунгуй, куда делись беженцы, пострадавшие от него, и существует ли настоящая эпидемия. Я могу рассказать вам все как есть — больных увезли, как только пациенты прибыли, в первый же день каждый из них получил по миске лекарства, чтобы выпить. В конце того же дня, ночью, вспыхнул большой пожар. Никто из находившихся внутри людей не смог спастись бегством, все их тела и улики были стерты. Остальные были отправлены в "горную деревню" или присоединились к банде моих братьев."

Лицо Чан Гэна осталось неизменным, он сказал: "Если бы мы не пришли, боюсь, бунт рано или поздно случится".

Трактирщик Сунь усмехнулся: "Притесняемый чиновниками люд поднимет бунт так или иначе. Но когда Ян Жунгуй убивал беженцев, лагерь Цзянбэй словно бы не слышал об этом. А если бы беженцы восстали, лагерь Цзянбэй, несомненно, немедленно двинулся бы в путь, независимо от того, смогут ли они бороться с коррумпированными чиновниками или чужеземцами, их все равно будет более чем достаточно, чтобы победить нас, обычных людей. Да, все дороги обращены к небу, но ни одна из них не является дорогой к выживанию".

Сюй Лин видел реорганизацию лагеря Цзянбэй и был свидетелем боевых действий вдоль обеих сторон Цзяннаня. Когда он собирался опровергнуть, Чан Гэн первым поднял руку, чтобы остановить его.

Чан Гэн: "Если действительно нет способа выжить, почему брат Сунь дожидался нас?"

Трактирщик Сунь: "Я почтительно ждал, потому что я только хотел посмотреть, действительно ли имперские чиновники при дворе будут чего-то стоить или нет. Если вы из тех, кто только сидит выше других, крысы и змеи в одной норе, то даже если нам придется столкнуться с обстрелом лагеря Цзянбэй, мы все равно готовы поставить свои жизни на кон и сражаться до конца! Я просто не знаю, осмелишься ли ты прийти — я не могу привести волка в наш дом. Если ты хочешь провести расследование, то можешь взять этого красавчика и последовать за мной, оставив всех собак, которые следуют за тобой, позади."

Сюй Лин: "Ваше Высочество, вы не должны!".

Чан Гэн засмеялся и сказал: "Я не смею просить о большем".

Трактирщик Сунь сложил руки вместе: "Сюда".

Закончив, он первым шагнул к выходу. Вдруг он обернулся и посмотрел на табличку, вырезанную Его Высочеством Янь Ваном для трактира, где продавались паровые булочки с человеческим мясом. Лицо старого бандита, наконец, дрогнуло: на ней были высечены всего три слова — "Тысяча лет справедливости".

Если бы кто-то увидел 'Янь Вана' в поместье губернатора Лянцзяна в это время, он, конечно, был бы поражен.

Тот 'Янь Ван', который был грациозен перед другими, как только дверь закрывалась, мгновенно становился нарциссом, демонстрирующим свою внешность. Это был не кто иной, как Цао Чуньхуа и его необычная маскировка.

Губернатор Ян обращался с ними довольно хорошо. Комната была изящной и роскошной. В интерьере было несколько небольших предметов, горящий Цзылюцзинь и западное зеркало высотой с человека, стоя перед которым можно было увидеть все тело. Только тогда 'Янь Ван', который только сейчас стоял снаружи, как сосна, вильнул бедром и, покачиваясь, вошел внутрь, скрестив ноги. Стоя у западного зеркала, он смотрел налево и направо, подмигивая, играя бровями и сколько бы ни любовался собой не мог насмотреться.

'Сюй Лин' сбоку напоминал деревянного человека, и, опустив глаза, нельзя было сказать, действительно ли он стал деревянным или нет, он не смотрел на другого человека.

'Янь Ван' вздохнул и непрерывно хвалил: "Не нужно больше ничего говорить и не смотри так, это просто лицо моего старшего брата, сколько бы я его не трогал, не надоедает".

'Сюй Лин' усмехнулся: "Иди, потрогай настоящее лицо, если у тебя хватит смелости".

"Я и есть настоящее лицо", — сказал 'Янь Ван', удовлетворенно кивнув и подняв подбородок. "Достаточно хорош, чтобы заменить подлинник. Почему он не позволил мне довести его до совершенства? Раз уж маркиз тоже появился, позволил бы мне вылепить и его лицо. Почему он должен был отправиться прямо в Цзянбэй под предлогом избежания подозрений?"

'Сюй Лин' сказал: "Не дать тебе вылепить его лицо было для твоего же блага, из-за страха, что ты можешь осквернить лицо маршала Гу, и тогда тебя заживо изрубят в лагере Черного Железа".

'Янь Ван' оскалился и больше не обращал на него внимания, сосредоточившись на любовании своим шедевральным лицом в зеркале. Вдруг появился слуга и сказал:

"Ваше Высочество, господин Сюй, губернатор Ян хочет видеть вас по важному делу, он ждет снаружи".

'Янь Ван' и 'Сюй Лин' посмотрели друг на друга. 'Янь Ван' сказал тихим тоном:

"Мы уже закончили наше выступление, гости и хозяева также наслаждались временем, проведенным вместе. Следующим шагом должно стать затаскивание нас на их лодку с помощью взяток, верно? Там снаружи должны ждать ящики с золотом и серебром и красавицы. Девицы-красавицы — это неважно, но могут ли там быть мальчики-красавцы? Наш старший брат сказал нам хорошо хранить вещественные доказательства, но он не сказал, что делать, если есть человеческие доказательства."

'Сюй Лин' оглянулся на невероятно красивое лицо Янь Вана с глубокими чертами, сопровождаемое словами «мальчики-красавцы», произнесенными со слюнями, от чего у него скрутило живот, но прежде чем он успел сделать саркастическое замечание, снаружи раздался внезапный торопливый звук шагов. Охранники во дворе закричали, чтобы они остановились, но посетители все равно бросились внутрь. Послышалась серия звуков столкновения солдат.

Лицо Сюй Лина резко изменилось, он прошептал: "Мы выдали себя? Или..." Голос все еще витал в воздухе, бесстыдное выражение 'Янь Вана' только что, внезапно стало серьезным и очень похожим на настоящее.

Он шагнул вперед, толкнул открытую дверь, заложил руки в рукавах за спину и посмотрел вниз на людей, которые ворвались к ним в полном вооружении и доспехах, с Ян Жунгуем в качестве лидера.

"Губернатор Ян, что это значит?" — спросил 'Янь Ван', а позади него 'Сюй Лин' незаметно положил руку на талию, готовый броситься и создать путь к бегству, если их личности будут раскрыты.

Кто бы мог ожидать, что в следующий момент Ян Жунгуй с яростным убийственным намерением вдруг шагнул вперед, встал на колени на землю и громко сказал:

"Ваше Высочество, этот ничтожный чиновник был никчемным и некомпетентным. Местные бандиты взбунтовались и перекрыли путь сообщения из префектуры Янчжоу в лагерь Цзянбэй. Я был вынужден собрать всех стражников и солдат из близлежащих городов, мы обязуемся защищать Ваше Высочество своими жизнями! Ситуация критическая. Пожалуйста, сделайте приготовления к отъезду".

Янь Ван оглянулся на Сюй Лина, Сюй Лин сделал движение, покачав головой, которое было трудно определить, он еще не знал, какой спектакль разыгрывает Ян Жунгуй, и Янь Вану пришлось временно ответить: "Я уже знаю об этом. Наместник Ян встаньте..."

Ян Жунгуй, однако, не обратил на него внимания и продолжил говорить вслух:

"Есть еще один вопрос, нынешний император слаб и некомпетентен, земля предков находится на пути упадка, с частыми внутренними и внешними неприятностями. Снаружи — хищные иностранцы, внутри — восставшие толпы простолюдинов, но солдатам нужен сильный лидер. Этот наместник Ян готов взять на себя риск нести этот тяжкий грех и подражать своим предшественникам — поддержать Ваше Высочество, чтобы стать Императором!"

Как только он закончил, шеренга позади него разделилась надвое. Четыре человека вышли, неся на своих плечах комплект одежды. Глаза Янь Вана чуть не вылезли из глазниц. На самом деле это была фальшивая Мантия Дракона, достаточно хорошая, чтобы заменить настоящую!

Ян Жунгуй: "Я посвятил всего себя Великой Лян. Поскольку страна находится в опасности, я не стал прятать для себя никакого имущества, продав собственный дом, чтобы отдать стране. Немного моего семейного богатства вместе с приданым моей жены — все они были переданы двору в обмен на билеты Фэнхо, но я все еще находился под подозрением этого некомпетентного императора. Это действительно несправедливость на протяжении тысяч лет. Если на землю спустится настоящий мудрый правитель, я клянусь помочь ему своей собственной жизнью!"

Эти слова звучали горделивым эхом, казалось, что он прямолинейно выражает свои мысли, но на самом деле в них содержалось три слоя принуждения и угроз:

Первый — я коррумпирован и совершал незаконные поступки. Все они были совершены потому, что меня вынудили твои билеты Фэнхо. Я виновен, но Янь Ван — ты тот, кто все это начал.

Во-вторых — может быть бунт бандитов, может не быть, но если я говорю, что они бунтуют, значит, они бунтуют.

В-третьих — надеть королевскую мантию на свое тело, или "умереть в восстании беженцев" — Ваше Высочество может выбрать сам!

Приведя их сюда, настоящий Янь Ван только сказал им, чтобы они как можно дольше медлили с этим предателем по фамилии Ян. Он не говорил им, что будет такое!

Поддельный ревизор и его заместитель на мгновение остолбенели на месте от страха.

Спустя долгое время, 'Сюй Лин' глубоко вздохнул и закричал:

"Губернатор Ян, ты что, совсем с ума сошел, раз так бунтуешь. Маркиз Гу все еще находится в лагере Цзянбэй. Ты думаешь, что десятки тысяч элитных солдат Великой Лян — мертвецы?"

Ян Жунгуй улыбнулся и сказал с глубоким подтекстом:

"Господин Сюй преувеличивает, как может ничтожный чиновник осмелиться на идею восстания? Но император был убит убийцей Дунъина. В настоящее время страна в опасности, принц еще молод, мы, подданные, должны принять такое решение, попросив Ваше Высочество взойти на трон".

Глава 92 - Стремительно!

Ни Гу Юнь, ни Чжун Чань, ни даже вся армия Поднебесной — не были до конца уверены в ведении боевых действий на море, так что им предстояло подготовиться к тому, чтобы действовать с максимальной решимостью.

Во-первых, они доверились Гэ Чэню, мастеру института Линшу, и позволили ему проанализировать мощь морских сил запада от начала до конца. Начиная с их скорости и оборонительных возможностей до артиллерии и эффективности использования цзылюцзиня. Все это давало представление о реальной силе противника.

Когда две армии вступят в неизбежную конфронтацию, появятся тысячи больших и малых драконов. Это будет в корне отличатся от той смехотворной стычки, когда Гу Юнь с двумя десятками людей угнал корабль чужеземцев. Теперь исход сражения может быть какой угодно.

Чтобы выбрать как сражаться в определенных ситуациях, требовалась не только гибкая реакция во время боя, но в действительности все зависело от бесчисленного опыта и усилий главнокомандующего.

Более того, они также должны были обсудить направление развития флота Великой Лян в будущем. На что сделать ставку, какой военный корабль им следует запросить у института Линшу, как обучать солдат, как распределять цзылюцзинь, и так далее и тому подобное.

Ситуация Гу Юня была даже немного сложнее. Ему было приказано командовать войсками на четырех фронтах. Помимо поля боя в Цзяннани, ему нужно было учитывать множество других аспектов.

Каждый день он следовал на сторожевой пост Лянцзяна, чтобы тщательной изучить ситуацию. Ночью он возвращался, чтобы всесторонне обсудить ситуацию либо со старым генералом Чжуном, либо с градоначальником Яо. С тех пор как Чан Гэн уехал, он всегда был в движении, занят до такой степени, что у него не было ни минуты, чтобы попить воды.

В одних из таких дней Гу Юнь поднялся, чтобы попрощаться после беседы с Яо Чжэнем, его ноги вдруг онемели, тело покачнулось, а сердце забилось как барабан. Яо Чжэнь быстро поддержал его:

"Маршал, что случилось?"

"Все в порядке, просто проголодался", — с легкой издевкой над собой ответил Гу Юнь, посмеиваясь.

"По правде говоря, прямо сейчас, если бы ты принес мне лепешку размером с телегу, запряженную ослом, я бы все равно смог проглотить ее целиком".

Яо Чжэнь нахмурился. Гу Юнь, должно быть, сейчас не подозревал как выглядит его собственное лицо. Все описывали молодых людей как «переполненных энергией», но внутренняя сила человека находила отображение в его облике. О том, здоров он или нет, можно было судить, взглянув на его цвет его лица.

Яо Чжэнь сказал: "Маршал должен прийти ко мне сегодня. У моей жены нет других увлечений, она любит только готовить. Позволь мне поручить ей приготовить для тебя кашу и овощные блюда. У нас нет роскошных деликатесов, но в домашней еде, горячей и вкусной, у нас нет недостатка".

Если бы Гу Юнь услышал это раньше, он бы мгновенно увлекся идеей бесплатного угощения, но только Небесам известно, какие проблемы у него были в последнее время — чем больше он уставал, тем меньше был способен есть, желая лишь найти место, чтобы заснуть. Он ответил:

"Благодарю, но, как насчет другого дня, сейчас уже очень поздно, не стоит беспокоить госпожу".

Яо Чжэню было неудобно уговаривать его дальше, он сопровождал Гу Юня всю дорогу обратно в палатку, не чувствуя успокоения. В конце концов, он сказал:

"Сохраняя зеленый холм, можно не опасаться недостатка дров. Маршал должен больше заботиться о себе".

"Достаточно, чтобы пережить зиму, не беспокойся".

Гу Юнь махнул рукой, поднял голову и пошевелил затекшей шеей. Внезапно он бросил взгляд на реку звезд в небе, текущую как шелк. Он с чувством сказал:

"Я помню тот год, хотя брат Чжунцзэ был великолепен, ты не был амбициозен, не желая ставить себе в заслугу даже такое великое дело, как урегулирование восстания Вэй Вана. Ты предпочитал жить стабильной жизнью на этом одном акре собственного дома — но теперь и тебя подтолкнули к этому, судьба поистине играет с людьми".

Яо Чжэнь сказал с горьким смехом: "При дворе слишком много фракций, сражающихся между собой. Я всего лишь ученый, не имеющий никакой власти и влияния. Почему я должен метаться вместе с ними, чтобы добавить больше хвороста в пламя хаоса? Какая польза может быть от заговоров и расчетов? Лучше остаться в этом месте вдали от императора, где вся семья от мала до велика все рядом, не беспокоясь о еде и питье, да и мои слова чего-то стоят в здешних местах, разве это не удача?"

Яо Чжэнь был слишком умен, еще более превосходно он умел преследовать выгоду и избегать потерь. Еще когда Вэй Ван восстал, он вскоре распознал проигрышный путь, скрывающийся за ложным притворством процветания Великой династии Лян, он не желал продавать свою жизнь за разрушенный двор, только занимал официальную должность, которая не была ни большой, ни маленькой, ожидая смерти с набитым брюхом.

К сожалению, в настоящее время под опрокинутым гнездом не было целых яиц, и он больше не мог скрывать свои таланты.

Гу Юнь отказался оставить это без внимания и спросил: "А как насчет того, что будет после окончания войны?"

Яо Чжэнь энергично ответил: "Если в стране тогда будет спокойно, то уже не будет места, где я могу быть полезен. Если двор будет все еще погружен в коварство и зависть, как сейчас, почему я должен приносить себя в жертву? Маршал Гу держит в руке эмблему Черного Тигра, неужели он действительно счастливее, чем в тот год, когда был молод, вернулся победителем с Юга, наслаждаясь цветочным вином* с нами, бездельниками?"

[*Пить в компании проституток]

Гу Юнь: "..."

Яо Чжэнь, казалось, что-то вспомнил и рассмеялся: "Я и сейчас ясно помню, как во время застолья маршал Гу закинул ногу на тонкие перила, покачиваясь, держа великолепный меч, взмахнул и разрезал падающие лепестки в воздухе, заставляя красавиц краснеть, даже сейчас это остается великолепной легендой..."

Гу Юнь был настолько смущен, что чуть не завязал язык узлом: "Тогда я был юнцом, и ничего не понимал. Этот вопиющий случай, пожалуйста, не надо... не вспоминайте его снова в будущем".

Яо Чжэнь бессознательно улыбнулся, затем посмотрел в сторону Юга и сказал:

"Однажды, когда Цзяннань восстановится, я буду хозяином, пригласив генерала напиться под весенним ветерком*. Ты должен прийти".

[*развлечься в компании спутницы]

Гу Юнь подумал: "Не дождешься, мне и дома забот хватает*".

[*дословно, у меня уже есть с кем развлекаться]

Однако признаваться в таких постыдных вещах перед лицом старого друга было неудобно, Гу Юнь мог только показать непостижимую улыбку.

В середине ночи, когда они вдвоем уже не стеснялись говорить о развлечениях, неожиданно прибежал Гэ Чэнь с бледным лицом, держа в руке кусок смятой записки из деревянной птицы: "Маркиз, дело плохо, Янь Жунгуй собирается восстать!"

Это письмо пришло от лже-Янь Вана. Опасаясь, что деревянная птица будет поймана плохими парнями, он не осмелился упомянуть вопрос о настоящем и ложном Янь Ване, ни раскрыть, что это письмо всего из нескольких слов должно было быть отправлено в лагерь Цзянбэй, он лишь просил о помощи. Говоря, что они временно стабилизировали положение предателей, но не знали, что Ян Жунгуй сделает с ними дальше.

Гу Юнь и Яо Чжэнь одновременно были ошеломлены. Гу Юнь действительно предполагал, что когда Ян Жунгуй не сможет подкупить императорских посланников, он прибегнет к этому методу. Но он долгое время командовал лагерем Черного Железа, поэтому несколько не учитывал эти местные силы. Он считал, что двадцати личных охранников достаточно для зачистки столицы Янчжоу. Чан Гэн был не из тех, кто перебарщивает.

Гу Юнь поднял руку и взял бумагу Гэ Чэня, но увидел, что почерк на ней не Чан Гэна, похоже, что она была написана в спешке, а главное, содержание вызывало все больший страх. Чем больше они читали, тем сильнее устрашались, особенно в конце: на императора совершено покушение, и неизвестно, жив он или мертв.

Мысли Гу Юня быстро перевернулись, мгновенно оставив его в холодном поту. Удержать Янь Вана на юге и убить императора в столице. Этого было возможно достичь при достаточно тщательном расчете, лишь бы хватило смелости.

Если бы павильон Линь Юань не был тайно вовлечен в это, то все еще оставались деревянные птицы Линь Юань, которые могли вылететь. В настоящее время город Янчжоу был изолирован, все новости были в основном заблокированы. Ян Жунгуй мог заставить своего подчиненного насильно сопроводить Янь Вана на север, это бы даже не потревожило лагерь Цзянбэй.

Более того, когда Ли Фэн умрет и трон станет вакантным, об этом стоило бы подумать.

Яо Чжэнь: "Маршал?"

"Вернись к генералу Чжуну, скажи ему, чтобы он одолжил мне несколько Доспехов Орлов, я верну их, когда закончу. Поторопись."

Гу Юнь уже забыл о своем изнеможении, которое было только что. Он быстро сказал:

"Сяо Гэ остается здесь и пытается связаться со столицей, чтобы узнать, что происходит. Я поведу людей в Янчжоу".

Фальшивые "Янь Ван" и "Сюй Лин" в это время были выведены Ян Жунгуем, "приглашены" сесть на лодку и покинули префектуру Янчжоу со своей армией, двигаясь на север, чтобы заставить императора отречься от престола.

Их путешествие было очень скрытным. По большой эпидемии в Цзяннани, которая не вызвала никаких слухов, было ясно, насколько сильно Ян Жунгуй и его предательская партия контролировали посты вдоль канала.

Вечером, на остановке поста, "Янь Ван" и "Сюй Лин" должны были остаться в одной комнате. О телохранителях рядом с ними уже позаботились. Снаружи все было заполнено глазами и ушами Ян Жунгуя, они не могли убежать, даже если бы у них выросли крылья.

Только в середине ночи "Янь Ван" выглянул из окна. Увидев, что охрана немного ослабла, он коснулся своего лица и, понизив голос сказал:

"Если бы я знал, что это такая трудная работа. С таким же успехом я мог бы остаться у варваров. На этот раз Янь Ван задолжал мне большую услугу — мы даже не знаем, могла ли деревянная птица попасть в руки Гэ Пансяо, которого пришлось привлечь. Вот так. Если твой отец знает, он, должно быть, очень волнуется".

"Сюй Лин" собирался ответить, как вдруг его лицо стало мрачным. Каким-то образом несколько охранников у задней двери упали. Абсолютно без единого звука в комнату метнулась темная тень.

Все оружие для самообороны на теле "Сюй Лина" было конфисковано, он схватил фарфоровую чашку на столе и с силой отшвырнул ее. Посетитель осторожно уклонился, избежав этого оружия, затем протянул руку и закатал фарфоровую чашку в рукав, после чего бесшумно подкрался с заднего окна. Его тело было невероятно проворным, даже после этой череды действий ветряной колокольчик не издал ни единого звука.

Когда посетитель приземлился, он стянул с лица маску и жестом показал: "Это я".

Это был Гу Юнь.

«Сюй Лин» никогда раньше не встречал Гу Юня, он был ошеломлен, только «Янь Ван» вздохнул с облегчением, и на его лице появилась радость.

Гу Юнь действительно подумал, что что-то не так. Чашка, которую бросил Сюй Лин, несла в себе слишком много силы, но сейчас не было времени думать об этом. Он осторожно выглянул наружу, нахмурился и быстро показал знаками: "Как до этого дошло? Где личные охранники?"

Прежде чем язык жестов был закончен, "Янь Ван" бросился к нему, как ласточка, возвращающаяся в лес, с красивыми шагами, которые вдохновляли похвалы в других.

Гу Юнь обладал проницательностью недоступной другим. Уже на расстоянии пары метров он мог по запаху определить, что с человеком напротив что-то не так. От стоящего перед ним "Янь Вана" исходил не запах трав, а неуловимый запах пудры для макияжа. Гу Юнь внезапно сделал шаг вперед и схватил за горло "Янь Вана":

"Кто ты?"

"Янь Ван" не ожидал, что, как только они столкнулись лицом к лицу, он уже раскрыл себя. Разочарованный своей огромной неудачей, он затрепетал своими руками и ногами и подал сигнал своими губами:

"Дядя Шилю, это я".

Единственные, кто называл Гу Юня "дядей Шилю", были двое детей, Гэ Чэнь и Цао Чунхуа которых он привез с Чан Гэном из города Яньхуэй, хотя, повзрослев, они больше не называли его так.

Гу Юнь разжал руку и изумленно сказал: "Сяо Цао?"

Поскольку они тайно объединились друг с другом, не было никакой информации относительно местонахождения настоящего Янь Вана.

В это же время, в третий день июля, секретное письмо из города Янчжоу прошло через Девятые ворота Императорского города и попало в руки Люй Чана.

Прочитав его, Люй Чан не смог сдержать радостного смеха: он собрался с доверенными людьми, чтобы обсудить секретные дела, и при этом послал приглашение для министра Фан Циня.

Поместья Фан и Люй находились недалеко друг от друга. Вскоре вернулся слуга семьи: "Мой господин, мне ответили, что министр Фан недавно тяжело заболел. У него была сыпь по всему телу и высокая температура. Он собирается переехать в дом на окраине столицы, ему неудобно принимать гостей. Ваш слуга видел, что их двор приготовил кареты, простыни и одежду сжигают на заднем дворе."

Люй Чан спросил: "Есть ли у мастера Фана какие-нибудь слова для меня?"

"Да", — почтительно ответил слуга семьи, — "министр Фан попросил меня передать вам наилучшие пожелания, и достижения желаемого успеха".

Люй Чан усмехнулся, махнул рукой, чтобы тот уходил, и повернул в кабинет.

"Фан Цинь этот старый лис, у него в голове много гнусных идей, все они могущественные, когда он наставляет окружающих, например, рисует реки и горы. Но как только что-то случилось, он возвращается к своей обычной привычке и прячет голову как черепаха. В этой жизни лучше опереться на сломанную трость, чем на него. Плевать на его помощь, сейчас наш грандиозный план уже выполнен более чем наполовину. Все готово, остался только Восточный Ветер*".

[*не хватает последнего звена или шага]

Покрытый сыпью "бесполезный советчик", о котором упоминал Люй Чан, только что сжег свою одежду и матрасы, отправившись в северный пригород на маленьком и очень обычном паланкине. Шэнь И, который также тайно пробрался туда, как и он, случайно оказался в Северном лагере. Услышав, что к нему едет министр Фан, тот самый, о котором никто не знал, на чью именно подушку он положил свои драгоценные ягодицы, он был в шоке.

Новый командир Северного лагеря был одним из заместителей генерала Тан Хунфэя. Зная, что это не пустяковое дело, он тут же шепотом посоветовал:

"Генерал Шэнь, пожалуйста, пока избегайте его. Позвольте мне встретиться с этим человеком".

В тот день Фан Цинь пробыл в Северном лагере больше часа. Никто не знал, что он говорил. Только пока не стемнело, он бесшумно уехал на своем маленьком паланкине.

В конце июля не за горами был день рождения императора Лунаня.

С тех пор как Ли Фэн взошел на трон, он никогда не устраивал большого банкета по случаю своего дня рождения, вдовствующая императрица умерла рано во дворце, а после смерти прежнего императора у него больше не осталось старших, которые могли бы позаботиться об этом.

Однако в день рождения в этом году у Ли Фэна, наконец, произошло какое-то движение.

Башня Ци Юань, рухнувшая во время войны, была восстановлена на прежнем месте. Ли Фэн считал, что внешний вид башни Собирателя Звезд был слишком зловещим, а расточительная роскошь "Юньмэн" потеряла благосклонность небес.

Поэтому он приказал перестроить "Башню Ци Юань" в "Алтарь Цимин", отменив первоначальную роль заведения для еды, питья и развлечений и превратив его в праведный алтарь для молитв к небесам. Ответственный за календарь и астрономию так же был перемещен сюда.

Никто не знал, то ли императору Лунаню было нечем заняться, то ли его подговорили, но он решил пойти на вновь построенный алтарь Цимин, чтобы поклониться небесам и предкам, исповедаться во всех своих грехах и отпраздновать свой день рождения.

... Говоря об этом, подчиненные Ли Фэна состояли только из коррумпированных чиновников и министров, посвятивших себя тому, чтобы грызть его общество и разъедать его нацию. Сам он был обречен на жизнь в лишениях, никто его не любил, некому было даже приготовить ему миску лапши на день рождения, зато его ошибки в правлении были выставлены на всеобщее обозрение.

Это печалило и угнетало, но кроме группы гнилых червей с белыми бородами в суде, не было никого другого, кто бы похвалил его — это действительно была человеческая трагедия.

Когда император покидал дворец, все чиновники, естественно, сопровождали его. Императорская охраняла торжественную церемонию и маршировала к Алтарю Цимин. Члены астрономического общества ожидали, одетые в надлежащие костюмы, звуки колоколов звенели по всему городу.

Было 1000 каменных ступеней, ведущих к вершине алтаря Цимин, а узкая тропинка посередине была "Императорской дорогой", по которой мог ходить только Сын Неба. По обе стороны была лестница, называемая Добродетельным путем, предназначенная для чиновников, которая шла только на 500 ступеней и останавливалась на полпути к алтарю.

Император Лунань поднялся далее по своей собственной тропе, нижние чины из сотни гражданских и военных чиновников провожали его взглядами снизу. Сопровождали его на вершине два министра, один военный и один гражданский. Но и Гу Юня, и Янь Вана в это время не было в столице, сопровождающих пришлось заменить Цзян Чуном из Большого совета и Шэнь И, главнокомандующим Юго-Запада, который случайно оказался в столице.

Ли Фэн был постоянно занят, пренебрегал верховой ездой и стрельбой, нося непомерно тяжелое императорское одеяние, ему было довольно трудно подниматься по этим 1000 ступеням. Пока он шел, его разум внезапно впал в оцепенение, вспомнив что-то из своего детства.

Это был первый раз, когда Гу Юнь отправился вместе с фракцией старого маркиза на юг, чтобы уничтожить бандитов, и вернулся победителем. Ли Фэн последовал за бывшим императором в качестве наследного принца и приветствовал армию, вернувшуюся ко двору.

Ли Фэн помнил энергичность молодого генерала, когда он уходил, его лицо несло несколько высокомерное ребячество. Когда он вернулся с поля боя, весь его облик, казалось, постарел лет на десять. Черты лица не заострились с годами, но глаза, которые, казалось, находились в оцепенении из-за того, что не могли хорошо видеть, начали щуриться, напоминая чем-то ауру Гэфэнжэнь.

Он соскочил с коня и вместе со всеми офицерами и генералами прокричал "Да здравствует Император!" Доспехи на его теле блестели, как рыбья чешуя в лучах солнца. Ли Фэну редко удавалось сопровождать бывшего императора за пределами дворца. Он с восхищением смотрел на Гу Юня в доспехах. Воспользовавшись тем, что командующий армией в это время разговаривал с императором, Гу Юнь внезапно поднял голову, подмигнул наследному принцу, который еще не достиг двадцатилетнего возраста, и они улыбнулись друг другу, обменявшись взглядами.

Сейчас Ли Фэн находился на алтаре Цимин, вспоминая это давнее событие из прошлого, его губы не могли не приподняться в улыбке. Он пришел в себя, огляделся и увидел бесчисленное множество людей, стоящих на коленях под каменными ступенями. Куда бы он ни посмотрел, везде были только головы, двое, сопровождавшие его, тоже вели себя почтительно, никто не осмеливался поднять голову, чтобы оскорбить его...

Возможно, в этом мире больше не существовало молодого человека, который бы подмигнул ему. В сердце Ли Фэна внезапно опустилось из-за чувства всеобъемлющего одиночества.

Астрономическое общество было готово к ритуалу поклонения небесам. Он прочищал горло, чтобы открыть рот.

Внезапно под алтарем возникло беспокойство.

Ли Фэн хотел выставить напоказ свои собственные грехи, но также хотел сделать себе имя как старательный и заботящийся о людях. В этот день столица не стала полностью вводить военное положение, а лишь использовала императорскую армию, чтобы разделить людей по обе стороны дороги. Было бесчисленное множество людей, которые пришли, чтобы присоединиться к веселью. Как только началась суматоха, что-то произошло.

Группа людей в масках внезапно выскочила из толпы зрителей, их движение было подобно ветру, в мгновение ока пробив брешь в линии обороны имперской армии, и устремилась прямо к молитвенному алтарю.

"Будьте осторожны"

"Это люди Дунъина!"

Сотни чиновников были в беспорядке. Лю Чуншань, командующий императорской гвардией, крикнул "Защитите императора!" и в спешке бросился прямо к императорской дороге алтаря. Он опустился на колени рядом с Ли Фэном и быстро сказал: "Ваше Величество, это место опасно. Я немедленно провожу вас".

Ли Фэн не мог дышать от гнева, пнув Лю Чуншаня в плечо: "Ничтожество!"

Лю Чуншань внезапно поднял голову, и его глаза сверкнули убийственным намерением. Несколько имперских гвардейцев, следовавших за Лю Чуншанем, одновременно выхватили мечи. Ли Фэн был шокирован, внезапно придя к осознанию — здесь не было никаких убийц. По сути, это было восстание. Эта тактика была похожа на тактику бывшего императора в то время, когда он позволил своей супруге-варварке нанести вред Лагерю Черного Железа, подослав туда убийц!

Ли Фэн был одновременно поражен и разгневан, указал на Лю Чуншаня и сказал: "Как посмел?! Да кто ты такой!"

Лю Чуншань с тихим смехом встал, смахнул пыль с плеч и подошел к Ли Фэну. "Ваше Величество, ради вашего блага вас придется сопроводить из этого хаотичного места".

Глава 93 - Мятеж

Лю Чуншань только что произнес свои зловещие слова, как "убийца дунъина" прорвался через императорскую армию и смело устремился к императорской дороге. Лю Чуншань усмехнулся и вытащил меч на поясе, указывая на Ли Фэна:

"Ваше Величество будьте уверены, я не позволю им коснуться даже одного вашего волоска".

Позади Ли Фэна раздался крик. Он поспешно оглянулся и увидел, что распорядитель праздничной церемонии, был убит ассасином, кровь по его шее стекала по каменным ступеням.

Этот ужасающий крик был похож на команду. Лю Чуншань тут же взмахнул мечом. В детстве Ли Фэн действительно несколько лет практиковал боевые искусства. К сожалению, не имея к этому таланта, его способности были очень заурядными, и пренебрегая ими в течение многих лет, он вскоре потерял все, чему научился.

Чтобы избежать этого, он в панике сделал несколько шагов назад, спотыкаясь о каменные ступени, не обращая на это внимания. Везде, где касались его руки, была горячая кровь, церемониальное одеяние сразу окрасилось пятнами.

В такой ситуации, если бы на его месте оказался робкий человек, он бы потерял сознание от испуга. Но благодаря твердолобой и упрямой личности императора Лунань не только не упал в обморок, он даже осмелился указать на Лю Чуншаня и разразился гневным:

"Мерзкий предатель, неужели ты не боишься наказания, что обрушится на всю твою семью!"

У Сына Неба не было трех голов и шести рук. Поскольку здесь не было никого, кто мог бы его защитить, разве он подставлял шею, чтобы его зарезали как свинью? Лю Чуншань совершил косой удар и промахнулся, небольшой страх перед мятежом в его сердце уже исчез, и он набрался решимости:

"Тогда ради всей моей семьи, молодых и старых, я буду идти вперед, не оборачиваясь!"

Перед мечом Сын Неба все еще оставался смертным телом из плоти и крови. Порыв ветра, принесенный ударом меча, обрушился на его голову, Ли Фэн не мог избежать этого, но все же отказался оскорблять свою королевскую родословную моля о снисхождении.

Он молчал, но его сердце было наполнено печалью — он погиб от рук своего брата, который хотел захватить власть и узурпировать трон. Он не погиб во время осады Западной армии. Но теперь, когда страна начала приходить в норму, а он пожелал отдохнуть и восстановиться, он умрет в руках предателей-подчиненных… а он даже не знал причины, по которой они восстали.

В этот момент сбоку налетел сильный ветер, пронесшийся мимо кончика носа Ли Фэна. Стальной клинок в руке Лю Чуншаня, который почти ранил тело дракона, был сбит небольшим лезвием сючжунсы. Наконец, прибыл на помощь сопровождавший императора Шэнь И.

Генералы, сопровождавшие императора на алтарь, не несли мечей, их доспехи были только для показухи. Никто не ожидал, что в железном браслете на запястье Шэнь И был «шелк в рукаве».

Лю Чуншань видел, как близок он был к успеху, но ему неожиданно помешал Шэнь И. Он не мог не выругаться внутри себя. Перед его приходом Люй Чан ясно сказал — он уже пытался проверить реакцию семьи Шэнь, они не будут доставлять никаких неприятностей. Они способны только застыть в стороне и наблюдать, как и семья министра Фан, тогда почему это вдруг произошло?

Шэнь И опустился и помог подняться императору Лунаню. Он и Цзян Чун, которые рысью проделали весь путь в своих одеждах, окружили его с двух сторон, выглядя в этот момент отрезанными от своих подчиненных и беспомощными. Только в трудностях можно было увидеть верность и предательство. Сердце Ли Фэна на мгновение наполнилось смешанными чувствами, он неловко посетовал:

"Эти подданные не дрогнули перед лицом опасности, чтобы спасти нас".

Цзян Чун не знал боевых искусств и несколько нервничал. Генерал Шэнь, однако, был тем, кто ранее вернулся с юго-запада с армией солдат, чтобы освободить столицу. Его лицо оставалось неизменным:

"Вашему Величеству не нужно беспокоиться. Сегодня здесь собралось много верных людей. Чтобы предотвратить беспорядки, многие семьи отправили своих личных солдат смешаться с толпой простолюдинов, этого будет достаточно, чтобы справиться с мятежом. Да и будь я еще более бесполезен, я все равно смогу справиться с этой армией молодых господ, тщательно защищая Ваше Величество."

Некоторое время назад Фан Цинь тайно отправился в Северный лагерь с письмом от сводной сестры, посланным его матери*. Вещи, упомянутые в письме, были очень пугающими.

[*Это слово здесь относится к матери, которая является незаконной женой его отца.]

Молодая девушка, которую только что купила госпожа Фан, чтобы служить служанкой, случайно проникла в кабинет хозяина из-за незнания правил и была избита до смерти. Однако это было не самое страшное, даже госпожа Фан, которая была официально замужем, за этот пустяк оказалась заточена во внутреннем дворе и была вынуждена обратиться за помощью к семье своей матери. В письме упоминалось, что в тот день было много гостей, в том числе Лю Чуншань, командующий императорской армией.

Также случилось так, что император Лунань только что объявил, что в свой день рождения он отправляется приносить жертвы небесам. Такое совпадение не могло не заставить задуматься.

Однако в конце концов, это было лишь туманное домашнее письмо, которое нельзя было использовать для того, чтобы доложить императору — иначе, если ничего не произойдет, не станет ли это обвинением, основанным на слухах?

Ли Фэн ненавидел формирование партий и борьбу между ними. Причина, по которой Императорская цензура много раз подвергалась унижениям со стороны императора, заключалась в том, что они не могли выдвинуть истинное обвинение против Янь Вана.

Никто не осмеливался рисковать необдуманно.

Однако Северному лагерю не разрешалось входить во дворец без разрешения. Если произойдет несчастный случай, вода издалека не сможет потушить этот пожар.

Таким образом, Фан Цинь придумал идею позволить Северному лагерю ждать за девятью воротами. Как только возникнут беспорядки, они смогут силой пробиться в город и прийти на помощь в нужное время. Перед этим они позаимствовали группу надежных солдат из военных семей, таких как Шэнь И и поместье маркиза. Они также должны были смешаться со зрительской толпой. В случае происшествия им нужно было лишь продержаться некоторое время, чтобы дождаться прихода и помощи Северного лагеря.

Хотя Шэнь И не очень любил Фан Циня, он должен был признать, что старик делал все очень обдуманно.

Лю Чуншань не мог спокойно смотреть на расслабленный вид Шэнь И. Он усмехнулся и сказал:

"Тогда позвольте мне убедиться в талантах этого генерала!"

После этого несколько мятежников в императорской армии вместе с ассасинами присоединилось к ним. Офицеры, которых Фан Цинь расставил заранее, увидели что время пришло и подбежали к алтарю с двух сторон, вступая в схватку с мятежниками.

Шэнь И спрятал Ли Фэна за собой, схватил ассасина за запястье и сломал ему руку, перехватив меч странной формы в руке убийцы. Затем клинок дунъина легонько взметнулся и оставил кровавый след на лице Лю Чуншаня.

"Убедиться в моих способностях?" Шэнь И покачал головой и вздохнул, как добрый старик. "Боюсь, что у командира Лю не достоин такой чести".

Лю Чуншань и Шэнь И оба были потомками благородных семей. Выросли в тени славы своих предков. Окончили школу в один и тот же год, разница была в том, что Шэнь И пошел по литературному пути, а Лю Чуншань следовал истинной школе боевых искусств.

Позже он поступил в императорскую армию под влиянием своего семейного происхождения. Имея невероятную славу, зачем ему вообще обращать внимания на Шэнь Цзипина, у которого никогда не было нормальной карьеры?

Но в последние несколько лет в имперской армии было полно молодых господ-солдат, Лю Чуншань терпел лишения до сих пор, оттачивая свой опыт и, наконец, став небольшим командиром. Что, черт возьми, представлял собой этот Шэнь И?

Он был всего лишь механиком, обслуживающим королевскую семью, который изменил свою карьеру на полпути, нахлебавшись дерьма и случайно попав в лодку семьи Гу, но в итоге ему удалось стать главнокомандующим.

Лю Чуншань рассмеялся в гневе, его глаза покраснели и светились убийственным намерением. Он издал длинный свист, и еще больше мятежников высыпало из-под алтаря Цзимин, а люди из астрономического общества попятились, спасаясь бегством.

Лю Чуншань: "Говорят, что тридцать солдат в черной броне могут усмирить восемнадцать племен северных варваров, интересно, сколько гвоздей генерал Шэнь может согнуть своим смертным телом?"

В этот момент снизу донёсся шум тяжёлых стальных доспехов, и несколько мятежников в броне прорвали оборону и окружили их, расходясь веером, как листья, чтобы отрезать пути отступающих генералов и императора в центре. Смертоносный белоснежный пар устремлялся к небу.

Со времен императора У-Ди существует стандарт для военной техники и стальных доспехов, которые используют все военные страны, и никому не позволено его переступать. Исключение было сделано лишь для личной гвардии императора. Но сегодня питаемый императором бешеный пес обратился против хозяина.

Шэнь И осторожно держал в руке выхваченный у ассасина меч поперек груди, надеясь, что северный батальон окажется здесь как можно быстрее.

Император Ли Фэн снял свой окровавленный халат, отбросил его в сторону и спросил:

"Лю Чуншань, ты столько лет проявлял халатность в службе, вызывая лишь презрение. Только ради семьи Люй ты получил свою должность, и шанс проявить себя лучшим образом. Так почему же ты отплатил черной неблагодарностью за доброту, вступив в сговор с чужеземцами?"

Лю Чуншань всегда был амбициозным, тщеславным и чувствовал, что в его плохой карьере виновата некомпетентность семьи его родителей, поэтому он рассорился с ними и не был близок с собственным родом. Чтобы улучшить свое положение, он вступил в сговор с семьей Люй и услышав, что император о нем такого низкого мнения, Лю Чуншань дерзко ответил:

"Помнит ли Ваше Величество, что написали о себе недавно в указе? «Он не разбирается в людях, не способен управлять миром и находится у власти уже девять лет, но совершил много глупых поступков и даже посеял хаос в стране и народе" - если вы так ясно выразились, почему бы вам не уйти в отставку и не уступить место достойному престолонаследнику?"

Ли Фэн чуть не скрипнул зубами: "Скажи мне, перед кем я должен отречься от престола? Перед кем?"

Сердца Шэнь И и Цзян Чуна сжались одновременно. Шэнь И стряхнул своим мечом убийцу, и в момент нервозности его восточный меч, который был не совсем ему удобен, фактически вылетел из руки.

Он знал, что Фан был не так прост!

Слова Лю Чуншаня заставили людей подумать о Янь Ване, и для этого не нужно было глубоко копать, ведь даже Гу Юнь был бы вовлечен в это дело. Был ли он в сговоре с Янь Ваном или нет?

Сначала Шэнь И думал очень поверхностно, он считал, что Король Янь едет на юг, чтобы разобраться с Ян Жунгуем, поэтому он не может быть связан с семьей Люй, которые недостаточно хороши для этой работы, и поэтому он не мог позволить группе предателей Люй Чана преуспеть в их заговоре, как публичном, так и частном.

Только тогда Шэнь И понял, что его подставили.

Неужели это действительно Люй Чан всё затеял?

Если Фан действительно была наказана, потому что её горничная услышала то, что ей не следовало слышать, то как она, замужняя дама, заключенная глубоко в доме, смогла отправить письмо?

Широкая публика могла бы подумать, что все крупные семьи едины в своем процветании и потерях, и если бы семья Люй подверглась набегу, его зятьям было бы не лучше ... но что, если бы кто-то пожертвует собой ради семьи?

То, что Фан Цинь взял письмо от своей сестры и тихо отправил его в северный лагерь и твердо стоял на своем в критический момент, подтвердит его благие намерения и оправдает, если император уцелеет. А если мадам Фан разведется с мужем, она спасется даже если вся семья Люй будет казнена.

Фан Цинь кажется беспомощным, но на самом деле он жертвует пешкой, чтобы защитить свои интересы, используя семью Люй как одноразовый снаряд пушки, нацеленный на Янь Вана!

Шэнь И оказался растерянным посреди хаоса, не зная что ему делать.

Должен ли он продолжать защищать позиции, дожидаясь, пока Северный батальон придет и уничтожит мятежников, а затем убить короля Яня и Гу Юня. Или он должен немедленно принять сторону мятежников и повернуть против Ли Фэна, отправив его в ад, и признать Янь Вана как императора?

Старая дева Шэнь И никогда в жизни не стоял перед такой дилеммой.

Как только он выронил кривой меч убийцы, Лю Чуншань воспользовался моментом и сделал несколько шагов вперед, чтобы нанести три разящих удара по косой. Нападение почти застигло его врасплох. Парадная одежда мгновенно пришла в негодность, исполосованная мечом противника. Шэнь И чудом уклонился и устоял на ногах.

Мятежник в броне был уже рядом с ним, раздался пушечный залп, и Алтарь скрылся в облаке дыма и пыли. Ошеломленный Цзян Чун закричал позади него в панике:

"Генерал Шэнь, берегись!"

Шэнь И был оглушен взрывом и борьбой, он остановился и замер. Рядом с ним мятежник в тяжелой броне разом убил трех преданных офицеров. Дуло его пушки нацелилось на Ли Фэна в центре и двух защищавших его подданных, собираясь отправить императора в путешествие на небеса…

Неожиданно воздух пронзил знакомый свист приближающегося Орла. От резкого звука заложило уши и стремительно пронеслась железная стрела, почти задев рукав Ли Фэна и пробив золотой ящик на груди мятежника. Броня тут же взорвалась, слово залп фейерверка, а Цзян Чун прикрыл собой Ли Фэна, упав с ним на землю.

Шэнь И сделал холодный вдох, его руки и ноги онемели, а в следующее мгновение он внезапно пришёл в себя — после завершения Алтаря Цимин, противовоздушная сеть в столице была восстановлена, и если только сам Император или хозяин жетона Черного Тигра не послал приказ, как мог оказаться здесь этот орёл?

Не может быть… Гу Юнь вернулся!

Шэнь И еще собирался с мыслями, а три Орла метнулись вниз с воздуха. Их превосходство в сражении было очевидным, и тремя быстрыми ударами они разобрались с убийцами, преследующими Лунаня.

Орел во главе приземлился на землю, он был в железной маске, и нельзя было сказать, кто это. Человек опустился на колени на каменные ступени, чтобы помочь Ли Фэну подняться.

В этот момент долгожданный Северный батальон наконец-то прибыл.

Северный батальон и повстанцы сражались в одном месте, и те, кто пытался ловить рыбу в мутной воде, были уничтожены Орлами рядом с Ли Фэном.

Как только генерал Шэнь понял, что Гу Юнь вернулся — или, по крайней мере, вернулся жетон Черного Тигра, а значит Аньдинхоу прознал о мятеже заранее, Шэнь И из своего необоснованного доверия к Гу Юню сразу же успокоился в своем сердце. Он поймал Гэфэнжэнь, брошенный ему орлом, схватил Лю Чуншаня одной рукой и доставил его живым к императорскому двору.

Императорская гвардия даже близко не шла ни в какое сравнение с Северным батальоном, через мгновение пыль осела, и лидер мятежников был схвачен.

Ли Фэн был не настолько глуп, чтобы не знать, что за поступком Лю Чуншаня кто-то стоит, поэтому он сразу же приказал опечатать городские ворота и приготовился к тщательному расследованию.

Он все еще был в крови, но его лицо выглядело намного лучше, потому что он был вне опасности. Ли Фэн бросил взгляд на насмешливо выглядящие мундиры предателей императорской гвардии на трупах мятежников. Он размышлял о важных министрах под его командованием, которых нельзя было отпустить, и слова Лю Чуншаня "отречься и дать дорогу достойному престолонаследнику", были как ледяные шипы в его груди...

В это момент его не беспокоил вопрос «а как Орлы смогли проникнуть в столицу», мысли Императора были заняты исключительно изменой и восстанием, которого он не ожидал…

Он был предан своими подданными, которые много поколений были верны императору, а также его непосредственной охраной — императорской гвардией. Его предал королевский дядя, с которым рядом он вырос и даже его собственный брат…

С тех пор как он присоединился ко двору, Янь Ван сделал так много шокирующих вещей, а с момента создания Военного совета вопрос об импичменте Яня Вана возникал много раз каждый день. Хотя император отклонял эти донесения, в сердце осталась тень.

Ли Фэн действительно был неспокоен, подозрителен и даже ревновал к своему слишком способному младшему брату, но он никогда не трогал ни одного волоса на голове Ли Мина и считал, что сделал все, что мог.

Цзян Чун увидел, что лицо Ли Фэна выглядит нездоровым, и сказал тихим голосом:

"Ваше Величество, здесь много людей, давайте сначала вернемся во дворец".

Ли Фэн посмотрел на него пустым взглядом и сделал два шага, затем внезапно споткнулся, спазматически схватился пальцами за воздух и изверг полный рот крови.

У Ли Фэна зазвенело в ушах, когда он понял, что сжимает руку спасшего его Орла, а его кровь окрашивает железную руку доспеха в красный цвет.

И это явно был еще не конец.

Командир северного батальона стоял в отдалении и не видел, что императору стало плохо. Он подлетел к Ли Фэну, держа кого-то в качестве пленника, и доложил:

"Ваше Величество, этот человек воспользовался хаосом, чтобы пробраться на юг из города, генерал задержал его, уверен, ему есть что рассказать."

Человек дрожал, и время от времени он пристально смотрел на Люй  Чана.

В этот момент кто-то сказал: "Ваше Величество, я знаю этого человека, этот человек — извозчик и погонщик лошадей семьи слуги Люй, и он ждет лорда Люй снаружи каждый день, когда заканчивается суд".

Лицо Люй Чана стало пепельным, и он с "пуфом" упал на колени.

Ли Фэн ухватился за железное плечо орлиной брони, чтобы стоять твердо, выпрямил спину, насколько это было возможно, и сказал хриплым голосом:

"Сановник Люй, в такой момент ты послал кого-то за пределы города? Кого ты собираешься уведомить?"

Командир Северного батальона яростно толкнул слугу семьи Люй на землю и с "убийственным" звуком выхватил меч из ножен на поясе.

Слуга семьи Люй был человеком пугливым, и чуть не потерял свою душу на месте, быстро отбивая поклоны:

"Ваше Величество, простите меня, Ваше Величество, я был вынужден, мне было приказано господином Люй, частным образом отправиться за ворота и доложить. Независимо от успеха или неудачи, мне было приказано воспользоваться хаосом за городом, чтобы сообщить господину Яну..."

Ли Фэн сказал в изумлении: "Какому господину Яну?"

Насмерть перепуганный слуга лепетал: "Дяде… Яну… Господину Жунгую".

Хватка Ли Фэна на орлиных доспехах усилилась, а тон его голоса резко повысился: "Ян Жунгуй — губернатор Лянцзяна, великий чиновник границы, как он смеет входить в столицу без указа? Ты несешь чушь!"

"Ваше Величество, пощадите мою жизнь! Благородный господин Ян уже давно стоит за южными воротами столицы, просто ждет сигнала моего господина, только, если... командир Лю преуспеет, тогда..."

Ли Фэн вскипел: "Что тогда?"

Слуга: "…он вступит в столицу, чтобы поддержать нового императора…"

Глаза Ли Фэна потемнели, и он чуть не потерял сознание на месте, если бы не Орел рядом с ним, который помог ему.

Шэнь И снова был озадачен этим неожиданным развитием событий — если он мог использовать слова "уловил ситуацию", чтобы оправдать короля Яня, то что же происходило сейчас? Были ли доказательства ошеломляющими? Он был в замешательстве относительно того, действительно ли это вернулся Гу Юнь, или нет. В его голове проносились мириады ужасающих вариантов, его легкие доспехи почти заржавели от холодного пота.

Министр Фан Цинь склонил голову, и никто не смог увидеть на его губах слабую улыбку.

Король Янь был родным братом императора, его трудно было поколебать без состава преступления в виде измены.

Разве это не было бы заговором с целью восстания?

"Иди и пригласи Ян Жунгуя и нового императора, которого он привел, — сказал Ли Фэн сквозь стиснутые зубы, — я хочу увидеть ... его... "

Глава 94 - Грызня

Поскольку Ли Фэн был не в состоянии говорить, Орел рядом с ним наконец поднял железную маску вверх и не спеша показал окружающим ошеломляющее лицо внутри:

"Ваше Величество, предатели все схвачены без боя, вы должны позаботиться о себе. Сын Неба не жалел сил для народа, зачем вам причинять себе вред ради нескольких мятежников?"

Голос был слишком знакомым. Ли Фэн повернул голову и замер в потрясении. Орёл, который поддерживал его всё это время, на самом деле был Гу Юнем, который в данный момент должен был находиться на Юге.

Внезапное появление Гу Юня испугало множество людей.

Внутри головы Люй Чана всё взорвалось. Ян Жунгуй перед этим заверил и поклялся ему, что он будет очень осторожен в своих действиях на той стороне, но как тогда Аньдинхоу прознал об этом!

По его первоначальному плану, все приготовления должны были быть завершены в период отъезда Янь Вана из Столицы. Лю Чуншань был тем дураком, который безошибочно следовал каждому указанию, как шахматная фигура.

Достаточно вложить в уста Лю Чуншаня слова о том, что Янь Ван новый император и Ян Жунгую даже не придется марать свои руки. К тому же, если бы император был повержен, не имело значения, добровольно вернется в столицу Янь Ван или принудительно — принца все равно обвинят в мятеже.

Чтобы справиться с восстанием будет задействован Северный лагерь, который мобилизуют и призовут в столицу. В этом хаосе будет две нечаянных жертвы — Янь Ван и Лю Чуншань. Свидетелей в живых не оставляют.

Во дворце не было вдовствующей императрицы. А жена нынешнего императора была женщиной болезненной, которая не могла выйти на ветер, неспособной удержать даже печать Феникса. Принц все еще питался молоком. Старшему сыну супруги Люй было одиннадцать лет. Само собой понятно, в чьих руках оказалась бы страна.

Гу Юнь все это время находился бы в Цзяннани, слишком далеко от событий. Когда он узнал о происходящем, и император, и "мятежники" были бы мертвы, пыль уже осела в столице. Сможет ли он игнорируя опасность вторжения с Запада, бросить все, чтобы проводить расследование и наводить порядок. В это не верил даже такой трусливый шут, как Люй Чан.

Будь у Гу Юня на уме совершить переворот и измену, он бы сделал это давным-давно, используя хаос в северном лагере, или использовал бы как предлог открывшуюся истину о событиях, произошедших много лет тому назад с подачи бывшего императора. Одним словом, поводов и возможностей было много, но Гу Юнь не предпринимал ничего, иначе как бы старик Ван Го так надолго растянул свой предсмертный вздох?

В подготовке восстания было всего два ключевых момента. Первый заключался в том, сможет ли Ян Жунгуй отрезать сообщение между столицей и Цзянбэем на своей собственной территории, усыпив бдительность Гу Юня, а второй — сможет ли Лю Чуншань беспрепятственно убить Ли Фэна.

В первом случае Ян Жунгуй рисковал жизнью своей и своих близких, а во втором не было сомнений, что Лю Чуншань справиться со своей задачей. Кто знал, что новости все же просочатся, среди гражданских будут прятаться опытные военный, Северный лагерь прибудет раньше срока, а Гу Юнь и вовсе свалиться с неба!

В этот момент, даже если бы он был еще глупее, Люй Чан понял бы, что среди людей, которым он доверял больше всего, кто-то предал его. Это был либо Ян Жунгуй, либо Фан Цинь. На этот раз Ян Жунгуя ждет печальная участь, может быть, это Фан Цинь?

Если это действительно дело рук того, кто носит фамилию Фан, то он был слишком коварен. Прикрываясь своей болезнью, тайно проник в Северный лагерь и притащил Гу Юня ловить рыбку в мутной воде. Мало того, что он приложил руку к заслуге спасения императора во время заговора, избавившись от семьи Люй прямо сейчас, с этого момента все большие семьи в столице также не могли больше соперничать с Фаном.

В голове Люй Чана возникло понимание, когда он думал об этом. Он сразу задался вопросом:

"А не принадлежал ли Фан Цинь к партии Янь Вана с самого начала?"

Но Фан Цинь из "партии Янь Вана", увидев Гу Юня, побледнел и перестал улыбаться.

Он подумал, что с великой способностью Ян Жунгуя, который мог покрыть небо одной рукой даже в ситуации эпидемии, он, по крайней мере, сможет воспользоваться преимуществом, когда Гу Юнь бросится на передовую линию, чтобы осуществить задуманное. От начала и до конца его план не включал этого Бога Войны.

Хотя с учетом спасательных усилий Северного Лагеря, пришел Гу Юнь или нет, это не должно было повлиять на его приготовления... Но почему-то у Фан Циня вдруг возникло ощущение, что всё вот-вот выйдет из-под контроля.

У каждого человека здесь были свои скрытые мотивы и намерения, и только Шэнь И почувствовал облегчение, увидев Гу Юня, как будто нашел спасителя. Прохладный ветерок пробрался в его рваное одеяние и подул прямо на потную кожу, заставив его задрожать.

Однако он слишком рано почувствовал облегчение, этот кровавый дождь еще не закончился.

Гу Юнь передал Ли Фэна сопровождающему и опустился на колени на каменных ступенях. Не дожидаясь, пока Ли Фэн задаст вопросы, он взял на себя инициативу и стал подробно докладывать:

"После того как ваш подданный, Янь Ван и мастер Сюй расстались в городе Янчжоу, я оставил своих охранников рядом с Янь Ваном и отправился в лагерь Цзянбэй, чтобы вместе с мастером Гэ из Линшу проверить военные дела".

"Неожиданно, когда я находился в лагере Цзянбэй, я вдруг получил секретное письмо от охранника, просящего о помощи, в котором говорилось, что Ян Жунгуй осмелился воспитывать солдат в частном порядке, угрожая Янь Вану и принуждая последовать его гнусному замыслу. В срочной нужде мне пришлось одолжить у генерала Чжуна несколько Орлиных Доспехов из гарнизона Цзянбэй. Когда я прибыл в город Янчжоу, то обнаружил, что Ян Жунгуй под предлогом успокоения беспорядков заблокировал город Янчжоу в плотном кольце, не оставив щели даже для мухи. Я долгое время водил своих людей на разведку, даже пробрался ночью в поместье губернатора, но обнаружил, что этот человек намеренно использовал отвлекающий манёвр, а от самого Ян Жунгуя не осталось и следа, и местонахождение Янь Вана тоже неизвестно."

"Я подумал о "восстании", упомянутом стражником, опасаясь, что в столице будет что-то происходить. У меня не было другого выбора, кроме как вернуться без промедления. Я не смог должным образом защитить Янь Вана, провалив свою миссию, я прошу Ваше Величество наказать меня."

Когда эти слова вырвались из уст Гу Юня, они потрясли окружающих, заставив их замолчать.

Фан Цинь спокойно бросил взгляд на Ван Го. Ван Го понял и вклинился:

"Ваше Величество, есть одна вещь, о которой я хотел бы спросить маршала Гу... Орлиные доспехи маршала Гу проделали весь путь от Цзянбэя до столицы. Как же вы не перехватили Ян Жунгуя по дороге?"

Это предложение можно было назвать экстраординарным проявлением ума со стороны императорского дяди, казалось бы, непреднамеренным, но на самом деле оно вызвало множество сомнений у Ли Фэна — был ли Ян Жунгуй бесконечно искусным, или это Гу Юнь намеренно впустил Ян Жунгуя и остальных в столицу? Пришел ли Аньдинхоу на помощь в мгновение ока, или у него на уме были другие планы? Придя в столицу, увидев, что Северный лагерь уже здесь, он изменил свои намерения?

Не говоря уже о "пропавшем" Янь Ване, если он действительно был вместе с повстанцами за городом. Каковой была правда — его заставили пойти с ними или у него были свои причины, о которых нельзя говорить?

Взгляды всех собравшихся упали на Гу Юня, но Гу Юнь, казалось, ничего не замечал и спокойно ответил:

"Жаль, но я потерял из виду местонахождения Ян Жунгуя, когда получил эту новость. На поиски Янь Вана и партии мятежников в городе Янчжоу ушло очень много времени, что почти отсрочило решение более важного вопроса."

Присутствующие гражданские офицеры не могли понять это предложение. Чжан Фэнхань, которого поддерживали два человека, вовремя вклинился:

"Ваше Величество и господа не знают, Орлиная броня очень быстра в небе, она может выискивать цели только перед боем или на небольшой территории. На таком большом расстоянии от Цзянбэя до столицы, если правильный путь поиска не известен заранее, или если цель не является большой группой людей, попытка двух-трех Орлов найти человека похожа на поиск иголки в стоге сена."

Тем не менее раз уж дело дошло до этого, партия Фан Циня никогда не отпустит Гу Юня так легко. Императорский дядя Ван продолжил:

"Тогда, зная, что дело срочное, почему маршал Гу не мобилизовал больше людей из лагеря Цзянбэй?"

Гу Юнь бросил на них косой взгляд. С угла зрения Фан Циня, сияние персиковых глаз маркиза Порядка стало особенно очевидно. Уголки глаз приподнялись в улыбке, подчеркивая киноварную родинку, его глаза казались как будто смеющимися. Фан Цинь мгновенно все понял — Ван Го ляпнул глупость, сам себе дав себе пощечину!

Конечно, первое предложение было необычайно умным, это предложение было истинным уровнем Императорского Дяди Вана.

Однако, несмотря на то, что Гу Юнь обычно не спорил, он вовсе не был глупцом. В данный момент он определенно не стал бы давать старику еще один шанс исправить свою ошибку.

"Смысл слов императорского дяди Вана мне несколько непонятен, — неторопливо сказал Гу Юнь, — лагерь Цзянбэй — это личные солдаты Гу Юня? Я могу мобилизовать их, когда захочу? Игнорируя опасность со стороны Западных врагов, хищничающих как тигры? Осмелюсь спросить дядюшку, кроме Его Величества, кто сможет одним словом привести гарнизон Цзянбэя в столицу? Пожалуйста, укажите мне на них, я сам убью этих вероломных подданных!"

Это предложение со скрытым убийственным намерением снова выдернуло Ли Фэна из оцепенения. Он сразу понял, что его чуть не затащил в канаву Ван Го, чье сердце было размером с горох — Гу Юнь держал в руке Эмблему Черного Тигра. Даже если бы он хотел восстать, разве он последовал бы за кем-то столь убогим, как этот Ян Жунгуй?

Гу Юнь сказал:

"Ваше Величество, на этот раз моя реакция была слишком запоздалой. Мое преступление достойно тысячи смертей. Когда я нашел следы Ян Жунгуя, я уже был недалеко от столицы. Я узнал, что Янь Ван, вероятно, уже захвачен предателем. Боясь повлиять на общую картину, я не осмелился шуметь в траве и испугать змею".

"Изначально я хотел попросить помощи у Северного лагеря. Неожиданно они уже оказались за Девятью Вратами, так я понял, что в столице определенно что-то произошло. Повезло, что Северный Лагерь был предупрежден господином Фаном заранее, в спешке мне пришлось временно приказать отключить противовоздушную сеть, и в то же время впустить Северный Лагерь в город. К счастью, благословение Вашего Величества огромно, вы избежали опасности невредимыми — это все благодаря тщательной подготовке господина Фана."

Лицо Фан Циня дернулось, чувствуя, что взгляды со стороны партии Люй прожигают его насквозь. Он притворился больным, действуя анонимно от начала и до конца. Он даже позволил Ван Го выйти вперед первым, чтобы не привлекать внимания, ведь прятаться за спинами других было безопаснее всего. Для Люй Чана было лучше думать, что он не имеет к этому никакого отношения.

Кто мог знать, что Гу Юнь проткнул его мягким ножом и тут же разложил на горячих углях для прожарки. Только что Люй Чан лишь строил догадки, не имея под ними никакой базы. Подтвердив свои подозрения этим замечанием, помимо удивления, он также захотел содрать с Фан Циня кожу.

Только тогда Ли Фэн понял, что не Северный Лагерь был быстрым, а то, что он уже давно ждал за воротами. На мгновение он еще больше растерялся:

"Что делал Северный гарнизон за воротами столицы?"

Фан Циню пришлось на время упустить из виду большой сюрприз, которым был Гу Юнь, и вместе с генералом Северного лагеря осторожно начать разговор о домашнем письме от младшей сестры с хмурым Люй Чаном сбоку.

Ли Фэн был чувствителен и подозрителен. Фан Цинь же считал свой план удачным, он был уверен, что не оставил после себя никаких неблагоприятных улик. Но в данной ситуации лишь одна небольшая ошибка все еще могла навлечь на него беду, поэтому он использовал все свои силы, чтобы говорить складно и убедительно.

Чем больше Ли Фэн слушал, тем больше пугался. При правлении Лунаня никогда прежде не было такого количества интриг и вовлеченных лиц. Стоящие на коленях гражданские и военные чиновники не смели громко дышать. Северный гарнизон временно ввел военное положение на улицах столицы, чтобы избежать распространения слухов, которые не должны выйти за пределы посвященного круга лиц.

Не успел Фан Цинь как следует выразить свою лояльность императору, как Северный Гарнизон уже схватил Ян Жунгуя и его приспешников у ворот.

Ян Жунгуй не смог дождаться известий Люй Чана о победе в назначенном месте, но он попал прямиком в окружение Северного Гарнизона. В это время он понял, что грандиозный план разрушен. Сначала он хотел взять Янь Вана в заложники. Но кто мог подумать, что недавно назначенный лидер Северного Гарнизона был беспристрастен, только сказал, что вина Янь Вана еще не доказана, смело сбив предателя, державшего принца, одной стрелой, и приведя их всех в город, независимо от преступлений.

За исключением "Янь Вана" из королевской семьи, которому были даны особые привилегии, все остальные люди были связаны и приведены к алтарю Цимин.

Ян Жунгуй всю дорогу сюда думал о том, как с этим справиться, его колени еще не коснулись земли, а он уже начал громко жаловаться.

Цзян Чун шагнул вперед и сказал:

"Ты вступил в союз с предателями, чтобы восстать, и у тебя все еще есть наглость, чтобы кричать, что тебя обидели?"

Ян Жунгуй коснулся головой земли и воскликнул:

"Вопиющая несправедливость, Ваше Величество! Я получал милость правителя на протяжении многих поколений, как я смею предавать Ваше Величество. С самого начала партия Янь Вана при дворе оклеветала меня. В моей семье не более ста золотых и серебряных. Когда страна была в опасности, я обменял их все на билеты Фэнхо, вопрос о коррупции и нанесении вреда народу был без доказательств и улик. Если вы не верите мне, вы можете приказать конфисковать имущество моей семьи! По отношению к Вашему Величеству моя преданность достаточно ясна, чтобы небо и земля увидели, Ваше Величество, пожалуйста, будьте моим свидетелем!"

Голос Ли Фэна был настолько тихим, что, казалось, он приложил немало усилий говоря одними губами:

"Что? Если всё так, как ты говоришь, то ты самовольно прибыл сюда, в столицу, чтобы оказать нам помощь?"

Ян Жунгуй тут же подхватил эту идею: "Партия Янь Вана при дворе закрывает небо одной рукой, обманывает императора и формирует коалицию, делая все гнусные вещи, какие только возможны. Этот подданный невиновен, будучи жертвой злодея. Даже мой шурин, министр Люй, отказывается мне верить. Я неоднократно писал письма, чтобы объяснить ситуацию, но злодей воспользовался ими для совершения этого тяжкого преступления. Я нахожусь далеко в Цзянбэе, после того, как узнал об этом, было слишком поздно. В спешке мне пришлось задержать Янь Вана и сопровождать его до самой столицы."

Ли Фэн прервал его: "Кто этот злодей?"

Ян Жунгуй вскричал: "Это был Фан Цинь, министр жилищного строительства, который предложил моему шурину план облачить принца в королевские одежды!"

Фан Цинь гневно ответил: "Ваше Величество, мятежники затаили ненависть в своем сердце. Не имея никаких доказательств, они явно поливают грязью других!"

Ван Го поспешно пританцовывал рядом: "Если бы господин Ян действительно отправился в столицу оказывать помощь, разве привел бы он так мало людей? Аньдинхоу только что сказал, что в городе Янчжоу остались основные военные силы!"

Люй Чан горько заплакал, шмыгая носом: "Со мной поступили несправедливо!"

Шэнь И: "..."

Холодный пот на его голове сдуло прохладным ветром. Наблюдая за крупнейшим скандалом за все годы существования Лунаня, он был оцепеневшим от страха. Второй слой холодного пота приходил на смену первому. Он с трудом верил, как у такого ошеломленного человека, как он, есть способность разобраться во всех этих запутанных схемах и при этом выйти невредимым.

Ли Фэн крикнул: "Заткнись! Приведи мне Янь Вана!"

Давно забытые "Янь Ван" и "Сюй Лин" были вытолкнуты вперед. Ли Фэн мрачно посмотрел на людей перед ним, его голос был холодным:

"А-Мин, я хочу услышать от тебя, что происходит?"

"Янь Ван" втянул плечи и сгорбил шею, дрожа от страха. Его некогда красивые и глубокие черты лица изменились, появились несколько трусливые манеры, он испуганно превратился в человекообразного перепела.

Остальные ничего не сделали, Чжан Фэнхань первым почувствовал беспокойство. Он шагнул вперед, чтобы толкнуть "Янь Вана" в плечо и призвал: "Пожалуйста, скажи что-нибудь!"

В это время произошло нечто странное. Янь Ван, который стоял на Черном Орле и пускал стрелы в шпиона Дунъина, упал на землю от одного толчка дряхлого старца, его плечо с одной стороны деформировалось.

Все были потрясены, гадая, был ли это мастер Фэн Хань, который выпил Цзылюцзинь, или Янь Ван превратился в грязь.

Долгое время командир Северного гарнизона собирал свое мужество, чтобы сделать шаг вперед, пальцем коснулся деформированного плеча "Янь Вана" и ответил:

"Ваше Величество, эта штука выглядит как..."

Ли Фэн: "Что?"

Командир Северного лагеря: "... Это наплечник!"

Во время разговора "Янь Ван" поднял голову, его лицо было полно слез и соплей, нос и подбородок были разделены на две части, искажены влево и вправо, а красивое лицо было полностью покореженным. Не было никакого "Янь Вана", это явно был демон, который неизвестно откуда взялся!

Командир гарнизона был шокирован. Он быстро раздвинул верхний халат мужчины и увидел, что его плечи, грудь и спина были набиты мягкими подушками, которые могли бы заменить настоящие. По крайней мере, пять или шесть подкладок были спрятаны в сапогах, чтобы он был выше. Фальшивая переносица, фальшивый подбородок и маска из человеческой кожи были стянуты вниз. Это явно был совершенно странный, коротконогий и крысоподобный человек.

Ли Фэн никогда в жизни не был свидетелем столь резкой перемены. Он втянул прохладный воздух и сказал: "Что такое... Кто ты?"

Шэнь И почувствовал, что на мгновение Его Величество почти хотел крикнуть: "Что ты за демон?"

Мужчина открыл рот, но не мог говорить. Кончик его языка был отрезан.

Посмотрев на "Сюй Лина" сбоку, они также могли обнаружить шов маски из человеческой кожи на его скальпе, отодвинув волосы в сторону.

Люй Чан и Ян Жунгуй побелели от ужаса.

Эти двое были теми, кого Ян Жунгуй послал следить за Янь Ваном и Сюй Лином. Когда они успели подрезать себе языки и стать такими? А как насчет настоящего Янь Вана? Может ли быть так, что все это время настоящие Янь Ван и Сюй Лин прятались в рядах приспешников, чтобы притвориться слугами!

Ян Жунгуй с тревогой обернулся назад, чтобы поискать их. Сзади, в группе его последователей, которых задержал Северный лагерь, не хватало двух человек.

Он понятия не имел, когда они пропали!

Некоторое время даже Фан Цинь не знал, что сказать. Мастер Фан, с его головой, полной схем, не мог не подозревать, что, возможно, Ян Жунгуй действительно разделился с партией Люй Чана?

Ли Фэн не мог больше смотреть на это. Когда он поднял ноги, чтобы идти вперед, он обнаружил, что они онемели без его ведома. Если бы не Гу Юнь рядом с ним, император потерял бы весь свой достойный образ перед народом и упал бы на землю, как собака, лижущая грязь.

"Ваше Величество, — прошептал Гу Юнь рядом с ним, — позвольте мне отнести вас на своей спине".

Ли Фэн почувствовал трепет в своем сердце. Когда он посмотрел на Гу Юня, то на мгновение стал рассеянным. Человек рядом с ним, казалось, не изменился за столько лет — дело было не в том, что Гу Юнь все еще сохранял внешность юноши в подростковом возрасте, но дело было во взгляде его глаз.

С годами все стали глубже и расчетливее, только эти знакомые глаза цвета персика смутно сохраняли дразнящую и романтическую ауру молодого генерала, тайно улыбавшегося ему в тот год среди толпы солдат.

Ли Фэн покачал головой, отказываясь показывать слабость в глазах общественности, позволяя кому-то нести его. Он лишь опирался одной рукой на Гу Юня и медленно спускался по разбитым обломкам алтаря Цимин.

Служитель резким голосом объявил:

"Его величество возвращается во дворец!.."

Яркий закат, повисший на краю столицы, отбрасывал на тысячи рядов глазурованных плиток отражение кроваво-красного цвета.

Наконец солнце полностью скрылось.

Глава 95 - Неожиданный поворот

Этой ночи суждено было стать бессонной.

Партию Люй как ветром сдуло, и все они были отправлены в тюрьму в ожидании суда.

Хотя Фан Цинь и другим удалось добиться заслуги в спасении императора, они лишь до поры до времени не были замешаны. Но этот поворот сильно отличался от их первоначальных планов, каждый из них почувствовал, как вся кровь отхлынула от сердца.

А око бури, Янь Ван, оставался пропавшим без вести, и было неизвестно, мертв он или жив.

На следующий день должно было состояться заседание Большого двора, но его пришлось временно отменить ближе к назначенному времени. Доктора вбегали и выбегали из дворца, как муравьи, ползающие по горячей сковородке. Гу Юнь и Шэнь И остались во дворце на ночь, а затем уехали в утренней росе ранней осени.

Запах лекарств в глубине дворца все еще, казалось, задерживался на кончике носа Гу Юня, его нос был особенно острым, он с удовольствием оценивал разнообразные ароматы, аромат макияжа на прекрасных дамах, летний ветер в богатом аромате трав, свежий и мирный травяной запах на красивом молодом человеке… единственный запах, который он не любил, был от лекарств.

Особенно когда двери и окна были закрыты, удушливый запах медицины в комнате оставался густым и вязким, как трясина, способная поглотить живых людей.

После этой битвы двое мужчин шли бок о бок, их сердца и умы были истощены, никто не произнес ни слова. Всю дорогу, пока они не вышли за пределы дворца, Шэнь И не чувствовал успокоения, наконец он спросил:

"Как твои глаза?"

Гу Юнь покачал головой.

Шэнь И не знал, покачал ли он головой, чтобы сказать "ничего страшного" или "не очень хорошо". Подумав об этом, он почувствовал, что в доме Гу Юня некому позаботиться о нем. Он приказал извозчику ехать в направлении поместья Шэнь.

Военное положение в столице не было отменено. По обе стороны дороги из голубой плитки не было людей. Когда занавес был поднят, был слышен только звук колес кареты. Шэнь И устало вздохнул и поправил слегка дрожащую паровую лампу над головой.

Лампа отбрасывала большую тень на лицо Гу Юня. Под его глазами появился синий оттенок, щеки были впалыми. Когда он сел в карету, то сразу скрестил руки на груди и откинулся в сторону, закрыв глаза, чтобы отдохнуть. Он даже не потрудился спросить, куда Шэнь И тащит его.

Только когда карета подъехала к его дому, Шэнь И разбудил его. За такое короткое время Гу Юнь фактически успел заснуть. Когда он открыл глаза, то был слегка ошеломлен, его обдувал легкий утренний ветерок, прежде чем он пришел в себя. Он прищурился на дверь поместья Шэнь и сказал:

"Только что, в спешке, я, кажется, слышал, как кто-то сказал, что старый господин Шэнь болен?"

Шэнь И сухо кашлянул, говорить открыто у ворот было неудобно. Ему пришлось подмигнуть и улыбнуться ему.

Гу Юнь понял его: "И я вот так навещаю лежачего больного с пустыми руками..."

Шэнь И горько усмехнулся и сказал: "О нет, все в порядке. Ты вернул его сына домой с целыми руками и ногами, это уже самый большой подарок... Да заткнись ты, наконец!"

Последняя фраза была обращена к непостижимой птице у ворот Шэнь.

Сегодня птица-хранитель ворот, казалось, была в хорошем настроении. Она не собиралась демонстрировать свою мощь, лишь с любопытством смотрела на Гу Юня, вытянув шею.

Кто бы мог подумать, что сразу после небольшого трепета крыльев она была обругана Шэнь И, тут же возмутившись, ее внутренности тоже увеличились в размерах, громко скуля, чтобы поприветствовать гостя:

"Тварь двуногая! Мерзавец! С мрачной мордой сдохни до заката, а завтра тебя похоронят!"

Шэнь И: "..."

Этот хранитель ворот признавал только старого господина Шэня. Увидев его, птица разливалась сладкими речами, желая ему утопать в богатстве. А вот отношение птицы майны к другим двуногим всегда было "Трепещите мрази".

Лицо Гу Юня не изменилось. Казалось, что эта птица ругает его уже не в первый раз. Его пальцы были сложены вместе, давая птице щелчок, сильный ветер ударил в ее сторону, майна была опрокинута этим "шлепком", перья посыпались во все стороны.

Она тут же сжалась от страха перед сильным. После мгновения тишины она произнесла тоненьким голоском:

"О, этот великий господин, несущий великую удачу и благословение, имя его записано в золотом списке".

Генерал Шэнь был близок к тому, чтобы потерять самообладание.

Гу Юнь улыбнулся и повернулся, чтобы пройти во двор. Неожиданно, когда он это сделал, птица тут же повернула морду, словно переворачивая страницу книги, и злобно затрещала: "Бе-бе-бе!"

Согласно здравому смыслу, взрослый человек весом более или менее пятидесяти килограмм не должен был спорить с пернатым животным весом менее полукило. К сожалению, Маркиз Гу не был разумным. Услышав этот звук, он тут же отступил на два шага, снял клетку на двери и открыл клетку, он достал майну и сказал Шэнь И:

"Скажи своему старику, я заберу его с собой. Я куплю ему нового в другой раз".

Шэнь И уже очень долго терпел, от благодарности у него в глазах блеснули слезы:

"Конечно, без проблем, словами не выразить мою признательность!"

'Бог ворот' был так напуган, что все его перья встали дыбом, когда он закричал: "Помогите! Кто-то хочет убить мужа, аааа!"

…Гу Юнь сжал птичью шею.

Шум разбудил спящего у ворот слугу, который протирал глаза. Увидев, что пришел Гу Юнь, он деловито поприветствовал гостя и повел внутрь.

Войдя во внутренний двор, Шэнь И осмотрелся. Не увидев никого ни вблизи, ни вдали, он понизил голос и спросил:

"Где сейчас Его Высочество Янь Ван?"

Гу Юнь медленно покачал головой.

Шэнь И удивился: "Ты тоже не знаешь?"

"Мы потеряли связь в Янчжоу".

Гу Юнь взял птицу в одну руку, а другой растирал переносицу, вскоре сделав ее красной. Сначала он кратко рассказал Шэнь И о своем путешествии, затем сказал:

"Он попросил Сяо Цао притвориться им и встретиться с Ян Жунгуем, а сам действовал тайно. От одного из охранников, которого я оставил возле него, я слышал, что, похоже, он влился в какую-то группу в мире Цзянху, чтобы искать беженца, который мог бы служить свидетелем преступлений Ян Жунгуя. По дороге он прислал только короткую записку: «все хорошо, не стоит беспокоиться», сказав нам, чтобы мы возвращались в столицу, не беспокоясь о нем. После этого он больше никогда с нами не связывался. Ян Жунгуй использовал его имя, чтобы взбунтоваться, у меня не было другого выбора, кроме как вернуться сюда, чтобы помочь ему немного облегчить ситуацию. Я оставил несколько человек на той стороне, я также попросил генерала Чжуна послать кого-нибудь тайно провести расследование, но даже сейчас..."

После долгих хлопот на той стороне все еще царила напряженность.

Шэнь И на мгновение не знал, что сказать. Он протянул руку и надавил на плечо Гу Юня.

"Разве ты не знаешь до чего талантлив Янь Ван? Видишь, он не показал себя, но он понимает свои возможности, будь уверен, что все будет хорошо. Кроме того, он с детства следовал за Старым Чжуном, странствуя по всему миру. Нет ничего, чего бы он не видел раньше. Все в порядке".

Однако нахмуренные брови Гу Юня подтверждали тот факт, что ему еще не скоро доведется вздохнуть с облегчением.

Шэнь И мог только сменить тему: "Как поживает император?"

Гу Юнь вздохнул: "Он не пострадал. Врач сказал, что он упал в обморок только от чрезмерного гнева и ему нужно отдохнуть. Но, если честно, я уже сыт по горло, слыша слово "отдых". Врачи, кажется, всегда выплевывают это, чтобы справиться со всеми пациентами. Если бы люди могли отдыхать, кто бы отказался сделать это?"

Шэнь И осторожно спросил:

"Разве он ничего не сказал, когда вызывал тебя?"

Гу Юнь на мгновение замолчал. "Говорил, он спросил меня: "Если льет ливень, поднимается речной прилив, то может ли у морской змей вырастить рога?"

Шэнь И сразу затаил дыхание. То, что у цзяо вырастают рога, было проявлением его превращения в дракона. Было совершенно ясно, на кого намекает это предложение: "Ты..."

Гу Юнь сказал: "Я ответил: Цзяо или дракон, оба изначально являются близкими родственниками в легендах, оба повелевают погодой и урожаем. Но если морской змей, ради того, чтобы стать драконом, покинет реку и позволит ей разлиться в обе стороны, то разве это не приведет к бедствию? Как бы такой морской змей не стал причиной человеческих бед."

Шэнь И: "... Это то, что ты сказал императору?

Гу Юнь: "Мм".

На самом деле Ли Фэн сказал ему кое-что еще.

Когда мужчина, который был еще в расцвете сил, откинулся на кровать, от него исходила аура солнца, которое вот-вот зайдет. Ли Фэн спросил неожиданно:

"Что бывший император сказал тебе перед смертью?"

Бывший император сказал много слов, и все они были живы в памяти Гу Юня даже сейчас. Выслушав вопрос Ли Фэна, он немного поразмыслил и выбрал самое безопасное предложение для ответа:

"Император сказал мне: "Величайшая удача способна обернуться несчастьем, мы должны научиться беречь наше счастье и знать, когда время отступать".

Ли Фэн был несколько ошеломлён, он повернул голову, чтобы посмотреть на свет зари, прежде чем она разлилась, несколько раз повторив слова "удача оборачивается несчастьем", затем полностью сменил тему:

"… А-Мин рассказывал мне о том, как в детстве его обижала варварка. Дядя знает об этом?"

Даже если Гу Юнь использовал всю свою сосредоточенность, он все равно на мгновение растерялся, не понимая, что имел в виду Ли Фэн.

В это время прямо за окном птица случайно сломала ветку дерева. Испугавшись, она затрепетала крыльями и взлетела в небо. Ли Фэн был разбужен этим движением. Пустое, но усталое выражение на его лице внезапно рассеялось. Он оглянулся на Гу Юня, казалось, в его глазах содержалось много слов, но, наконец, он ничего не сказал, махнув рукой, чтобы отпустить его.

Шэнь И вздохнул: "Сердце монарха постичь намного труднее, чем сердце народа".

Гу Юнь прикрыл глаза и сказал: "Устал я".

"Еще бы", — сочувственно сказал Шэнь И. «Какие-то беспредельщики устроили настоящее беззаконие и ловили рыбу в мутной воде... Гораздо проще сражаться у пограничных ворот — на самом деле, тот период времени, когда я был механиком в Институте Линшу, был действительно самым беззаботным. Цзи Си, иногда мне кажется, что столица похожа на Пещеру Шелковой Паутины*. Повсюду подстерегают опасности".

[*из "Путешествия на Запад", логово соблазнительных духов-пауков]

"Как насчет того, чтобы нам обоим бросить эту тяжелую ношу и найти место, где можно открыть небольшой магазинчик, заняться вместе каким-нибудь мелким делом. Мы не сможем умереть от голода, и нам также не придется мозолить кому-то глаза. Продавать что-нибудь... хм, Мы можем продавать инструменты и масла для механиков. Что ты скажешь?"

"Ты с ума сошел?" — Гу Юнь одарил его презрительным взглядом. «Только подумай, ты весь перепачканный черной смазкой ведешь дела с таким же, а то похуже мастерами в грязи и мысли — я не буду этого делать. Если мы будем торговать, я хочу продавать косметику, приятнее видеть красивых людей, приходящих и уходящих каждый день."

Когда Шэнь И услышал это, он рассмеялся и поддразнил:

"А Его Высочество Янь Ван знает, что у тебя такие большие амбиции?"

Гу Юнь засмеялся, но лишь на мгновение, и вскоре он уже не мог больше смеяться. Перед Шэнь И он не прилагал усилий, чтобы скрыть свое истинное настроение, показывая свою печаль и беспокойство.

Где сейчас был Чан Гэн?

Даже если он сможет вернуться вне всякой опасности, что они должны сказать Ли Фэну? После этой трагедии могли ли два брата продолжать жить дальше, как будто ничего не случилось?

Шэнь И спокойно смотрел на происходящее. Когда он увидел, что когда тема вернулась к Янь Вану, Гу Юнь не смог даже притвориться. Он никогда не видел, чтобы Гу Юнь так глубоко заботился о ком-то. На мгновение он был несколько шокирован и не решился продолжать.

В последние годы ситуация в мире была очень хаотичной. Некоторые отвергали принятые устои и вели разгульный образ жизни. Немало было и тех, кто подражая иностранцам наплевал на различия между мужчинами и женщинами, соединяясь с кем хочешь. В то же время некоторые великие конфуцианские семьи стали еще более жестко придерживаться старой системы, крича о крахе этикета и ужесточая контроль за своими детьми и слугами.

Но почему-то Шэнь И всегда считал, что мир был несколько безжалостным — нередко пылкая влюбленность длилась лишь несколько дней, оборачиваясь после угрюмой ненавистью и размолвкой вопреки ожиданиям стариков, которые устроили брак.

На самом деле, когда дело доходит до брачных дел, каждый затаивает в своем сердце некий расчет. Даже если другие не будут вмешиваться, они сами взвесят все "за" и "против", и в итоге все равно прищемят себе нос и будут жить с супругами.

Последний тип, не было нужды упоминать, они идут по проторенным дорожкам и следуют традициям, когда достигают совершеннолетия. Два человека, ничего не зная друг о друге, вынуждены жить вместе, это мало чем отличалось от разведения лошадей или коров.

Идеальное супружеское блаженство, совершенное как нефрит, зависит от удачи, напоминающей слепую кошку, ловящую мышь. В мире было так мало привязанностей. Хоть принято желать молодоженам любви и долголетия, но это лишь дело случая.

Быть такими, как Янь Ван и Гу Юнь могли действительно редкие души.

Хотя ни тот, ни другой не показывали глубины своих чувств при посторонних, Шэнь И понимал Гу Юня. Если бы не его превосходящая все любовь к Чан Гэну, он бы ни за что не переступил черту между «Ифу» и приемным сыном.

Шэнь И не мог отделаться от чувства страха, когда думал об этом. Его старая привычка наседки снова воскресла. Он спросил тихим голосом:

"Цзы Си, не говори, что я сейчас каркаю, но ты когда-нибудь думал, как справиться, если между вами в будущем возникнет размолвка?"

Гу Юнь долгое время ничего не говорил, но на этот раз он, наконец, не дал пустого ответа. Когда они уже почти дошли до заднего двора, Гу Юнь вдруг прошептал:

"Я думал об этом, но не знаю".

Шэнь И на мгновение потерял дар речи.

Даже если это был обет или клятва, это не было так шокирующе, как эти слова в его ушах.

Когда они вошли на задний двор, то увидели, что старый мастер Шэнь, который, по слухам, был прикован к постели, практиковал боевые искусства с переполняющей энергией, совершенно не собираясь умирать. Визит Гу Юня очень обрадовал старика, он потянул его к себе, чтобы рассказать о своем опыте сохранения здоровья. Он также любезно пригласил маршала Гу заняться с ним техникой ушу.

Опасаясь, что его отец, который откусил больше, чем может прожевать, спровоцирует Гу Юня травмировать его во время занятий, Шэнь И в холодном поту отверг приглашение и отвел Гу Юня отдыхать.

Гу Юнь спал до вечера. Не успел он полностью проснуться, как Шэнь  И ворвался в его комнату:

"Император срочно приказал тебе явиться во дворец".

Гу Юнь бросился во дворец и был шокирован видом телохранителя, которого он приставил к Чан Гэну самолично. Солдат явно, казалось, прошел через долгое путешествие, он был в очень плохом состоянии, с ранами и пятнами крови на теле. Сердцебиение Гу Юня резко участилось. Он с трудом облизал пересохшие губы, неохотно сдержал свои эмоции и быстро выразил почтение Ли Фэну.

"Дяде не стоит так стараться", — Ли Фэн, человек с изможденным лицом, поднял свое больное тело и повернулся к охраннику: "Какова ситуация Янь Вана?"

Охранник склонил голову и сказал Ли Фэну: "По приказу маршала этот подчиненный сопровождал и защищал Его Королевское Высочество и мастера Сюя, чтобы расследовать эпидемию в Цзянбэе. Ян Жунгуй вынашивал скрытые мотивы, нам пришлось отправиться в лагерь Цзянбэй, чтобы сообщить об этом, потеряв на некоторое время связь с Янь Ваном. Позже Ян Жунгуй отправился на север, маршал не был уверен, находится ли Янь Ван в плену у него, или он нашел способ сбежать. С одной стороны, он забрал людей обратно в столицу, с другой — оставил меня и остальных в префектуре Янчжоу, чтобы мы попытались найти след Янь Вана..."

Это были слова, которыми Гу Юнь проинструктировал их заранее. На самом деле, когда Чан Гэн вошел в группу Шахай, охранники остались в Янчжоу.

Позже, когда Гу Юнь отправился в столицу, он, не будучи уверенным в Чан Гэне, оставил их в Янчжоу и позволил им продолжить поиски Чан Гэна.

Гу Юнь нахмурился и вдруг почувствовал зловещее предчувствие.

"Человек в руках Ян Жунгуя — поддельный", — перебил Ли Фэн. "Значит ли это, что ты уже нашел следы А-Мина?"

Охранник достал из своей груди письмо: "Ваше Величество, пожалуйста, взгляните".

Письмо было написано почерком Чан Гэна, оно было немного грязным по сравнению с его обычной аккуратностью, даже испачкано кровью.

Кончики пальцев Гу Юня слегка дрожали. Внезапно он понял "страх крови" Чан Гэна, когда тот пришел перевязать его раны, когда он защищал столицу.

Ли Фэн взял себя в руки и прочитал это, его брови становились все плотнее и плотнее. Через некоторое время он вздохнул и ничего не сказал, передав письмо Гу Юню.

Гу Юнь, вероятно, исчерпал все свои силы, чтобы не показаться слишком озабоченным и нетерпеливым.

В начале письма были довольно обычные, по сути, вздорные слова. В нем говорилось, как ему удалось сбежать от Ян Жунгуя. Позже они по ошибке попали в руки группы Шахай и узнали, что некоторые из беженцев в Цзянбэе были тайно заключены в тюрьму и казнены Ян Жунгуем, некоторые другие присоединились к шайке бандитов. Янь Ван решил добиваться показаний от одного из беженцев. Вместе с господином Сюем они пробрались в логово бандитов, чтобы расследовать это дело. Сюй Лин, вероятно, доверял Янь Вану и последовал его приказу.

Последняя часть была необычной.

Чан Гэн написал несколько предложений о том, что он видел и слышал в группе Шахай. Беззаконные поступки Ян Жунгуя приводили в ужас, чем больше они читали. Однако как раз тогда, когда ему удалось убедить группу бандитов из группы Шахай последовать за ним в столицу, в группе вспыхнули внутренние проблемы.

Несмотря на прием большого количества беженцев, бандиты все-таки были бандитами. Они, естественно, враждебно относились к правительственным чиновникам. Некоторые бандиты заподозрили, что вступление Янь Вана в группу Шахай не имело добрых намерений, что он лишь хотел убедить их сдаться, в трех или двух случаях возникали все более ожесточенные споры и даже конфликты между различными силами внутри группы.

Также было много любителей разжигать раздор. У местных жителей и так было много жалоб и недовольства, это быстро привело к неприятностям, которые спровоцировали восстание толпы.

В своем письме Чан Гэн предупреждал, что хотя толпа, казалось, действовала импульсивно, но ее огневая мощь и стальные доспехи были ограничены, и она вряд ли сможет выстоять против армии лагеря Цзянбэй. Ситуация неизбежно будет усугубляться, недовольство и ненависть людей будут расти, подавление силой было худшей стратегией, поэтому он постарается не допустить вмешательства лагеря Цзянбэй. Он сказал, что тщательно позаботится об этом изнутри, стабилизирует сердца людей и успокоит их недовольство.

Когда Гу Юнь увидел это, его голову переполнило желание кого-нибудь убить. Разве это не гребаная херня?

И это он описал в личном письме, как "все хорошо"?!

Охранник открыл рот и сказал: "Маршал, Его Высочество отдал приказ, ваши подчинённые не посмели его ослушаться, но ситуация становится всё хуже и хуже. После ухода Ян Жунгуя офицеры и солдаты городской обороны напоминали змею, потерявшую голову, их били направо и налево. У некоторых из мятежников родственники и друзья погибли в руках Ян Жунгуя, ненавидя местное правительство, они использовали жестокие средства и часто пытали захваченных офицеров и солдат до смерти, видя, что будет трудно навести порядок, генерал Чжун приказал мне как можно скорее доложить об этом при дворе, умоляя о решении Императора."

Ли Фэн спросил: "Тогда где сейчас А-Мин?"

Охранник опустился на колени: "...Ваше Величество, Его Королевское Высочество Янь Ван... После того как Его Высочеству удалось передать это письмо через множество разных рук, другой информации о нем нет. Последним звеном был монах, который тайно доставил это письмо. Храм, где жил монах, был сожжен на следующий день".

Гу Юнь почти не мог дышать.

Ли Фэн также был ошеломлен таким неожиданным поворотом.

Глава 96 - Опасность

Когда Чан Гэн открыл глаза, его окружала кромешная тьма, а единственной поверхностью, отражающей свет поблизости, оказалась лысая голова Ляо Жаня.

Как только он пошевелился, Сюй Лин, который был в очень плохом состоянии духа, бросился к нему и закричал:

"Ваше Высочество! Ваше Высочество! Вы очнулись! Вы все еще узнаете меня? Ваше Высочество..."

Не успел он закончить кричать, как господин Сюй начал задыхаться. Он напоминал почтительного сына Чан Гэна, глядя на него и вытирая слезы.

Вопреки его усилиям, чем больше он вытирал лицо, тем больше слез начало литься, в конце концов, он сел в стороне и начал громко рыдать.

Чан Гэн: "..."

Этот пронзительный для уха звук имел очень похожий эффект на флейту его генерала Гу, проедающую дыру в ушах и голове Чан Гэна. В этот момент он оказался очень благодарен, что учитель Ляо Жань был немым человеком.

Немой учитель не только не визжал, но и очень заботливо утешал господина Сюя, у которого текло не только из глаз, но и из носа.

Он подошел к Чан Гэну и сказал на языке жестов:

"Это место близко к лагерю Цзянбэй, здесь очень безопасно. Деревянная птица была выпущена. Под руководством старшего брата Суня я также пытался найти способ связаться с лагерем Цзянбэй, используя жетон Вашего Высочества. Если не произойдет ничего непредвиденного, генерал Чжун скоро сможет найти это место, Ваше Высочество будьте уверены."

Хотя монах часто притворялся загадочным и не любил мыться, он был достоин быть высокопоставленным учеником в павильоне Линь Юань. Если в году более трехсот шестидесяти дней, то как минимум было два из них, когда на Ляо Жаня можно было положиться.

Чан Гэн устало кивнул и, глубоко осознав, что называется «проиграть по-крупному», не смог удержаться от горького смеха.

В тот день Чан Гэн оставил охранников позади и в одиночку повел Сюй Лина в группу Шахай. К сожалению, ему не очень повезло, его прибытие было очень несвоевременным.

Они последовали за хозяином трактира Сунем в сторону основных сил Шахай, но по дороге толпа мятежников вылезла из своих гнезд, как раз в тот момент, чтобы столкнуться с ними.

На самом деле, в это время, хотя сердце Чан Гэна и сжалось, но он не поддавался панике.

Согласно его пониманию ситуации Цзянбэя в это время, восстание не стало для него неожиданностью. Собаки прыгают на стену, кролики кусают людей, когда напуганы. Все знали, что восстание — это серьезное преступление, караемое казнью девяти поколений, но даже если девять поколений все мертвы, они сами с трудом сводят концы с концами, как можно так жить?

Умереть трусом или умереть обезглавленным мятежником — в любом случае это была смерть. Человек не мог умереть дважды, тогда лучше было бы восстать, по крайней мере, они могли бы умереть со значимой целью, оставив свои имена в книгах истории.

У беженцев из Цзянбэя просто не оставалось выхода, кроме как поднять мятеж.

Однако Чан Гэн не был богом. Он мог предположить, что среди беженцев может нарастать желание взбунтоваться, но невозможно было знать, когда и каким способом они собираются осуществить свои намерения. В то время Чан Гэн чувствовал только то, что он пришел не вовремя — каких только бурь не пережил Янь Ван? Он никогда не думал, что ситуация выйдет из-под его контроля.

Чан Гэн знал, что такой вид восстания толпы было несложно разрешить.

Прежде всего, и двор, и повстанцы знали, что в эпоху войн, когда все решает цзилюцзинь нельзя было добиться победы, имея двух или трех мастеров боевых искусств. Именно машины и доспехи имели огромное значение, и даже самый лучший и знаменитый генерал вроде Гу Юня не сможет многого добиться, когда боеприпасы будут исчерпаны.

Группа Шахай, даже если бы эта банда из мира Цзянху была многочисленной, ни в коем случае не могла противостоять гарнизону Цзянбэя, пока у нее не было огнестрельного оружия, стальных доспехов и собственного источника цзилюцзиня.

Хотя восстание было неизбежным, однако избежать ярости императора они были не против.

Еще до своего прихода Чан Гэн готовил для них этот альтернативный путь к выживанию. Люди, которые были храбрыми и не боялись смерти, все равно ухватились бы за шанс выжить. Если бы у них имелся выбор, кто бы захотел вступить в схватку с гарнизоном Цзянбэя? Кто захочет быть яйцом, идущим против камня?

Хотя трактирщик Сунь, тот, кто привел Чан Гэна в группу Шахай, говорил резко и был не особо расположен, он оставался умным человеком и не действовал безрассудно. Глядя на конфликт внутри группы, он сразу скрыл личности Чан Гэна и Сюй Лина.

В этой ситуации, когда все были на грани, упади на низ с неба Янь Ван, он не только не смог бы стабилизировать людей, но и разжег бы огонь в армии повстанцев. А если найдется недальновидный дурак, который схватит Янь Вана, чтобы угрожать лагерю Цзянбэй, то для обеих сторон все действительно закончится плохо.

Сам трактирщик Сунь и Чан Гэн по совпадению имели одну и ту же идею. Они не хотели использовать жизни этих жалких людей, чтобы набить морду гарнизону. Уже лучше направить силу на врагов с запада, чтобы императорский двор услышал хриплый и истошный крик побежденного врага.

Следовательно, Чан Гэн и Сюй Лин продолжали притворяться купцами с юга, трактирщик Сунь помогал их прятать. В то же время Ляо Жань, который смешивался с беженцами в Цзянбэе, чтобы молиться за людей, также случайно оказался в группе Шахай. Благодаря связям, которые Ляо Жань установил заранее, они смогли беспрепятственно связаться с высокопоставленными лидерами повстанческой армии.

Как известно, у Янь Вана был острый и хорошо подвешенный язык, который мог сладить с любым, с кем бы он ни говорил, за исключением того, что он всегда вел себя безобразно, когда сталкивался с Гу Юнем.

Эта способность обладала отличной боевой мощью. До тех пор, пока он хотел, он мог переубедить кого угодно. За короткий период не более чем в месяц Чан Гэн уже контролировал ситуацию в Шахай. Первоначально люди в группе горячились, позже все остыли и были готовы сесть и взвесить преимущества и недостатки.

За исключением одного упрямого барана, который не хотел дышать одним воздухом с императорским двором, "четыре главаря" группы Шахай, включая трактирщика Суня, все были убеждены Чан Гэном, готовые послать людей, чтобы попытаться сначала связаться с двором.

Но в это время лагерь Цзянбэй, который до этого молча искал местонахождение Янь Вана, вдруг сделал шаг. Атмосфера вдруг снова стала напряженной.

Чан Гэн знал, что лже-Янь Ван прибыл в столицу, поступок был раскрыт, а его исчезновение в Янчжоу стало известным делом. Вовлекая принца, лагерь Цзянбэй был вынужден изменить свое отношение от действий тайно к публичным.

С одной стороны, Чан Гэн успокоил мятежников из группы Шахай. С другой стороны, он лично написал бумагу, надеясь, что гарнизон Цзянбэя пока не будет действовать необдуманно, чтобы не свести все его усилия на нет.

Кто мог знать, что в это время что-то пойдет не так.

Когда на человека обрушивается несчастье, он может захлебнуться даже при питье воды. С тех пор как Янь Ван попал в логово бандитов, у него никогда ничего не получалось. После того как группа Шахай сговорилась о восстании, они применили стратегию "хитрые кролики имеют три норки" и для безопасности они меняли местоположение своего штаба раз в десять дней.

В это время штаб только что был перенесен на небольшой холм в Цзянбэе прямо над шахтой — в Цзянбэе не было недостатка в подобных местах. Если бы рядом с Чан Гэном сейчас был эксперт Механик, он бы подсказал ему, что это тупик, ведь деревянные птицы не могли взлететь в местах рядом с горой.

Многие шахты отрицательно влияли на компас. Несмотря на то, что деревянная птица Лин Юаня была изысканно сделана, ее основная механика полагалась на специальный магнит в брюшке, который мог установить связь с магнитом, носимым особями павильона Лин Юаня.

Деревянные птицы могли летать в воздухе только за счет высоты, чтобы обойти помехи. Когда они этого не делали, кружась вокруг шахт, магниты в брюшке всех деревянных птиц немедленно разрушались.

Птица не могла вылететь. Не имея другого выхода, Чан Гэн был вынужден использовать неуклюжий метод — позволить Ляо Жаню самому бежать, чтобы отправить сообщение. Это было письмо, которое личный охранник Гу Юня доставил в столицу.

В результате что-то пошло не так.

Четыре лидера повстанцев, как правило, не имели хорошего образования. Их уровень интересов был очень близок к старым крестьянам, которые слушали пьесы в храме, называя себя 'Королем Неба', 'Королем Земли' и 'Королем Людей', вызывая мурашки по коже.

Трактирщик Сунь был 'Королем Людей', 'Король Неба' был особенно упрямым лидером, который был чрезвычайно злобным и питал глубокую ненависть к двору.

Упрямец изначально обладал огромным влиянием. Все когда-то хотели последовать за ним в восстании, но теперь он внезапно превратился из большого начальника в твердолобое меньшинство. После тщательного рассмотрения он почувствовал, что все в этом началось с "Короля Людей", который всегда не хотел противостоять лагерю Цзянбэй.

Затаив злобу на трактирщика Суня, который был "жаден до жизни и боялся смерти", он подкупил доверенного подчиненного трактирщика Суня, чтобы тот нашел его слабое место и устранил его.

Результат оказался совершенно неожиданным. Подкупленный человек шпионил в течение шести-семи дней, не сумев найти слабое место трактирщика Суня, но сумел увидеть, как Ляо Жань поздно вечером покидает штаб-квартиру, вступая в контакт с людьми из двора.

Когда Король Небес увидел, что человек, которого они так долго называли братом, оказался придворной гончей, он сразу же пришел в ярость, его небольшое доверие к этому человеку рухнуло в одно мгновение.

Чан Гэн принял быстрое решение, взяв на себя инициативу и пригласив всех ведущих и уважаемых бандитов прийти, признал свой статус имперского посланника, прежде чем Король Неба мог прийти к его двери с вопросами. Хотя время было не очень подходящим, это было лучше, чем быть разоблаченным другим.

Чан Гэн, конечно, мог убить Короля Небес, но у людей мира Цзянху есть свои собственные взгляды на жизнь. Эти люди, зарабатывающие на жизнь низкими средствами, были не так разумны, как придворные чиновники. Неспособность справиться с ними может вызвать катастрофу.

Сначала гнездо бандитов было взорвано намеренной провокацией Короля Небес, дюжина ртов шумно спорила. Затем Янь Ван смело достал нож для колки дров и пригвоздил его к столу, холодно сказав:

"Тогда давайте следовать правилам: три ножа и шесть отверстий*"

[*правило среди бандитов, когда кто-то совершает непоправимую ошибку и просит прощения, тебя должны основательно проткнуть три раза.]

Этот ход был способен подавить большинство людей, но не мог обмануть истинного бандита. Свирепая кровь Короля Небес была возбуждена им. Не говоря больше ни слова, он ударил Чан Гэна ножом. Чан Гэн знал, что это испытание не сможет закончиться, если он не нанесет этот удар, поэтому он стоял, не скрываясь.

Повстанцы были ошеломлены. Как только они увидели кровь, особенно большие лидеры, они поняли, что Янь Ван не мог умереть в группе Шахай таким теневым способом. В противном случае в этот момент они будут вынуждены восстать, сами того не желая, у них не будет другого пути, кроме как умереть, вся надежда повернуть назад практически исчезнет.

Поэтому они поспешно пытались заключить мир и останавливали друг друга. Король Неба разозлился еще больше, объявив на месте, что он поведет своих людей, чтобы отделиться от группы Шахай.

В условиях внутренней борьбы в группе вопрос о восстании пришлось отложить в сторону. Трактирщик Сунь послал людей сопровождать Чан Гэна, чтобы они ушли ночью. По пути они были перехвачены несколькими волнами людей Короля Небес, идущих за их жизнями, почти все подчиненные, оставленные ему Трактирщиком Сунем, были потеряны.

В отличие от частично бесполезного Ляо Жаня, неспособного снять с себя доспехи, Сюй Лин был бесполезен в бою полностью.

Для мастера боевых искусств, даже если он был один в Тигровой пещере, это все равно было удобнее, чем бороться за свою жизнь с такой обузой на плечах.

Чан Гэн был ранен. Он не сражался так сильно в течение многих лет. Чтобы защитить господина Сюя, он был повторно ранен в грудь, разворошив и старую рану. К счастью, он все еще был наполовину учеником госпожи Чэнь, к лучшему или худшему, он все еще мог как-то остановить кровь.

Ляо Жань использовал лист, чтобы набрать воды, и напоил ею Чан Гэна, затем нашел лекарство, которое было у него с собой, чтобы перевязать раны. Чан Гэн выпил воду, испустил вздох и собрал немного сил, чтобы говорить. Он попытался восстановить дух и похлопал по боку, пошутив с Сюй Лином:

"Иди, посиди здесь, Минъюй. Потерять своего коня может быть благословением. Пока мое дыхание не иссякло, не устраивай траур".

Сюй Лин вытер слезы рукавом, после того как он несколько раз повторил слова "как стыдно", он снова захлебнулся:

"Это был этот ничтожный чиновник, который утащил ваше высочество вниз".

Чан Гэн тихонько рассмеялся, услышав эти слова:

"В прошлый раз, когда иностранцы осаждали город, брат Минъюй сам твердо решил упорно трудиться и учить иностранный язык. Что ты намерен делать после этого? Хочешь вернуться и изучать боевые искусства, чтобы в дальнейшем разбивать грудью большие камни?"

Сюй Лин: "..."

Чан Гэн: "Видишь, господин Ляо Жань не плачет, он очень спокоен".

Монах бесстыдно жестикулировал:

"Бедный монах не смог быть полезным и вынужден полагаться на защиту Вашего Высочества. Я обязательно зажгу лампу Долголетия для Вашего Высочества и буду воспевать сутры каждый день для Вас после возвращения."

"Спасибо, Учитель, может случиться, что милостью небес вам будет дарован дар речи, тогда я не боюсь умереть молодым".

Чан Гэн с трудом изменил свою позу. Холодный пот немедленно потек струйкой из-за его уха. Он задыхался и сказал Сюй Лину:

"В эти дни об этом злободневном... вопросе начали говорить и бандиты из группы Шахай и другие. Ян Жунгуй использовал мое имя, чтобы поднять восстание. Даже если бы мы были невиновны, они, конечно, не смогут прижать нас к стене, но... ситуация может обернуться иначе... Ах... Господин, вы не можете говорить, но вы еще и слепой?"

Ляо Жань, у которого было слабое зрение, вместе с Сюй Лином подошли ближе, чтобы поддержать Чан Гэна слева и справа, осторожно обошли его раны и перевернули его.

"Мм, логика говорит, что иначе... мы бы не смогли очиститься". Затем Чан Гэн выдержал боль, чтобы закончиться последнюю часть предложения: "Ситуация с беженцами в Цзянбэе дошла до этой стадии, мы не можем сдаться на полпути... Вместо того чтобы мчаться назад, чтобы найти императора для защиты, я лучше останусь здесь, чтобы тщательно уладить дело, а потом я смогу воспользоваться этой незначительной травмой, чтобы взять отпуск и избежать подозрений."

Сюй Лин увидел, что на свежих бинтах появилась кровь, услышав небрежную фразу «незначительная травма», его восхищение Янь Ваном было вне всяких сомнений. Оно было ненамного меньше по сравнению с мастером Фэн Ханем из столицы.

Он уже собирался искренне выразить свои чувства, как вдруг лицо монаха изменилось. Он махнул рукой, чтобы остановить мастера Сюя, и наклонил голову, приложив ухо к земле. Мгновение спустя он жестом указал на Чан Гэна: "Приближаются не менее десятка людей, сильные жеребцы, к какой стороне они могут принадлежать?"

Никто не мог сказать, были ли приближающиеся люди людьми генерала Чжуна или бешеными псами Короля Небес.

Чан Гэн одной рукой надавил на плечо Сюй Лина и с трудом поднял себя. Сюй Лин был удивлен. Он уже собирался открыть рот, чтобы остановить его, когда Чан Гэн протянул руку и прервал его: "Ш-ш-ш".

Расслабленное выражение, которое он намеренно демонстрировал на своем лице только что, исчезло, его глаза ярко блестели, его сосредоточенность была сконцентрирована, как у раненого царя зверей. Даже если он был весь в крови, он все равно мог обнажить клыки и нанести смертельный удар.

Чан Гэн держал меч, который он стащил у неизвестного бандита. Бледная тыльная сторона его руки была покрыта синими венами, но он не выглядел слабым от тяжелых травм. Наоборот, он вызывал у людей только чувство ужаса.

Сюй Лин не мог не затаить дыхание.

Внезапно Чан Гэн слегка наклонил голову, на его потрескавшихся и сухих губах появилась легкая улыбка. Он протянул руку, чтобы поправить свою грязную одежду, отбросил меч и твердо сказал Сюй Лину:

"Иди посмотри, кто из генералов приехал, иди поприветствуй их, скажи, что я пригласил их в дом"

Сюй Лин был ошарашен: "Ваше Высочество, откуда вы знаете...".

"Как у бандитов из группы Шахай могут быть такие упорядоченные шаги, словно идет один? Это, должно быть, один из генералов лагеря Цзянбэй".

Чан Гэн нашел время, чтобы прикрыть ужасающие раны на груди и животе своим разорванным халатом. Он изящно сказал:

"Простите этого принца за то, что он немного не в духе, как грубо с моей стороны".

Ляо Жань: "..."

Умение Янь Вана притворяться, можно сказать, передалось ему от маршала Гу.

Сюй Лин бросился на землю от уважения к нему. В это время, даже если бы Янь Ван врал, он бы безоговорочно поверил в это. Он немедленно вышел поприветствовать их.

Чан Гэн потянулся к своему мешочку и ощупал его. В нем, кроме успокоительного, было несколько лекарств для экстренной помощи. Дрожащими пальцами он достал пару листьев, снимающих боль, и тайком зажал его в руке. Он планировал разжевать их для экстренной помощи в дальнейшем, если боль будет слишком сильной, чтобы ее терпеть. Затем он отказался от помощи Ляо Жаня и поддержал себя мечом, чтобы встать.

Как раз в этот момент он услышал крик Сюй Лина:

"Ваше Высочество, это...".

Опередив представление, посетитель уже входил в дом резкими шагами.

Чан Гэн: "..."

Гу Юнь, который должен был вернуться в столицу, стоял прямо перед ним.

Чан Гэн больше не мог оставаться на ногах. Меч издал громкий звук, когда его уронили на землю. Тело Чан Гэна накренилось вперед и Гу Юнь успел поймать его.

Янь Ван, который все еще "неторопливо шел под кровавым дождем", внезапно "рухнул от боли", спокойный и благодушный "Царь зверей" превратился в хрупкого больного кота, рука слабо опустилась с плеча Гу Юня.

Он вздохнул шелковистым шепотом: "Цзы Си, так больно...".

Глава 97 - Пыль осела

После того как Чан Гэн произнес эту фразу, словно выплюнув всю свою боль, казалось, будто душа покинула тело и он был готов упасть в обморок. В тот момент, когда он увидел Гу Юня, его прямая спина стала мягкой и провисла, от силы не осталось и следа.

Тем не менее он все еще не мог найти в себе силы закрыть глаза, опирался на плечо Гу Юня и пытался хоть на мгновение прийти в себя. Сознательно или бессознательно он схватился за одежду Гу Юня.

Потеряв слишком много крови, тело Чан Гэна ощущало холод и мелкую дрожь. Только тепло Гу Юня и знакомый горький запах лекарств напомнили ему прошлое, как Гу Юнь завернул его в свой плащ среди снега и льда, и нес на руках, когда он был ребенком. На мгновение он потерял чувство времени и пробормотал:

"...у тебя есть вино?"

Сюй Лин нетерпеливо подошел и попытался протянуть им руку:

"Маршал, позвольте мне помочь..."

... К сожалению, мастер Ляо Жань, который наблюдал всю сцену от начала до конца, удержал его.

Монах, стоявший за гранью мира смертных, разобрал несколько бредовых бормотаний Янь Вана, мгновенно потрясенный скрытым смыслом в них.

Гу Юнь не проронил ни слова. Он спокойно поднял Чан Гэна и понес его к повозке. Он глубоко нахмурился и приказал:

"Вызовите военного врача!"

После этого он достал флягу — в походе или экспедиции в нее наливали не чистую воду, а подмешивали немного соли. Этому трюку впервые научились купцы, путешествующие по пустыне.

Гу Юнь позволил Чан Гэну опереться на себя, сказав откровенную ложь:

"Вот и вино, открывай рот".

Чан Гэн был лишь в небольшом оцепенении, но не в полном замешательстве. Если бы пришел не Гу Юнь, он мог бы убить еще одну группу свирепых повстанцев. Он послушно сделал пару глотков, затем усмехнулся и сказал:

"Ты обманул меня".

Гу Юнь не только обманул его, но он также хотел повесить его и дать ему взбучку, чтобы тот понял смысл предложения: "Существо драгоценного статуса должно сидеть и стоять правильно". Но когда он увидел реального человека во плоти, его сердце сжалось так сильно, что грудь онемела. Как он мог злиться?

Как бы Янь Ван ни будоражил реки и сушу, он никогда не получал таких травм прямо у него на глазах. Гу Юнь сидел застыв на мгновение без выражения, затем осторожно убрал рваные полы одежды и взглянул. Тяжелый запах крови тут же ударил в лицо. Грудь Гу Юня яростно колебалась. Впервые в жизни он понял, каково это — иметь дрожащие руки.

Чан Гэн, казалось, мог почувствовать его эмоциональное потрясение. На мгновение он вкусил сладость поведения избалованного дитя и отказался останавливаться. Он подлил масла в огонь и прошептал на ухо Гу Юню:

"Я боялся, что больше никогда не смогу тебя увидеть...".

Гу Юнь слегка закрыл глаза, его лицо напряглось, руки были очень нежными, весь гнев был сосредоточен на кончике языка. Он сказал холодно:

"Простите мое плохое зрение, но я не вижу, чего тут бояться, коль уж Ваше Высочество все тщательно рассчитало".

Чан Гэн, казалось, не слышал его. Используя занавеску как прикрытие, он нежно ткнулся лицом между плечом и шеей Гу Юня. Его голос был несколько неопределенным, когда он прошептал:

"Если бы это было так, то последними словами, которые ты мне сказал, было бы "убирайся". Я бы ни за что не смог упокоиться в смерти после этого".

Гу Юнь замер. Он чувствовал, что человек в его объятиях был похож на отвратительную виноградную лозу, протягивающую множество смертоносных лоз, бесконечно жалящих его сердце.

Снаружи все громче доносился звук лошадиных копыт. Некто крикнул громким голосом:

"Маршал, прибыл военный врач!"

Чан Гэн, казалось, испытывал сильнейшую боль, но не смел показать слабость. Он сохранил свою первоначальную позу и медленно сделал мягкий вдох, обнажив свою бледную шею.

Гу Юнь был одновременно зол и огорчен, он опустил голову и яростно поцеловал его под прикрытием занавеса. Его губы были нежными, как стрекозы на поверхности воды, но выражение лица было таким, словно он жаждал мести.

Чан Гэн внезапно открыл глаза, его рассеянное зрение вдруг вновь сфокусировалось, он с ожиданием смотрел на Гу Юня.

Гу Юнь сказал ему на ухо:

"Я решу этот вопрос с тобой позже, когда мы будем дома".

После этого он откинул занавеску и крикнул в сторону подбежавшего военного врача:

"Поторопись!"

Военный врач изначально хотел выслать всех непричастных, но, встретив взгляд Гу Юня, испугался. Он не посмел отослать маршала Гу, даже будь у него в сто раз больше смелости. Поэтому ему пришлось выдержать взгляд Гу Юня, от которого можно было вспотеть, и с трепетом обработать две ужасающие раны на теле Янь Вана.

При появлении посторонних Чан Гэн отказывался что-либо говорить. Только когда неуклюжий военный врач зацепил его рану, накладывая повязку, он не выдержал, слегка дернувшись.

Выражение Гу Юня со временем становилось все мрачнее, как вдруг Чан Гэн положил холодную руку на его, используя покров своего широкого рукава. Чан Гэн, казалось, знал, что он расстроен, и не осмеливался держать его, лишь слегка прикоснувшись, несколько раз украдкой поглядывая на него.

Гу Юнь посмотрел на него сверху вниз и увидел, как капля холодного пота скатилась по его лбу к глазам, прилипла к ресницам и скатилась вниз, когда он моргнул. Из-за этого взгляд принца был нечетким.

Гу Юнь: "..."

С детства Гу Юнь видел, что Чан Гэн имеет непростой характер и с годами его испорченность достигла небывалых высот. Сейчас дерзость Чан Гэна можно было сравнить разве что с небожителями.

Противиться этому, показать твердость — Гу Юнь ничего из этого не мог, особенно, когда его потчевали таким влажным, затуманенным взглядом. В ту же секунду маршал был готов отдать Чан Гэну все, чтобы тот не пожелал, включая самого себя.

Быстро смирившись с такой судьбой, Гу Юнь взял Чан Гэна за руку и притянул к своей груди с тихим шепотом: "Закрой глаза".

Чан Гэн послушался без лишних слов. Во время этой поездки он тщательно наводил порядок в Цзянбэе, этот большой камень упал с его души. В это время его сердце было почти свободно от беспокойства. Слушая сердцебиение Гу Юня, он чувствовал, что даже если он умрет в этот раз, сожалений не будет, он спокойно заснул.

Группа Шахай больше не могла поднимать бурю, ослабленная из-за своих внутренних конфликтов. Генерал Чжун с честью выполнил обещание, данное Янь Вану, не сдвинув с места ни одного солдата.

Он искренне выразил согласие принять капитуляцию разбойников и беженцев и отправил им письмо. Большое количество людей Короля Небес были зачищены Чан Гэном. С остальными разобрались совместными усилиями три других лидера бандитов, а восстание, которое должно было пролить кровь рекой, растворилось в воздухе.

Три дня спустя Яо Чжэнь прибыл из лагеря Цзянбэй, чтобы на время стать губернатором Лянцзяна. Яо Чжэнь сначала захватил партию Ян Жунгуя, затем повел людей, чтобы найти место, где Ян Жунгуй заключил беженцев, освободил их всех одного за другим, утешил их и заново оформил их официальные документы.

Затем он попросил тех, кто отвечает за регистрацию потерянных родственников и друзей, послать людей на их поиски, лично придя утешить и возместить ущерб семьям тех, кто, к сожалению, стал его жертвой.

Через несколько дней лекарства, присланные двором, прибыли в большом количестве. Ли Фэн распорядился, чтобы часть украденных денег и взятки вернули в столицу, остальное немедленно распределили среди пострадавших для облегчения состояния, а затем отчитались перед министерством домашнего хозяйства.

Сюй Лин восстановил свой статус ревизора и тщательно расследовал дела семьи Ян и Люй. Он прямо использовал свое бескомпромиссное, нейтрально отношение, тщательно конфисковав их имущество.

Но, как сказал Ян Жунгуй, в его доме почти не было золота или серебра. Все они были обменены на билеты Фэнхо. Сюй Лину не оставалось ничего другого, как проконсультироваться с прикованным к постели Янь Ваном.

Чан Гэн объяснил: "Я знаю, сколько билетов Фэнхо было выпущено и кто их забрал. Казна не была поддержана этим Янем. Ты можешь узнать, с какими большими торговцами он регулярно имел контакты. В основном он был в сговоре с чиновниками и торговцами. Если ты не можешь четко прочитать бухгалтерскую книгу или отличить истинное от ложного, можешь не беспокоиться об этом. Я подыскал человека, который приедет и поможет тебе. Он прибудет в эти несколько дней, это сын Ду Ванцюаня. Он вырос в обнимку с абакусом, когда был маленьким, у него хорошие и заслуживающие доверия личные отношения со мной, ему можно доверять."

Сюй Лин охотно кивнул.

"Также", — Чан Гэн оперся на кровать и слегка поднял взгляд. Глаза, которые, казалось, были вырезаны ножами, не могли быть стерты даже холодом серьезных травм. "В постановлении двора было указано, что билет Фэнхо был эквивалентен золоту и серебру, которые могли обращаться среди людей, и цена была оговорена. Его можно было использовать как деньги для помощи. В чем проблема?"

Сюй Лин прошептал: "Ваше Высочество, только что была выпущена вторая партия билетов Фэнхо. Людей, купивших их, не так уж много. За исключением твоих людей, большинство купивших билеты — это большие семьи с некоторым семейным прошлым. У них нет недостатка в деньгах, которые можно использовать. Обычно они оставляют билет дома для запаса. Лишь немногие из них циркулируют на рынке. Они действительно не знают, могут ли торговцы принять его или нет. Это..."

Чан Гэн протянул руку, схватился за край кровати и подпёр себя. "Я не могу контролировать, хочет ли держатель держать его дома или достать, чтобы использовать. Но отказ торговца принять билет Фэнхо — это уголовное преступление. Завтра же пересчитай все билеты Фэнхо в доме Ян Жунгуя, затем используй их, чтобы купить у торговца крупными пайками еду для облегчения состояния беженцев. Дай мне знать, кто посмеет относиться к императорским указам как к мусору — попроси несколько человек из лагеря Цзянбэй пойти с тобой, ты понял?"

Наконец Сюй Лин все понял, насильно используя этот хулиганский трюк, начиная с Цзянбэя, Янь Ван собирался заставить людей признать, что "билет Фэнхо" был равен золоту и серебру.

Начиная с крупных купцов, которые были далеки от проблем бедняков и заканчивая чиновниками, никто не хотел обижать двор. Они могли либо наступить себе на горло и оставить билеты Фэнхо пылиться дома, либо изо всех сил стараться превратить их в настоящее золото и серебро, не жалея усилий.

"Нужно заставить их шевелиться", — слабым голосом прошептал Чан Гэн. "Пусть брат Чуньцзэ напишет указ от имени губернатора Лянцзяна. Если лавки, большие или малые, необоснованно отказываются принять "билет Фэнхо", об этом могут доложить правительству Янчжоу, если это окажется правдой, они будут наказаны палками, а те, кто повторно преступит, будут отправлены прямо в тюрьму."

Сюй Лин понял метод Его Высочества "уговаривать, когда следует, наказывать, когда следует". Он поспешно ответил и побежал обратно на работу. Прежде чем он достиг двери, Чан Гэн внезапно остановил его и сказал:

"Минъюй".

Сюй Лин обернулся. Суровое лицо Чан Гэна померкло, и в мгновение ока это был нежный и элегантный Янь Ван:

"Все зависит от тебя".

Сюй Лин спросил в замешательстве:

"Что вы имеете в виду, ваше высочество?"

Чан Гэн ответил: "Боюсь, что мне придется задержаться на некоторое время в пути, я не смогу сопровождать тебя обратно в столицу. В это время, я надеюсь, ты сможешь принести за меня просьбу императору".

Некоторое время назад он действовал слишком широко и решительно, пришло время отступить. Шаг должен стать размеренным и спокойным, это было как раз вовремя, чтобы он мог воспользоваться травмами, и ушел с поста.

К сожалению, наивный господин Сюй явно не понял, что он имел в виду. Он торжественно сложил руки вместе и сказал:

"Именно по этой причине, Ваше Высочество серьезно ранено, Вам следует больше заботиться о себе. Вы должны хорошо отдохнуть и оставить поручения мне. Если я чего-то не пойму, я спрошу вас снова".

Чан Гэн рассмеялся, видя, что тот не понимает, он просто не стал объяснять снова, махнув рукой, чтобы тот ушел. Сюй Лин почти вышел, когда увидел Аньдинхоу, идущего ему навстречу. Он быстро остановился, чтобы поприветствовать его.

Гу Юнь вежливо кивнул ему и прошмыгнул мимо. Внезапно Сюй Линь был ошеломлен: в руке, которую он прятал за спиной, Гу Юнь держал ветку свежих цветов османтуса, распустившихся золотистым сладким ароматом.

Сюй Линь смотрел, как он принес цветы и подошел к Янь Вану. Он потер свой нос, полный цветочного аромата, с изумлением подумав:

"Маршал Гу слишком внимателен к Его Высочеству".

Гу Юнь вошел в комнату и прикрепил цветочную ветку на занавеску Чан Гэна.

"Османтус расцвел, я боялся, что ты почувствуешь удушье после слишком долгого лежания — тебе ведь не противен этот аромат?"

Глаза Чан Гэна неотрывно смотрели на него. Гу Юнь тоже взглянул:

"На что ты смотришь?"

Чан Гэн поднял руку, чтобы притянуть его к себе.

Гу Юнь боялся, что это потревожит его раны. Он наклонился и уперся в кровать рукой.

"Разве я не говорил тебе не перенапрягаться?"

Чан Гэн безжалостно схватил его за одежду и притянул ближе.

"Цзы Си, моя рана болит".

"..."

Гу Юнь сказал без выражения: "Отпусти, я не попадусь на этот трюк".

На этот раз, будучи раненым, Янь Ван, казалось, больше не хотел сохранять достоинство. Пока вокруг него не было посторонних, он всегда говорил:

"Моя рана болит, поцелуй меня".

Чем больше человек следовал дурной привычке, тем больше она укоренялась, не было абсолютно никакой ошибки. Гу Юнь щелкнул Чан Гэна по лбу, затем повернулся, чтобы переодеться.

Чан Гэн наблюдал за его перемещениями за откидной ширмой, схватил маленький цветок османтуса со сладким ароматом и тщательно разжевал его во рту, затем встал, опираясь на деревянную трость с одной стороны.

Не в силах пока выпрямить поясницу, он шаг за шагом добрался до письменного стола, обмакнул кончик пера в небольшое количество остатков чернил, расправил бумагу и начал писать отчеты.

Эта работа действительно требовала выносливости. Довольно скоро его лоб вспыхнул слоем пота. Внезапно перо выдернули у него из-за спины. Как только Чан Гэн обернулся, его подхватили и понесли к кровати, держа на руках.

Гу Юнь нахмурился и выругался:

"Что такого важного, что ты должен писать сейчас? Ложись и не шуми!"

Чан Гэн без спешки объяснил:

"На этот раз в деле замешана вся семья Люй, и семья Фан тоже не смогла извлечь из этого выгоду. Сейчас самое подходящее время для проведения новой политики. Хотя меня нет при дворе, я должен все подготовить заранее".

Гу Юнь сел рядом с кроватью: "Ты все еще думаешь о разрешении на Цзылюцзинь? Император не согласится".

"Дело не в этом", — сказал Чан Гэн. "Время еще не пришло — конфискованные вдоль канала земли можно использовать для расселения беженцев. Лучшие земли для рыбы и риса будут оставлены для выращивания, а фабрики будут построены в других местах. Господин Ду, его торговая палата и двор распределят финансирование. Фабрики не будут принадлежать частным купцам. Они будут управляться двором и находиться в подчинении Большого Совета. В дополнение к шести министерствам будет создан специальный отдел по снабжению Цзылюцзинем, строго контролирующий источник. В обычные дни делами на фабриках будут заниматься торговые группы. Шестьдесят процентов полученной прибыли будет напрямую поступать в национальную казну, сорок процентов — купцам на строительство новых фабрик, не так ли? Это не только урегулирует положение беженцев, но и не позволит императору беспокоиться, что Цзылюцзинь утекает наружу. Это также обогатит национальную казну и будет считаться выгодой для купцов."

Гу Юнь долго слушал и ничего не говорил.

Он понимал, Чан Гэн несколько раз все обдумал, возможно, все было завершено до того, как он прибыл в Цзянбэй, но если бы он выдвинул это предложение в то время, он бы показал большую прибыль, и все знатные семьи всеми силами пытались бы получить свой кусок. Люди Ян Жунгуя даже осмелились разворовать средства для помощи при стихийных бедствиях, чтобы пополнить собственный карман, не говоря уже об этом.

В конце концов, эта мера, планировавшая уничтожить одним выстрелом нескольких зайцев, неизбежно привела бы к тому, что "казна не получила бы никакой реальной прибыли, купцы были бы стеснены бюрократией чиновников при дворе, с беженцами обращались бы как со скотом, и только большие и маленькие шишки, стоящие в центре, могли бы набить свои личные карманы".

Поэтому он намеренно усилил противоречия между знатными семьями и новыми чиновниками при дворе, растревожил русло воды в Цзянбэе и разделил знатные семьи с их связями. Он планировал сидеть и смотреть, насколько беззаконными они могут быть, а затем отступил за кулисы, чтобы избежать прямого противостояния.

В пути произошло несколько несчастных случаев, неподвластных контролю людей. Но кто знал, что, потерпев несколько неудач, это на самом деле также позволит ему достичь всех поставленных целей.

Чан Гэн моргнул. "Ну как?"

Гу Юнь пришел в себя и сказал без вступлений: "Если бы кто-то не знал тебя так как я, он бы решил, что ты — катастрофа, посланная небесами".

Его фраза была из ряда вон выходящей, но Чан Гэн понял ее. Он сел ближе с Гу Юнем, коснулся его плеча и сказал:

"Судьба Великой Лян стоит за мной, ты веришь в это?"

Когда Гу Юнь повернулся, Чан Гэн воспользовался подходящим моментом, чтобы броситься к нему и позволить губам Гу Юня словно кистью мазнуть по его щекам.

Чан Гэн: "Ты поцеловал меня".

Гу Юнь: "..."

Разве мы сейчас не говорили о делах?

Чан Гэн обнял его за шею и обхватил руками, наполняя сильным ароматом сладкого османтуса губы Гу Юня.

Гу Юнь не возражал против того, чтобы "мягкий, ароматный и теплый нефрит" бросился в его объятия, предлагая ласку. К сожалению, в такие моменты Его Высочество больше не мог послушно притворяться "мягким, ароматным и теплым нефритом".

В интимных делах губы и язык красавицы имели огромное значение. Кажущийся медовым, вкус любимой был самым превосходным деликатесом в мире. «Дегустация вкуса» должна идти от мелкого к глубокому, тщательно пробуя и оценивая.

Но Чан Гэн не соблюдал условности. Хотя в начале он был осторожным, через некоторое время он проявил свою свирепость. Это не было похоже на дегустацию, и больше напоминало спешный ужин оголодавшего, заставляя Гу Юня чувствовать, что этот "деликатес" был немного "колючим".

Этих двоих было трудно разделить. Кончики их языков онемели, но Чан Гэн все еще не был удовлетворен, нежно покусывая его шею и подбородок, страстно, как будто он искал место для укуса, демонстрируя желание съесть его.

Он рассматривал узел на горле как персональную кость, чтобы почесать зубы и Гу Юнь инстинктивно напрягся. Неохотно оттолкнув его, он начал чувствовать невероятную щекотку, не зная, смеяться или плакать:

"Тебя в детстве кусала собака?"

Чан Гэн уставился на него горящим взглядом.

"Запрет, наложенный на меня госпожой Чэнь, почти истек, не так ли?"

Глава 98 - Переломный момент

Гу Юнь потянулся и нежно погладил талию Чан Гэна, несильно, но достаточно, чтобы он почувствовал волнение, словно бы дразня. Тепло его ладони постепенно проникала сквозь одежду, словно нежное пламя, которое не обжигало, и было не обременительным, но ощутимым чувствительной кожей Чан Гэна.

Чан Гэн действительно сходил с ума от того, что так сильно скучал по нему. Пока Гу Юнь был в лагере Цзянбэй, он множество раз жаждал близости с ним, но после многих поворотов и взлетов желание оставалось неиспорченным и терзало его по сей день.

Неважно, насколько умудренным и зрелым считал себя принц, тело Чан Гэна едва переступило двадцатилетний порог. Быть всегда воздержанным и не знающим плотских утех это одно, но познать их с возлюбленным, вкусив абсолютную сладость взаимной любви, а затем оказаться связанным по рукам и ногам запретом госпожи Чэнь - это совсем другое.

Если бы не множество важных дел, которые он нес на своих плечах и не его исключительное самообладание, желания и чувства в сердце Чан Гэна, которые были натянуты как тетива, могли запросто свести его с ума от непомерного воздержания.

Поэтому стоило Гу Юню лишь слегка коснуться его, половина тела Чан Гэна онемела. Он сделал несколько вдохов, в ушах стоял гул.

"Ифу, ты жаждешь моей смерти?" — спросил Чан Гэн осипшим голосом.

"Твои раны больше не болят?" — осторожно спросил Гу Юнь.

Разумеется они все еще причиняли боль, но немного иного рода. Как правило, Чан Гэн мужественно терпел эти ощущения и лишь когда он оказывался рядом с Аньдинхоу, то становился капризным, жалобно выпрашивая ласку и внимание, потому что боль была «невыносимой».

Но в предвкушении, которое он испытывал сейчас, Чан Гэн совершенно не чувствовал боль, даже если бы все его раны начали кровоточить.

"Если не больно", — сказал Гу Юнь с непринужденной улыбкой, схватив руку Чан Гэна, которая в данный момент копошилась внутри его одежд, вытащил ее и отбросил ее в сторону.

"Давай-ка сочтемся, если помнишь — за тобой должок".

Чан Гэн: "..."

Гу Юнь заложил руку за голову, откинувшись на кровать в расслабленной позе. Одна рука все еще нежно поддерживала талию Чан Гэна. Его голос не был очень строгим, но суть его слов могла заставить человека покрыться испариной.

"Скажи мне, о чем ты думал, когда отважно бросился в логово бандитов с подручным ученым, у которого не хватит сил даже, чтобы связать курицу?"

"Цзы Си..."

"Не «Цзы Си» мне тут", — холодно огрызнулся Гу Юнь. "Ты можешь по-прежнему обращаться ко мне «Ифу»".

Чан Гэну пришлось напряженно улыбнуться и придвинувшись, осыпать лицо Гу Юня нежными поцелуями. Чан Гэн недавно обнаружил — Гу Юню очень нравился этот тип липких поцелуев. Он коснулся его губами несколько раз, а затем посмотрел на него такими щенячьими глазами, что обычно действовало безотказно, заставляя Гу Юня сдаться и потакать Чан Гэну во всем…

Но в данный момент этот трюк, похоже, не сработал.

Гу Юнь слегка приподнял бровь. "Можешь так не дрожать надо мной, у меня нет ран".

У мудрого Янь Вана наконец-то закончились все уловки, ему пришлось честно сказать: "Я не рассчитывал, что они действительно восстанут".

Гу Юнь очень снисходительно улыбнулся, погладил щеку Чан Гэна тыльной стороной ладони, затем безжалостно сказал:

"Ерунда, ты должен был ожидать такой исход".

Голос Чан Гэна слегка дрогнул:

"В тот день мы с господином Сюем действительно направлялись в логово бандитов, но не ожидали, что именно в этот момент они решат действовать".

"Ах", — кивнул Гу Юнь. "Получив шанс умереть раньше времени, непременно стоит им воспользоваться".

Чан Гэн остро ощутил скрытый упрек. Чувствуя, что эта ситуация ему не по зубам, он быстро и ловко покаялся: "Я был неправ".

Гу Юнь убрал руку, на его лице нельзя было обнаружить никаких эмоций, персиковые глаза были полузакрыты, даже Чан Гэн на мгновение не мог понять, о чем он думает. Из-за этого его нервы натянулись до предела.

Однако он ждал долгое время, а Гу Юнь уже не гневался.

"Это из-за того, что я спросил тебя в тот день: "когда мы сможем пристроить беженцев, и когда мы сможем вернуть Цзяннань", это оказало на тебя давление?"

Когда он сказал это, между бровями показалась морщинка, а выражение его лица было подавленным. Чан Гэн видел такое лицо Гу Юня только один раз на "Красном змее" в канун Нового года, когда Гу Юнь использовал три кубка вина, чтобы принести жертвы тысячам мертвых душ. Его лицо было очень тоскливым и мрачным, так что яркие огни всей столицы не могли осветить его профиль.

Чан Гэн на мгновение запаниковал, его слова стали бессвязными: "Я не... Я… Цзы Си..."

Когда Гу Юнь был молод, он не любил говорить о своих чувствах с другими - это происходило по одной простой причине. Он чувствовал, что показывать на лице все радости и печали - все равно что в любой момент распахнуть одежду, чтобы показать другим свою кожу и плоть. Это было очень неприлично, и другие могли не желать видеть подобное.

Поэтому независимо от того, был он одержим, расстроен или безудержно счастлив — никто не мог понять это по его лицу. Так уж он был воспитан.

Солдаты так вышколены, что лишь напившись один начинал рыдать, другой был несдержанно говорлив, иной впадал в молчанку, пока другие горланили песни, подыгрывая себе, чем можно.

Несвоевременное признание несколько раз вертелись на языке Гу Юня, всплывали и снова прятались. Наконец, он приложил усилия, чтобы сказать:

"Пока я мчался из столицы, на всем пути сюда я…"

Способность внимать Чан Гэна был очень острой, он мог почувствовать, что собирается сказать Гу Юнь в мгновение ока. Его зрачки слегка сузились, он смотрел на Гу Юня одновременно с паникой и ожиданием.

Возможно, Гу Юнь никогда в жизни не произносил вслух таких сложных слов, он почти был готов отступить.

Но Чан Гэн не позволил ему это сделать: "Что было с тобой по пути сюда?"

Гу Юнь: "... Мое сердце сходило с ума от беспокойства".

Чан Гэн смотрел на него в оцепенении.

В тот год, когда весь Цзяннаньский флот был повергнут, а от Железного Батальона оставалась едва половина, в то время как Гу Юнь сам только что был поспешно освобожден Ли Фэном из тюрьмы, упоминал ли он когда-нибудь слова «сходил с ума от беспокойства»?

Ни в коем случае.

Гу Юнь, казалось, всегда оставался стабильным, никогда не паниковал, и даже если он был в панике, это было в основном притворством.

Он был настолько силен, что казалось нереальным, заставляя людей чувствовать, что это напускное, подозревая, что однажды и он, как высокие и величественные Девять Ворот Императорской столицы, бесславно падет.

Казалось, что извечно запертые врата чувств Аньдинхоу со скрипом открылись и следом за этим прорвало плотину внутри него.

"Если бы с тобой что-то случилось в этот раз? Ты думал о том, что стало бы со мной?"

Чан Гэн смотрел на него, не смея дышать.

"Чан Гэн, — выдохнул Гу Юнь, — в моем сердце больше никто не сможет быть настолько важным, как ты".

Чан Гэн содрогнулся от его слов.

У Гу Юня хватило сил стабилизировать север и юг, хватило сил не опускать руки, пока в стране не воцарится мир, хватило сил проводить бессонные ночи, обсуждая с генералом Чжуном обновление армии в Цзяньбэе.

Но на то, чтобы полюбить кого-то другого, сил уже не оставалось.

По прошествию многие лет, у Аньдинхоу оставалось не так много близких людей. Среди них был старый друг генерал Шэнь И, да старые слуги в его поместье. В то же время всю свою любовь и внимание он вложил в упрямого, тревожного и чувствительного подростка, сброшенного ему на руки прежним императором много лет назад.

Общение при дворе редко было искренним, чаще слышалась неприкрытая лесть и Аньдинхоу часто удостаивался титула человека «храброго и бескорыстного». Но это было не совсем правда о Гу Юне. Просто этот человек не нашел в жизни вещи, которые могли бы пробудить в нем желание быть «корыстным».

Это особое одиночество Гу Юнь не осознавал, когда был молод. В то время он гордо возглавлял три фракции Железного Батальона. Даже имея тысячи обид и возмущений, с чашей горячего вина он мог встать в свежем настроении и забыть обо всем на следующий день.

Теперь, когда он стал старше, задумываясь о важном гораздо больше, маркиз Гу обнаружил, что беззаботное отношение к жизни его юности истлело без его ведома. Особенно в последнее время он чувствовал, что легко устает, а поскольку его тело уставало, его сердце пребывало не в лучшем настроении.

Только Янь Ван умудрялся заставить кипеть его кровь, переворачивая все с ног на голову. Он один заставлял его волноваться и придавал смысл его жизни. Лавина усталости и чувство одиночества накатило на Аньдинхоу, но тут же было отброшено силой воли. Он с беспокойством убедился, что Чан Гэн удобно лежит и накрыл его легким покрывалом.

"Отдыхай. Ты даже разогнуться не можешь как следует, а туда же. Думаешь сможешь сделать это в твоем состоянии?"

Чан Гэн схватил его за руку. Рука Гу Юня никогда не согревалась. Она всегда была такой, как будто он только что снял ее с рукояти Гэфэнжэня — сухой и шершавой.

"Цзы Си, ты можешь немного полежать со мной?"

Гу Юнь без колебаний снял свой верхний халат и лег рядом. Он обнял Чан Гэна через тонкое одеяло и вскоре уснул.

Только тогда Чан Гэн тихонько открыл глаза. Он чувствовал, что каждый волосок на его теле дрожит от желания притянуть человека на соседней подушке к себе и предаваться удовольствию до умопомрачения. Однако он не мог разрушить спокойную и теплую атмосферу этого момента, поэтому оставался неподвижным, сжигаемый пламенем похоти, испытывая одновременно дискомфорт и счастье.

Прошло почти одиннадцать лет с тех пор, как Гу Юнь подобрал его в городе Янь Хуэй. За эти одиннадцать лет Гу Юнь провел больше времени на границе и на поле боя, они прожили больше времени вдали друг от друга, чем рядом. Но он никогда не покидал сердце и душу Чан Гэна даже на один день.

Иногда Чан Гэн не знал, сможет ли любить его как следует. Он всегда чувствовал, что всей жизни не хватит, дабы оплатить долг перед Аньдинхоу. Затем он пришел к решению, что Гу Юнь был не просто случайной удачей, которую он пережил в своей жизни, а скорее, все трудности, которые он встретил с момента своего рождения, произошли для того, чтобы накопить достаточно везения для встречи с этим человеком. Как только он так подумал, каждый узел в его сердце распутался чудесным образом.

Янь Ван был ранен в Цзяннани. Сюй Лин временно заменял его, и был чрезвычайно упорен. Неведомо как он свел знакомство с сыном Ду Ваньцюаня - Ду Ланом. Обычно немногословный господин Ду не поддавался на провокации и не брал взяток. Его семья уже обладала неимоверными богатствами, так что даже сам Лу Фэн ходил у них в должниках. Разве могли ничтожные подношения склонить сердце такого человека?

В конце сентября Сюй Лин под руководством Янь Вана и при полной поддержке лагеря Цзянбэй успокоил восстание толпы и переселил беженцев в Цзянбэй. Затем, когда Яо Чжэнь исполнял обязанности временного губернатора Лянцзяна, Сюй Лин вернулся в столицу с докладом от Янь Вана. К этому моменту дело о великом восстании, прогремевшем на всю страну, было официально закрыто.

Сам Янь Ван еще задержался, залечивая раны, и прогулочным шагом вернулся в столицу, так и не появившись при дворе. Начатая им энергичная кампания "Русло канала" уже пустила корни. Его предложения пробыли во дворце всего два дня, когда состоялось очередное собрание Министров и доклад Янь Вана был зачитан перед Императором.

Большой Совет изо всех сил старался оказать поддержку. В двух департаментах было на редкость тихо, несколько великих семей были заняты тем, что собирали вместе свои внутренние силы. У них и в мыслях не было обращать внимание на что-то другое. Фан Цинь был временно бездействующим, и император Лунань дал свое одобрение на реформу в тот же день.

Большой Совет, который рассчитывал на такую реакцию, показал невероятное проявление эффективности. За два дня был готов детализированный план, заставив людей заподозрить, что они уже заранее все подготовили.

Менее чем через месяц помимо шести министерств было создано седьмое для управления делами связанными с Великим каналом. Руководство министерства имело право представлять двор в переговорах с Ду Ванцюанем и прочими членами Торгового Сообщества. Ду Цайшэнь превратился в монополиста по поставкам товаров для двора.

Различные ресурсы и материалы, которые были выделены в частном порядке, бесконечно отправлялись в этот район для строительства фабрик. Весь двор вдоль и поперек не спал и не отдыхал целый месяц, изнуряя большое количество гражданских офицеров, которым оставалось только дремать по паре часов, упав на рабочий стол.

Вся Великая Лян была охвачена огнем, как будто они собирались наверстать упущенное за две династии, которое они провели, праздно проедая свой хлеб.

Наконец, перед началом смертельных холодов зимы, беженцы из Лянцзяна были укрыты в шатрах на местах строительства будущих фабрик.

Только после этого Янь Ван Ли Минь вернулся в столицу.

Глава 99 - Потрясение

Ваше Высочество, вам больше не нужно ваше достоинство?

……..

У Чан Гэна было достаточно времени залечить свои раны, чтобы травмы не мешали ему заниматься повседневными делами. В этот период Гу Юнь метался между столицей и лагерем Цзяньбэй. Осталось еще много нерешенных вопросов на передовой, и только позже Чан Гэн и Аньдинхоу смогли вместе отравиться в обратный путь.

Путешествуя они оказались в непосредственной близости от строительства на берегах Великого канала.

Возводимые фабрики выглядели не очень приятно, повсюду стояла пыль.

Стоило лишь войти на территорию, не важно кто это был, мастер, работающий в поте лица, чиновники или купцы-надзиратели - все становились одинаково грязными и пыльными. Но строительство шло по заданному плану.

Рабочие питались два раза в день. После полудня группа молодых и энергичных рабочих, только что отложивших свои инструменты, столпились вместе, чтобы поживиться свежими паровыми булочками, которые подвезли в железной повозке.

Гу Юнь решил спешиться и инкогнито прогулять по стройке. В простой одежде и пыли он не привлекал внимание, поэтому смог подойти близко к рабочим и увидел, что внутри паровой булочки достаточно начинки, а тесто было мягким и пышным. Никто не обкрадывал рабочих и на продукты не скупились.

Разумеется это скромное угощение нельзя было сравнить с изысканными блюдами, что подавались в столичной башне Ци Юань, но унижать подобный прием пищи было несправедливо. Гу Юнь видел, как мужчины бережно макают сухое тесто в соус, который принес бригадир и доедают все до последней крошки. Это заставило Аньдинхоу испытать душевный комфорт.

На подъезде к столице Гу Юнь поравнялся с повозкой Чан Гэна и они болтали о делах насущных.

"Опытных мастеров строительства наняли со стороны. Они привели за собой умелых товарищей. Бригадиры тоже все наемные, умеющие хорошо управлять людьми. А среди беженцев набрали простую рабочую силу. Им и в будущем не доверят ответственную работу, разве что грубую — носить кирпичи. Но и так они смогут заработать на жизнь. Господин Ду даже попросил у министерства Великого канала документ, который гарантировал бы работу всем беженцам, которые захотят остаться. Таким образом они могут принадлежать этому место до конца своих дней".

Никто так не стремился пустить корни и построить свои собственные новые дома, как беженцы, которые дрейфовали по Великой Лян. Для того чтобы построить жизнь с нуля, они могут делать свою работу ответственно и быстро, без отлынивания. Ду Ванцюаню нужно только заботиться о питании, значительно экономя на оплате их работы. За глаза его  называли «благодетель Ду» и старики возносили о нем молитвы Будде. Этот Бог Богатства был по-настоящему умен.

"Это хорошо, — Гу Юнь задумался на мгновение и спросил, — за исключением того, что нужно блюсти порядок. Это  похоже на военное хозяйство. Просто гражданские лица — это не то же самое, что армия. Что если найдется кто-то, кто не справляется со своей работой или совершает преступление?"

"Правила были изданы Большим Советом", — сказал Чан Гэн. "Перед отъездом я проинструктировал Цзян Ханьши. Мой доклад также был отправлен императору. В постановлении тринадцать правил с пояснениями. В конце рабочего дня руководство будет разъяснять их. Если доказательства вины работников окажутся верными, местное отделение Министерства канала сможет их уволить... А что, ты все еще беспокоишься о том, что над рабочими будут издеваться в случае сговора между правительством и купцами в будущем?"

Гу Юнь был ошарашен, затем рассмеялся и сказал: "Что, для этого тоже есть решение?"

"Да, — сказал Чан Гэн, — для людей, которые проработали на фабрике более десяти лет, есть гарантия неувольнения, если половина рабочих готовы поручиться. Человек может остаться, более того, рабочий может подать жалобу на более высоком уровне в Министерстве канала. На самом деле, даже если мы сделаем это, спустя время проблемы неизбежны. Если план будет с изъянами, мы сможем вносить правки, отвечая на потребность системы".

Гу Юнь: "Как долго ты это планировал?"

"Это не я придумал", — засмеялся Чан Гэн. "Когда я впервые поговорил с господином Ду, у меня была лишь смутная идея. После долгого времени прокладывания пути и обсуждений, переговоров без остановки с ним, мне все равно потребовалось больше года, чтобы отшлифовать план. Господин Ду и его люди всю жизнь путешествовали по миру, совершив множество поездок через Западный океан. Их знания обширны, они быстры в реакции, им не хватает только поддержки. Мне нужно было только дать ее, с остальным он справится сам".

Ученые обладают дотошностью и рассудительностью ученых, предприниматели — хитростью и навыками предпринимателей. По сути, не было ни хороших, ни плохих качеств, все зависело только от того, как использовать эти навыки.

"Кстати, Цзы Си, я также слышал, как господин Ду говорил, что у западных людей есть такой тип очень длинной и большой повозки", — взволнованно сказал Чан Гэн, выглядывая из окна повозки. "Она очень быстро бежит по металлическим рельсам, но в отличие от Большого Орла и Гигантского Змея, он может тянуть за собой много других повозок. Разве она не будет перевозить столько вещей, сколько ты захочешь? Это намного лучше, чем водный путь по каналу, но его размер большой и требует много места. С другой стороны можно было бы внедрить эту штуку во время великого строительства".

Чан Гэн перевел дух.

"Я действительно должен поблагодарить семейства Ян и Люй за усердие в покупке домов и земли, избавив меня от множества забот. Господин Ду планировал начать строительство железного пути вдоль канала и пригласить кого-нибудь поучаствовать в этом. Только подумай как трудно сейчас доставлять на передовую цзылюцзинь, технику и припасы. С появлением железного пути это бы облегчило нам задачу…"

У Гу Юня не было собственных значительных идей по поводу национальной экономики и жизнеобеспечения людей, но он был чрезвычайно увлечен обороной страны и военными делами. Он понял смысл слов Чан Гэна всего по одному предложению и быстро сказал:

"Можешь рассказать об этом подробнее?"

Но Чан Гэн не стал продолжать, он махнул ему рукой, как будто намеревался говорить шепотом. Гу Юнь направил свою лошадь ближе, слегка наклонился и спросил:

"В чем дело, есть что-то, что нельзя говорить открыто?"

"Дело не в том, что я не могу тебе сказать, просто..." — Чан Гэн слегка колебался.

Гу Юнь на мгновение растерялся. Он не задумывался о причине такой таинственности. В этот момент Чан Гэн высунул голову из кареты и быстро воспользовался его губами.

Гу Юнь: "..."

Чан Гэн обвел взглядом вокруг и увидел, что из-за затора на дороге никто на них не обращает внимания. Он прошептал:

"После того, как мы вечером окажемся дома, приходи ко мне и я покажу тебе чертежи".

Гу Юнь взял вожжи и осторожно откинулся назад.

"Сколько раз это уже было? Ты хитрец, используешь свои травмы и капризничаешь, выпрашивая внимания, думаешь я на это поведусь снова?"

Чан Гэн был хорош во всех аспектах, но не мог контролировать свои желания, особенно по отношению к Гу Юню, желая делать такие вещи, как менять для него одежду и кормить его едой. В обычные дни он намеренно сдерживал себя и старался не доставлять Гу Юню дискомфорта. Но когда они добирались до постели, он уже не мог справляться с собой.

Чан Гэн тихо прошептал: "Ифу, если я плохо забочусь тебе, я могу приложить больше стараний, чтобы научиться большему".

Гу Юнь: "... Сынок, тебе не нужно так усердно стараться".

Приблизившись к месту, где располагался лагерь Цзянбэй, Гу Юнь не надел доспехи, на нем был только повседневный халат, рукава которого были даже шире его талии.

Чан Гэн схватил его за рукав и молча потянул его.

По пути через деревню они случайно увидели четырехлетнего ребенка, который тянул своих родителей за рукав, выпрашивая конфеты. С тех пор неясно какая муха укусила Чан Гэна, он в точности копировал это действие, казалось, желая вывести Гу Юня из себя.

Когда он был ребенком, в мире не было ни одного рукава, за который он мог бы потянуть. Теперь, даже если он уже был взрослым мужчиной, стоящим во весь рост, он, казалось, всегда сожалел и хотел получить положенное от Гу Юня.

Гу Юнь рассмеялся и почувствовал, как мурашки ползут по коже: "Я уже сказал "нет", просто отпусти. Ваше Высочество, вам больше не нужно ваше достоинство?"

Чан Гэн отказывался отпускать, и была вероятность, что он не успокоится, пока не сделает его публично обрезанным рукавом.

Когда Шэнь И и Цзян Чун вывели людей из города, чтобы поприветствовать их, они увидели Янь Вана, который сидел в своей карете, высунув голову наружу и разговаривая с Гу Юнем. Гу Юнь позволил своему коню лениво брести, с небольшим намеком на улыбку в глазах и губами, сжатыми в безразличии.

Янь Ван что-то сказал и Гу Юнь постучал по тыльной стороне его руки, заставив его непроизвольно отпустить руку.

Янь Ван, казалось, не сдавался, он снова что-то сказал. Гу Юнь опустил занавеску его кареты, как будто хотел убрать его с глаз долой.

Когда Янь Ван в третий раз поднял занавеску и высунул голову, Гу Юнь наконец не удержался и разразился смехом, махнув рукой, как будто уже побежденный, он, казалось, пошел на компромисс.

Цзян Чун был ошеломлен.

Шэнь И вздохнул: "Повезло, что у маршала нет родных детей. Иначе своим воспитанием он бы породил избалованного демона. Уверен, он вряд ли сможет трижды отказать Его Высочеству Янь Вану. Если он не согласился в первые два раза, когда его просили, то согласится в третий".

Цзян Чун еще не пришел в себя: "Я думал, что поскольку Аньдинхоу долго не был в столице, между ним и Янь Ваном существует только условные отношения приемного отца и сына, но, похоже, их привязанность действительно глубока."

Когда Шэнь И услышал слово "привязанность", его ход мыслей отклонился, и его чувства по поводу того, что Гу Юнь не может вести себя как строгий отец, изменились. Он выругался в сердцах:

"Этот Гу Цзы Си, ослепленный красотой, теряет голову и ведет себя неосторожно. Но что он устроил тут средь бела дня?"

Гу Юнь, "ослепленный красотой", почувствовал, что у него чешется нос, он повернул голову и чихнул. Как только он обернулся, он увидел господина Цзяна, который с умилением взирал на милование двух высокопоставленных лиц*, и губернатора Шэня с табличкой "следи за своим поведением", гневно висевшей поперек лба.

[*ссылка на две самые высокие должности в гражданской и военной сферах.]

Вновь ставшего приличным Янь Вана пригласили во дворец, прежде чем он успел выйти из кареты.

Шэнь И постоянно одаривал Гу Юня осуждающим взглядом. Гу Юнь, который только что пообещал очень унизительный и позорный поступок, в настоящее время сожалел об этом. Он сердито спросил:

"Что ты пялишься?"

Командующий Шэнь, старый ученый, упрекнул с присущей ему праведностью:

"Не мое дело судить тебя, но ты бываешь таким бесстыдным!"

"Да что я сделал-то?" — возразил Гу Юнь.

Шэнь И: "Ты как развратник, в душу которого вцепился дух лисы".

Гу Юнь не нашел слов для ответа.

Обвинения свалились на него неожиданно, как снег летом и ему даже не дали возможность защищаться. Гу Юнь в самом деле захотел разорвать старые дружеские связи.

К счастью, прежде чем он успел занести тяжелую руку на генерала Шэня, Шэнь И по-деловому закрыл его рот:

"Я рассчитывал, что ты прибудешь сюда уже через несколько дней, поэтому не стал посылать гонца. Есть две важные вещи, которые необходимо тебе сказать. Во-первых, Цзялай Инхо из племени северных варваров отправил посла".

Лицо Гу Юня изменилось.

С тех пор как Железный батальон подавил и успокоил волнение на западе, его разместили на севере, что в значительной степени ослабило давление на границе. Железный батальон был пожизненным кошмаром Цзялай Инхо. Волчий Король Восемнадцати Племен не смел действовать безрассудно.

Но Северная Граница всегда была бесплодной, даже разведение скота и овец зависело от милости природы. В этой битве даже Великая Лян израсходовала все свои ресурсы, не говоря уже о Цзялай Инхо, чьи мысли были полны мести и кто не думал о снабжении.

В конечном итоге, естественно, что они больше не могли держаться.

Гу Юнь: "Пришли за мирным договором?"

"Да, — кивнул Шэнь И, — этот вопрос еще не был вынесен на заседание Большого двора. Император вызвал нас во дворец, чтобы обсудить условия другой стороны. Ты знаешь, что мне это напомнило?"

Брови Гу Юня дернулись.

Шэнь И сказал: "Это было то же самое, что и тогда, когда старый Волчий Король предложил Цзылюцзинь и заложниц. Выглядело искренно, щедро и смиренно. Но, Цзы Си, ты доверяешь им?"

Гу Юнь на мгновение замолчал и медленно сказал: "Не доверяю. Варвары отличаются от западных людей. Чужеземцы просто жадные, а варвары затаили ненависть на протяжении многих поколений - особенно Цзялай".

Шэнь И поспешно спросил: "Что ты имеешь в виду?"

"С тех пор как Цзялай захватил власть над Восемнадцатью племенами, он только и делал, что мстил Центральным равнинам", — сказал Гу Юнь. "Есть только две возможности для того, чтобы они сейчас пришли за перемирием. Либо Цзялай был смещен кем-то из их Восемнадцати племен, либо у него есть скрытые мотивы."

Шэнь И: "Мы не можем исключить возможность того, что Восемнадцать Племен оказались на грани вымирания...".

"Нет, сейчас еще не зима. Я не верю, что они на последнем издыхании", — сказал Гу Юнь. "Послушай меня, Цзялай - бешеная собака. Бешеным собакам все равно, едят они мясо или траву. Они кусают только людей. Кстати, что сказал император?"

"Император..." Шэнь И сделал паузу и понизил голос. "Это вторая вещь, которую я хочу тебе сказать. Император в последнее время выглядел не очень здоровым".

Гу Юнь был ошеломлен.

"Теперь заседание Большого двора будет перенесено и будет проводиться раз в пятнадцать дней, первого и пятнадцатого числа каждого месяца, все остальные важные дела, которые нужно обсудить, будут вынесены на заседание Малого двора и переданы Большому совету, чтобы быть поднятыми в Западный Теплый павильон и ждать одобрения императора. Я чувствую, что император больше не может терпеть крикливых людей, спорящих на придворном собрании."

Шэнь И сказал тихим голосом. "На заседании суда в этом месяце, как только слуга объявил, что суд удаляется, император встал и наступил на свою собственную драконью мантию, чуть не скатился из тронного зала на месте и был быстро пойман сопровождающими. В результате, вот..."

Шэнь И указал на свою ногу: "Император сломал ногу и даже сейчас не может встать с постели. Думаю, это может быть причиной того, что он поспешил позвать Янь Вана во дворец".

Гу Юнь удивился: "Неужели одно падение может сломать кость? Какая хрупкая. Это слишком похоже на совпадение".

"Врачи не осмеливались судить. Позже они попросили мисс Чэнь прийти посмотреть. Мисс Чэнь сказала, что после многих лет переутомления и нерегулярного питания кости размягчились, легко ломаясь при одном падении. Некоторые люди говорили, что бывший император тоже был таким...".

Неудивительно, что врачи хранили молчание. Только Чэнь Цинсюй, который часто ездил на границу, осмелилась сказать правду.

Эта страна действительно выпивала из человека все силы.

Шэнь И огляделся и увидел, что все люди, приехавшие поприветствовать Янь Вана, последовали за Цзян Чуном, Гу Юнь оставил свою охрану в Северном лагере. Вокруг него было только несколько генералов. Он понизил голос и сказал Гу Юню почти шепотом:

"Из-за инцидента с семьей Люй, любимая супруга императора также оказалась замешана и лишена своего высокого положения. Внешне не было ничего плохого, но на самом деле ее, по сути, отправили в Холодный дворец. Принц так мал, от семьи его матери мало толку, если император действительно... скажем, для чего он с нетерпением зовет Янь Вана во дворец? Он доверяет своего ребенка или...".

Гу Юнь посмотрел на него, Шэнь И замолчал.

Когда имперский город собирался разрушиться, Ли Фэн действительно упомянул вопрос о передаче трона, но не принцу, а Янь Вану.

В случае с разваливающейся страной того времени у маленького принца действительно не было сил взять на себя ответственность за семью Ли. Теперь, хотя страна еще не восстановилась, варвары отправили посланника искать мира. После нескольких лет восстановления они могли снова выйти на битву. Так отдаст император страну своему брату вместо родного сына?

Гу Юнь вдруг вспомнил несвязные слова, которые Ли Фэн неожиданно упомянул ему, когда императорская армия восстала - "Янь Ван подвергся насилию со стороны варварской женщины, когда был ребенком"...

Ли Фэн, похоже, был не из тех, кто проявит инициативу и спросит его, есть шанс, что Чан Гэн рассказал ему по собственной воле. Что это была за ситуация?

Хотя Чан Гэн и Ли Фэн были братьями, они не были близки. Гу Юнь хорошо понимал этого волчонка Чан Гэна, если бы это был не любимый человек, он бы никому не позволил погладить даже волосок. Для него было невозможно проявить инициативу и признаться в своих детских ранах, чтобы завоевать симпатию, разве что...

В голове Гу Юня промелькнула мысль, и он вдруг подумал о возможности: Верно, Янь Ван достиг совершеннолетия и уже несколько лет коронован, почему же никто не заботился о его браке? Даже если другим неудобно упоминать об этом, неужели Ли Фэн забудет?

Так что вторая половина бездумного замечания императора Лунаня в тот день могла быть: "Он не желает жениться и иметь детей из-за этой проблемы".

Если бы у Янь Вана не было потомства, это означало бы, что независимо от того, что произойдет в будущем, ничто не сможет поколебать положение маленького принца, поэтому существовала вероятность, что Ли Фэн действительно доверит своего ребенка-сироту Чан Гэну.

И Ли Фэн всегда позволял маленькому принцу взаимодействовать с ним. С одной стороны, это облегчало их отношения, с другой - прокладывало путь для его сына!

Умы этих людей...

Шэнь И: "Как ты думаешь, возможно ли, чтобы император передал трон Янь Вану?"

"Тсс - не упоминай больше об этом", - сказал Гу Юнь. "Не впутывайся в это. Помни, в чем заключается наша работа".

Шэнь И поспешно согласился: "На самом деле, у меня есть еще кое-что... э-э-э, это личное дело".

Гу Юнь удивленно посмотрел на Шэнь И.

"Что?"

Глава 100 - Ветер поднимается

Гу Юнь всё ещё был погружён в размышления о сломанной ноге Ли Фэна и посланнике от варваров. Он на мгновение потерял суть и ответил в замешательстве:

"Мисс Чэнь? Не могу сказать, что я близок с ней — она не очень часто общается с людьми, а в чем дело?"

Шэнь И недовольно сказал: "Она не возражает против изнурительной службы в качестве военного врача для тебя в этом богом забытом Северо-Западном районе в течение столь долгого времени, и все же ты можешь сказать только одну фразу "не очень близки"?"

Слова 'бессердечный и непостоянный' были ярко выражены на лице командующего Шэнь И.

Гу Юнь: "... Оу?"

Шэнь И все еще сердито смотрел на него.

Два человека - один витал мыслями в облаках, другой был в ярости - не понимали друг друга, долго смотрели друг на друга, наконец Гу Юнь немного вернулся на землю, одарив Шэнь И странным взглядом:

"Что ты имеешь в виду?"

Обычно болтливый в прошлом Шэнь И вдруг закрыл рот, его лицо перекосилось, став похожим на мученика, который скорее умрет, чем заговорит. Он встретил враждебный взгляд Гу Юня с великодушием и превратился в немую тыкву.

Гу Юнь с невинным видом поднял брови, протянул палец и ткнул им в грудь Шэнь И:

"Я повторю, господин Шэнь, разве старшие не учили тебя не спрашивать о неподобающих вещах? Средь бела дня ты и я, два одиноких мужчины, собрались вместе, чтобы поинтересоваться делами взрослой женщины из другой семьи, где же твое достоинство?"

Он вспомнил грубые и безжалостные замечания Шэнь И, которые тот только что сделал, и тут же воспользовался случаем, чтобы нанести ему ответный удар:

"Неподобающее поведение!"

Шэнь И: "..."

Гу Юню удалось из ниоткуда уловить большую слабость Шэнь И. Он был в очень хорошем настроении, его поясница больше не ныла, а спина не сутулилась. Он направил свою лошадь вперед, насвистывая мелодию, которая по звучанию мало чем отличалась от его умения играть на флейте.

"Гу Цзыси!" Шэнь И скрипнул зубами, догоняя его. "Ты..."

Ты...

Ты ублюдок!

Средь бела дня, чтобы не оскорбить своего начальника на открытой улице, Шэнь И использовал все свои силы, чтобы подавить последнюю часть фразы.

После того как Гу Юнь достаточно развлекся, используя Шэнь И. Они уже оставили охранников и вместе шли к Императорскому городу. Только после этого он со всей серьезностью сказал:

"Характер у госпожи Чэнь неплохой, да и способностей у неё немало - что касается таких, как ты, то, думаю, ей не составит труда побить троих или пятерых за раз".

Хотя эта фраза сама напрашивалась на избиение, Шэнь И в этот момент не чувствовал себя обиженным, он слушал со смаком - особенно когда Гу Юнь рассказывал о первой встрече с Чэнь Цинсюй на корабле предателей много лет назад. Шэнь И вздыхал с грустью и сожалением, желая поместить и себя в тот момент.

"Что касается ее темперамента, симпатий и антипатий... Я тоже не очень хорошо знаю. Может быть, Чан Гэн даже ближе с ней. Но есть одна вещь, я должен рассказать тебе о ее семейном происхождении".

"Семью Чэнь из поместья Шаньси я знаю", — ответил Шэнь И. "Это многие поколения врачей, практикующих медицину, чтобы спасать людей. Их семейный уклад очень чистый и честный".

Гу Юнь слегка хмыкнул: "Ты так тщательно проводишь расследование, неужели ты планируешь пойти и попросить ее руки?"

Шэнь И ответил: "Три письма и шесть этикетов*, конечно, не может быть иначе".

[*традиционный китайский предсвадебный обычай]

Гу Юнь: "..."

Этот его брат был странным человеком. В ранние годы он прочитал целую корзину книг и был глубоко пропитан семейными традициями. Однако люди учат этикету только посторонних, правильному и приличному отношению к чужакам. Закрыв дверь, каждый из них показывал свою грязную сторону только себе, не затрагивая никого, они все понимали ложный образ друг друга.

Только этот Шэнь был другим. С точки зрения постороннего, он бросил Хань Линь, чтобы войти в Линшу, а позже деградировал до ранга солдата, печально известного тем, что "отклонился от пути и предал основы". Но внутри он был настоящим честным и правильным человеком, который "не видит зла и не слышит зла", вплоть до того, что, хотя он целыми днями общался с группой солдат, он не пачкался их грязью уже более десяти лет.

В течение этого периода Чэнь Цинсюй оставалась в столице, вместе переживала как большие, так и малые волнения, госпожа Чэнь из павильона Линь Юань, вероятно, много общалась с Шэнь И. Однако на протяжении всех этих взаимодействий этот Шэнь не осмеливался сказать ей что-либо лично, он мог осмелиться только прийти и расспросить об этом Гу Юня за ее спиной.

Казалось, что он мог даже не понимать причастности семьи Чэнь и павильона Линь Юань и по-прежнему считать, что Чэнь Цинсюй просто посвятила себя служению стране!

Гу Юнь вздохнул. Шэнь И, этот тип прямых как деревянная балка людей, действительно не обладал манерами быть его подчинённым даже в малейшей степени.

"Тогда позволь мне рассказать тебе то, чего ты не знаешь, никому не говори. Семья Чэнь в Шаньси - это не обычная семья врачей. Они являются сильным орудием павильона Линь Юань", — прошептал Гу Юнь. "Я слышал, как Лао Чжун как-то упоминал, что госпожа Чэнь - глава семьи Чэнь в этом поколении. Если это так, то она вряд ли сможет выйти за тебя замуж в качестве жены командующего".

Шэнь И был ошеломлен.

Гу Юнь на мгновение задумался: "Или же я пойду и найду кого-нибудь, кто выразит это от твоего имени, чтобы посмотреть, что она думает на самом деле..."

"Нет, не надо", — быстро сказал Шэнь И. "Это слишком резко!"

Гу Юнь: "..."

Он чувствовал, что похож на евнуха, который спешит, в то время как император остается неторопливым. Судя по характеру Шэнь И, он, скорее всего, не сможет обзавестись женой в этой жизни, поэтому, имея огромный опыт, он дал совет:

"В таких делах нельзя медлить, брат Цзи Пин, пока мы говорим, кто-то уже может опередить тебя и тогда нам вовсе не о чем тут говорить".

Но Шэнь И на мгновение задумался, покачал головой и сказал: "Давай не будем. Я подумаю об этом еще раз".

Гу Юнь покачал головой, услышав это, он слишком хорошо знал, что если мужчина колеблется, услышав личность и происхождение женщины, то это, скорее всего, означает, что он просто "немного заинтересован", не до такой степени, чтобы это должна быть именно она. Однако ему было неудобно комментировать то, что чувствуют вовлеченные стороны. Он лишь сказал:

"Хорошо, ты можешь подумать об этом еще раз, но если тебе понадобится моя помощь, только скажи".

Но эта фраза не попала в уши Шэнь И. Он все еще был погружен в собственные мысли и серьезно анализировал слова Гу Юня.

"Я действительно не знал об этой ситуации раньше, и, услышав твои слова, я также почувствовал, что это нецелесообразно".

Гу Юнь кивнул: "Мм".

Шэнь И: "Тогда другого выбора нет. Я должен подождать, пока эта битва не закончится. Тогда я уйду в отставку и больше не буду служить генералом".

Гу Юнь: "..."

Он чуть не полетел головой вперед со своей лошади.

Шэнь И выглядел опечаленным: "Но делать предложение до завершения войны, мне кажется, довольно неправильно. Такие люди, как мы, если мы слишком переживаем за кого-то, то легко связали бы себе руки и ноги на поле боя. Напротив, так даже опаснее. Вдруг что-то случится, не потратим ли мы впустую жизнь дамы... Но боюсь, что после войны и течение времени, и она больше не будут меня ждать. Это действительно дилемма. Цзыси, есть ли у тебя какой-нибудь способ разрешить эту проблему?"

"... Тебе не стоит об этом беспокоиться. Насколько я знаю, сама мисс Чэнь обладала такой способностью".

Гу Юнь сделал паузу на мгновение, слегка сузил глаза и вдруг рассмеялся.

Шэнь И удивился: "Почему ты смеешься?"

Гу Юнь: "Смеюсь над тобой, закончил литературный факультет, но на следующий день побежал против пути Хань Линя, чтобы поступить в Линшу. После того как ты добился определенных успехов в институте Линшу, как раз в тот момент, когда некоторые люди предполагали, что ты станешь следующим преемником мастера Фэн Ханя, ты распрощался с институтом Линшу и поступил в батальон Сюань в качестве механика. Теперь, шаг за шагом, ты добился больших военных достижений. В конце концов, в глазах окружающих ты почти небожитель. Снимал осаду столицы и спасал императора, есть шанс, что ты достигнешь более высоких рангов. Другие считают, что ты сделал очень тщательные расчеты, но ты другой, ты скорее уйдешь в отставку ради женитьбы, чем получишь лавры".

Шэнь И продолжал печально усмехаться. У него не было никаких амбиций. Все эти годы он следовал своему сердцу старой девственницы, присматривая за этим, заботясь о том. Он всего лишь следовал за Гу Юнем по пятам. К сожалению, в жизни Гу Юня было слишком много кровопролития, из-за чего он случайно прославился. То, что он получил, было не тем, чего он хотел, поэтому это не было тем, что он не мог бы отпустить.

Некоторые люди легко менялись, становясь совершенно другими всего за несколько лет. В то время как другие напоминали тихие воды, проходящие через сто восемьдесят тысяч миль, но при этом их сердца оставались неизменными.

Гу Юнь посмотрел на него и внезапно почувствовал себя эмоциональным. Все чувства, накопившиеся после того, как он услышал о придворных делах, испарились. Он ласково взял Шэнь И за плечо и похлопал по нему.

"В будущем все, что тебе касается мисс Чэнь, ты можешь на меня рассчитывать".

Шэнь И не понимал взлетов и падений настроения Аньдинхоу. Все еще погруженный в свои заботы, он бессознательно начал свою рутину бесконечной болтовни.

"Но... У меня нет статуса, а я продолжаю добиваться ее таким образом, разве это нормально? Не будет ли она в итоге считать меня непорядочным? Цзыси, скажи мне - нет, тебе не нужно ничего говорить, ты изначально не очень приличный, я чувствую, что..."

В конце концов генерал Шэнь погрузился в море противоречий и сомнений в себе.

Гу Юнь: "..."

Хотя этот человек не менялся многие годы и Гу Юнь находил это хорошим качеством, но что касается его склонности к надумыванию и оттягиванию — лучше бы это прошло.

Гу Юнь почувствовал, что у него болит голова от болтовни Шэнь И. Не в силах больше терпеть, он хлестнул лошадь Шэнь И по ягодице и воспользовался случаем, чтобы убежать.

В это же время новость о том, что "Янь Ван был приглашен во дворец, как только прибыл в пригород", отрастила крылья и быстро влетела в широко открытые уши столицы. Фан Цинь был дома, вокруг него сидели несколько его подчиненных и доверенных лиц. Учитывая, что на этот раз в Цзянбэе произошёл переворот, у Фан Циня было ощущение, что все его действия были направлены на получение чьей-то прибыли.

Для Фан Циня партия Лу Яна была чем-то вроде гнилого зуба. Хотя он рос в том же рту, но страдал от воспаления и время от времени причинял боль. Она не только вызывала трудности при жевании, но и часто мешала. Неплохо было бы его вырвать. Но он не ожидал, что у Янь Вана будет наготове столько тактик - слишком масштабным оказалось эхо от вырванного гнилого зуба. Хотя Янь Вана не было в столице, он воспользовался моментом, когда Фан Цинь еще не пришел в себя, чтобы прибрать Великий Канал в свой карман.

Теперь Министерство Великого канала было создано, фабрики росли повсюду как грибы, это уже был необратимый факт. С теми чувствами, которые старый лис Фан Цинь отточил, пройдя через взлеты и падения в течение многих лет, следующим шагом должна была стать серия реформ, таких как налог на фермерские земли, гражданская и коммерческая торговля, и так далее, и тому подобное.

Он собирался применить тактику "богомол поймал цикаду, но птица хищничала сзади". Неожиданно, борясь с ним, Янь Ван уже 'строил склад в темноте и строил склад в открытую'. Думая на десять шагов вперед, прежде чем двигаться, в итоге Фан Цинь все равно сделал неверный шаг.

Раньше, когда он только вступил в должность министра жилищного строительства, у них как-то был период медового месяца с Большим Советом. В то время, когда реки и горы попали в плен, было трудно двигаться, груда обломков ждала кого-то, чтобы ее отстроили заново, ни у кого не хватало ума с кем-то бороться. Весь двор вместе выдержал это бедствие, когда-то они с трепетом искали малейшую надежду и выход для нации, когда-то они уважали и восхищались талантами друг друга. Кто бы мог знать, что момент их разлуки наступил так быстро?

Фан Цинь иногда не мог не восхищаться и не завидовать Цзян Ханьши. Если бы они поменялись местами, то, по его мнению, он был бы гораздо талантливее и надежнее, чем эта парочка Цзян Чун и Сюй Линь. Если бы он не носил фамилию Фан, даже если бы он был всего лишь студентом, который кропотливо учился десять лет, чтобы достичь низкого официального положения...

Но в жизни было много иронии - сейчас бесполезно думать о таких вещах. Янь Ван был полон решимости истребить старые силы. После потрясений в Цзяннани этот мясницкий нож уже был занесен над их головами. Теперь они напоминали воду и огонь.

Помощник Фан Циня осторожно открыл рот:

"Господин, я слышал, что, когда вторглись иностранцы, император однажды упомянул вопрос о передаче трона Янь Вану. На этот раз он вызвал его во дворец в такой спешке... даже после того, как в стране наступил мир и у императора больше не было такого намерения, все равно положение важного подданного для поддержки молодого принца остается. Возможно, нам стоит продумать план, как с этим справиться?"

Только сейчас Фан Цинь пришел в себя и прищурился.

Другой сказал: "В прошлый раз, когда Ян Жунгуй взбунтовался, используя имя Янь Вана, император, несомненно, должен был испытать глубокое сомнение в своем сердце. Но Янь Ван так разыграл жертву и воспользовался полученными травмами, чтобы временно избежать опасности. Он молчал так долго... теперь сомнения императора, кажется, все развеялись, он также воспользовался этим шансом, чтобы вернуться в столицу и вновь занять свой пост, боюсь, что скоро он пойдет еще дальше".

На самом деле Фан Цинь все еще немного колебался. Он легонько погладил свою бороду.

"Варвары послали своих гонцов, Цзяннань все еще готова к войне. В ближайшие два-три года нам по-прежнему нужно будет сражаться. Канал находится на пути роста, а беженцы по всей стране уже осели. Если мы тронем Янь Вана в это время, повлияет ли это на судьбу страны? Если так, то я стану грешником, которого будут поносить в течение многих поколений".

Помощник рассмеялся: "Лояльность господина по отношению к суду ясна как день и вызывает восхищение у других. Но нет уверенности, что суд не сможет больше функционировать, если его покинет Янь Ван. Низменные торговцы, даже кучка, называющая себя купцами, не смогут сдержать своей жадной до наживы натуры. До тех пор, пока это не влияет на их прибыль, им нет нужды заботиться о том, в чьих руках находится суд?"

"Учитывая любовь господина Фана к стране и народу, даже если Янь Ван будет отсутствовать, мы все равно сможем хорошо уладить дела беженцев и продолжать выходить на сражения, как обычно - нужно хорошенько подумать. Амбиции Янь Вана ясны как день. С его высоким статусом рано или поздно он испробует все методы, чтобы угнетать нас, подсаживая к нам своих людей. Если мы продолжим позволять ему бесчинствовать, пожирая и пожирая, то в один прекрасный день и вы, и я, и все наши семьи окажутся под угрозой гибели."

Толпа тут же поддержала это настроение.

"Янь Ван, хоть и талантлив, но действует слишком радикально. Если ему позволят продолжать в том же духе, боюсь, это станет катастрофой для страны и народа".

"Господин Фан больше не может быть снисходительным. Если ему снова позволят занять пост, боюсь, он не потерпит нас рядом..."

Фан Цинь вздохнул, протянул руку, чтобы подавить ропот в комнате, повернулся к доверенному лицу рядом с собой и или сказал: "Иди и приведи "того человека"".

Вновь собиралась буря.

Совершенно не подозревая об этом, Чан Гэн покинул дворец императора и вернулся в поместье маркиза. Было неизвестно, что сказал ему Ли Фэн, но выглядел он в хорошем настроении. Как только он вернулся домой, он нашел Гу Юня, к которому приклеился, отказываясь отпускать его, и с наслаждением поужинал.

Гу Юнь не стал спрашивать его, что сказал Ли Фэн, когда пригласил его во дворец. Он мог догадаться обо всем просто наблюдая за ним. Он шлепнул руку Янь Вана, который не обращал внимания на то, что он все еще ел, и уже принялся щупать его бедро. Он спросил:

"Когда ты собираешься вернуться ко двору, чтобы работать?"

Чан Гэн потер тыльную сторону ладони и набрал еще еды для Гу Юня, стараясь угодить ему. Он рассеянно посмотрел на него и сказал: "Вернусь после нескольких дней отдыха. Император сказал, что у него сейчас не так много энергии и хочет, чтобы я как можно скорее вернулся на свой пост. Цзы Си, тебе следует больше есть".

Гу Юнь махнул рукой: "Уже слишком поздно, лучше не переедать. Будет некомфортно, если ты съешь слишком много. Ты слышал о том, что Цзялай Инхо кого-то прислал?"

"Мм", — кивнул Чан Гэн. Он не дал ему принести чашку с чаем и вместо этого протянул ему миску с супом.

"В этих переговорах непременно нужно чтобы последнее слово было за маршалом Гу".

"Когда зверь серьезно ранен, он часто притворяется умирающим, заманивая противника, чтобы тот ослабил оборону, а затем наносит яростную атаку. Будь осторожен".

Сказав это, Гу Юнь посмотрел на Чан Гэна, который сдул кусочки овощей в суповой миске и выпил ее.

Чан Гэн был ошеломлен, он вдруг почувствовал, что слова Гу Юня относились не только к варварам, но и, похоже, хотели предупредить его о чем-то еще.

Глава 101 - Густой туман

Чан Гэн слишком гладко прошёл этот период времени. Во-первых, он прекрасно решил проблему Цзянбэя, все поставленные им цели были достигнуты. На обратном пути в столицу его уже сопровождал Гу Юнь. Если не считать дней в городе Яньхуэй, то с тех пор, как Великая Лян страдала от военного вторжения и постоянного хаоса, Гу Юню редко выпадала возможность находиться с ним так долго. Это позволяло Чан Гэну питать иллюзию того, что он может оставаться рядом с маркизом Гу пока смерть не разлучит их, совершенно не ощущая угроз надвигающихся бурь или ледяного дыхания зимней стужи.

Раньше Чан Гэн был крайне неспокоен, настороженно относился ко всему, что его окружало, малейшая провокация могла его встревожить. В то время, хотя его нервы были напряжены весь день, он действительно тщательно планировал свои действия и редко ошибался. Теперь же он провалился в мягкий капкан беспечности и удовольствия. Однако замечание Гу Юня вернуло его разум в строй и он понял, что несколько забылся.

Чан Гэн успокоил свой разум и молча вспомнил встречу, когда Ли Фэн вызывал его во дворец, и посчитал ее довольно странной - Император сиротливо ютился в комнате, наполненной пьянящим лекарственным ароматом, торжественный дворец затих и безмолвные слуги испускали ауру мрачного предчувствия, где повсюду витал запах смерти. Ли Фэн был еще в расцвете сил, как он мог стать таким дряхлым? Сломило ли его происходящее в последние времена?

Некоторые люди, ощущая собственную некомпетентность, впадали в уныние и с готовностью отступали, но Ли Фэн никогда не был таким человеком. Если бы он так легко сдавался, то не стал бы гневно выступить из толпы, когда произошло восстание Северного лагеря, и не сел бы на борт "Красного змея", когда солдаты окружили столицу.

Гу Юнь действительно обратил внимание принца на крайне значимые вещи. Чан Гэн был поражен, холодный пот на затылке и потемневшее лицо выдали его мысли.

Гу Юнь знал, что он все понял. Этот человек был слишком умным. Иногда было достаточно одного слова. Не говоря больше ничего, он протянул руку и погладил Чан Гэна по голове.

Чан Гэн схватил его за руку и потянул вниз. Гу Юнь тем временем ждал когда он выразит свое раскаяние. Он думал, что, как минимум, услышит такие слова, как "Что мне делать без Цзы Си?" Неожиданно Чан Гэн еще некоторое время держал его за руку, не только не проводя анализ, но и выдвигая необоснованное обвинение:

"Это ты во всем виноват, из-за тебя я потерял голову".

Гу Юнь на мгновение онемел.

Менее чем за полдня после прибытия в столицу он успел выступить в роли - "бесстыдника" и "бедствия", поистине он был очень занят.

Насколько застенчивым и замкнутым был Его Королевское Высочество Янь Ван в молодости? Как могло случиться, что чем больше он рос, тем более бесстыдным он становился?

Гу Юнь отбросил руку Чан Гэна, которая становилась все более и более нахальной. Он поднял рукой флягу, висевшую на боку. Чан Гэн машинально вскочил на ноги и протянул руку, чтобы схватить ее:

"В такой студеный день тебе не стоит пить холодное вино!"

Гу Юнь поднял руку и перебросил бутылку из левой руки в правую, легко поймав ее. Свободная левая рука совершенно случайно схватила Чан Гэна и обняла его. Он приподнял его подбородок и быстро поцеловал. Прежде чем Чан Гэн успел ответить, он развернулся, набросил верхнюю одежду и рассмеялся:

"Я собираюсь навестить Северный лагерь. Сегодня ты можешь спать один. Перед сном дважды прочитай Священное Писание, чтобы снова не потерять голову".

Чан Гэн: "..."

А как же обещание, которое он дал по дороге?

Как мог великий Аньдинхоу отступить от своего слова так легко?!

Гу Юнь играл с ним, но у него действительно были дела. Ему следовало бы остаться в Северном лагере изначально, но испытывая беспокойство, он сначала сопроводил Чан Гэна в поместье и убедился, что он поел. Узнав о ситуации во дворце Аньдинхоу стремительно принял решение выдвигаться в гарнизон, чтобы взять под контроль ситуацию. Необходимо тщательно охранять столицу и следить за передачей информации из столицы. Именно в этом тоже была задача Северного гарнизона.

Учитывая внезапное прибытие посланника из прерий, Гу Юнь испытывал обоснованное беспокойство. Можно сказать, что он начал переживать о государственных делах после того, как закончил беспокоиться о семейных.

В столице стояла поздняя осень, и стоило ему выйти на улицу, как неудержимый привкус зимы порывисто и мрачно бросился ему в лицо. Ночной ветер становился все холоднее, но Гу Юнь все еще сохранял привычку носить один слой одежды в течение многих лет.

Только в этот день Гу Юнь только-только сел на лошадь, но еще не выехал из дома, как вдруг почувствовал, что ветер на окраине просто пробирает до костей. Он вздохнул и повернул назад, повесил бутылку с холодным вином в конюшне и велел Хо Дану принести ему плащ, чтобы надеть, после чего поспешил прочь.

За это время Гу Юню пришлось метаться туда-сюда из-за восстания беженцев и из-за того, что предатели вынуждали императора отречься от престола, но связь Гу Юня с военачальником Цай в Северном гарнизоне не прерывалась. Если в Цзяннани уже сложилась трагическая ситуация, то ему не нужно было включать воображение, чтобы понять, что происходило на Севере.

Кровная вражда между варварами и Центральными равнинами, возможно, будет продолжаться еще лет сто, пока не исчезнут два или три поколения, которые помнят причину вражды.

Но сейчас они пришли за перемирием, что это может означать?

Гу Юнь только что прибыл в Северный лагерь, но не успел он даже выпить воды, как пришло письмо от Цай Бина.

Содержание письма было простым, но всего в нескольких предложениях содержалось много информации. Поскольку две армии так долго противостояли друг другу, у каждой из них были свои разведчики и шпионы, проникающие в стан врага. Люди, затаившиеся в рядах противника, сообщили, что весной Цзялай тяжело заболел, и с тех пор они больше не видели его появления.

Еще более странным было то, что его старшего сына, во имя сыновней почтительности, не было видно весь день, все его обязанности временно взял на себя второй сын.

У Цзялая было три сына, все они были рождены одной женщиной. Они подражали системе Центральных равнин и сделали старшего сына своим наследным принцем. Поскольку отец был прикован к постели, не было ничего необычного в том, что его сыновья соревновались друг с другом в проявлении сыновней почтительности. Но до такой степени, что первый принц перестал обращать внимание на дела, предоставив младшему брату управлять всем, было ли это уместно?

Судя по этому описанию, то, что произошло в племенах варваров, казалось, стало явью - талантливый второй принц не желал жить под тенью своего брата только потому, что родился на несколько лет позже. Скорее всего он посадил Цзялая и кронпринца под домашний арест и узурпировал трон.

Нынешний командир Северного лагеря сказал: "Маршал, в дополнение к тринадцати условиям Восемнадцать племён также согласились отправить сюда в качестве заложника младшего сына Цзялая, дав нам успокоительную пилюлю для следующего этапа мирных переговоров".

Генерал Цай только что сообщил, что повозка с младшим отпрыском Цзялая скоро въедет на границу.

"Они запросили у двора позволение пересечь границу. Я уже собирался послать кого-нибудь в поместье маркиза, но вы прибыли как раз вовремя".

С этими словами он протянул Гу Юню еще одно письмо

Дело северных варваров касалось пограничных военных дел. Прежде чем доставить его в Большой Совет, командующий, отвечающий за эмблему Чёрного Тигра, мог сначала просмотреть его. Буклет, переданный варварами, был очень искренним. В нем тщательно описывался Третий принц и то, кем были его слуги и последователи.

Третьему принцу было всего пятнадцать лет, говорили, что он был больным и хрупким. Их сопровождали посол-переводчик, десять молодых рабов мужского и женского пола, и двенадцать охранников. Имя и происхождение каждого были четко написаны, даже возраст рабов и их обязанности были подробно перечислены. Они строго следовали правилам прохождения границы Великой Лян. Гу Юнь трижды просмотрел письмо от начала до конца, но не увидел ничего из ряда вон выходящего.

Шэнь И сказал, скрестив руки на боку: "Похоже, это правда, амбициозный Второй принц заточил в тюрьму своего отца и брата, даже прогнал своего младшего брата, чтобы тот стал заложником, что облегчило ему задачу по доминированию над Восемнадцатью Племенами".

"В чем преимущество господства над Восемнадцатью Племенами?"

Гу Юнь отбросил документ в сторону. Он долго сидел у печки походной палатки, но никак не мог согреться. Несмотря на это он все еще намеренно или ненамеренно подносил руки близко к источнику тепла и осторожно растирал их.

"Если бы они потерпели поражение на этот раз, варвары не смогли бы оправиться. Каждый год то количество цзылюцзиня, которое они выкапывают, придется отправлять в качестве дани. Они не смогли защитить ни богиню, ни дочь Волчьего Короля."

Вражда между варварами и жителями на Центральных равнинах не была чем-то из области одного-двух дней: еще несколько династий назад у кочевого народа севера был обычай срываться на юг и грабить, когда был неурожай.

У севера была свирепость его сильных людей, у юга - множество знаменитых генералов. Обе стороны находились в патовой ситуации, ни одна из них не могла покорить другую в течение ста лет - до тех пор, пока Великая Лян не взяла на себя инициативу в развитии паровой технологии.

О хрониках тех лет люди могли получить представление только из записей истории. Это был золотой век Механики. Плодородная земля Центральных равнин была похожа на гигантское чудовище, пробуждающееся от своей дремоты, железные доспехи прорастали, как побеги бамбука после дождя, лёгкая броня, тяжёлые доспехи, гигантские змеи, летающие орлы и так далее. Густой пар поднимался, как прилив, железные марионетки распространялись по всей столице, дальнобойность длинной и короткой артиллерии менялась с каждым днем.

В самом начале, когда Великая Лян еще не открыла свой морской путь, сосредоточив свои силы и ресурсы на развитии железных доспехов и огневой мощи, она была когда-то презираема нецивилизованными варварами как "южане, растрачивающие свои ресурсы на роскошь и ересь".

Волчий король Севера был слишком уверен в своих когтях, высокомерно упустил возможность сесть на облака цзылюцзиня, чтобы взмыть в небо, и впоследствии десятилетиями противостоял Центральным равнинам, не в силах переломить ситуацию. Цзылюцзинь на этой территории был вынужден предлагаться в качестве дани, не в силах развить собственную технологию производства стальных доспехов. Даже сейчас их снаряжение все еще должно было полагаться на поддержку западных людей.

Этот пропитанный кровью урок из прошлого не мог быть проигнорирован Восемнадцатью Племенами. Они не могли спокойно смотреть на то, как Великая Лян с ее фабриками поднимается, снимает запрет и вот-вот во второй раз начнет прорыв в развитии технологии огненных машин и стальных доспехов. Если нынешний импульс продолжит развиваться, если они позволят Великой Лян пережить холодную зиму и медленно восстановиться, возможно, у варваров действительно не останется возможности для выживания.

"Я не смею комментировать, что на уме у второго принца, — сказал Гу Юнь, — но я понимаю Цзялай Инхо. Старая тварь скорее умрет, чем будет сидеть сложа руки и ждать, пока ее искалечат, не говоря уже о том, чтобы послать сына, даже если он пошлет своего отца, мы все равно должны быть начеку - принеси мою печать".

Этой ночью из Северного лагеря было выпущено десять или около того указов «Фэнхо», поспешность и настрой были такие же, как и тогда, когда иностранные солдаты пришли в порт Дагу. Все почтовые станции вдоль северо-запада к столице были оснащены дополнительными войсками, готовыми к встрече с великим врагом. Институт Линшу отправил партию людей в гарнизон Северных оборонительных сил, чтобы они проверили состояние доспехов и подготовились в любой момент вступить в бой.

Великая Лян вступила в зиму в разгар приближающейся бури, и вскоре наступил новый год. Однако при дворе было непривычно тихо.

Янь Ван возглавлял Большой Военный Совет, находясь в центре водоворота. Его возвращение заставило весь двор обратить на него пристальное внимание, но Янь Ван превзошел все ожидания. Он не вернулся и не начал сразу же резко проводить последующую реформу, как это представлял себе Фан Цинь. Вместо этого он начал "готовить маленькую рыбку"*.

[*отсылка к цитате Лао-Цзы об управлении: Управлять великой нацией - это как готовить маленькую рыбку: слишком много возни - и она испортится.]

После возвращения в столицу Янь Ван полностью изменился по сравнению со своим прежним занятым состоянием. Сначала он полмесяца просидел дома, а затем спокойно появился в Большом совете. На придворных заседаниях он тоже не очень много говорил, как будто вернулся к роли незаметного юноши до войны.

В обычные дни он занимался некоторыми повседневными делами в Большом совете. Если ему нужно было написать отчет, он писал отчет; если их нужно было отправить во дворец, он отправлял их, тщательно выполняя все, что входило в его обязанности. Не оставляя людям возможности очернить его, его нельзя было назвать ленивым и пассивным, но он больше не стал изнурять себя какими-либо лишними делами.

Что касается количества и качества бумаг, которые Ли Фэн получал во дворце, то возвращение Янь Вана не повлияло на это.

Среди людей, которые до поздней ночи оставались в Большом совете, больше не было фигуры Янь Вана. Он прогуливался днем и уходил вечером, отдыхая в то время, когда суд мог продолжать работать ночью. Если не было никаких дел, то он не принимал и посетителей.

Кроме того, он разбил небольшой сад в пригороде столицы. Когда Гу Юнь оставался в Северном лагере, не заходя домой, он прогуливался там, чтобы посадить цветы и поиграть с птицами. Ему потребовалось меньше полумесяца, чтобы сломить ублюдочный нрав майны "полученной" от семьи Шэнь. Отныне рот ее медоточил и она источала благословение и похвалы в адрес любого, кого видела… Но ее хвост теперь был лысым, Чан Гэн собрал все ее перья и попросил сделать из них воланчик, чтобы маленький принц мог играть.

Ноги Ли Фэна пришли в лучшее состояние. После ежедневной проверки отчетов он мог ходить по комнате с помощью сопровождающего. В этот день он случайно вспомнил, что нужно зайти в кабинет принца. Принц был очень послушным, никогда не баловался во время учебы. Ли Фэн не стал ему мешать, лишь покосился на сопровождающего и некоторое время стоял у задней двери. Затем его взгляд привлекла небольшая безделушка на столе принца.

Это было не обычное глиняное украшение, а исходящая паром штуковина. Изящная карета колесила вокруг пока еще пустого цветочного горшка. Корпус кареты представлял собой западные часы, которые бегали по дорожке туда-сюда.

Ли Фэн медленно подошел, чтобы посмотреть поближе, удивив принца, тот быстро встал, чтобы оказать должное почтение, тайком поглядывая на отца, боясь, что его отругают за то, что он "слишком увлекся игрой и потерял чувство долга".

Ли Фэн, вероятно, был в хорошем настроении. Он не выглядел рассерженным, а только спросил:

"Министерство домашнего хозяйства урезало расходы, выискивая способ сэкономить. Разве можем мы позволить себе такие дорогие безделушки. Кто тебе это купил?"

Принц не смел дышать, осторожно отвечая:

"Отец-император, это не было куплено Министерством хозяйства, а подарено мне Четвертым дядей".

Ли Фэн слегка нахмурился. "Я давно не видел А-Мина, оказывается, он занят этими вещами?"

Слуга вышел вперед и сказал: "Ваше величество, разве ваше высочество Янь Ван не просил у вас сад в прошлый раз? Теперь, когда он не занят своими официальными обязанностями, он построил в саду теплый павильон, высадил множество редких цветов и растений, а также изучил множество видов горшков самой разнообразной формы вместе с Гэ из Линшу. Сейчас уже почти наступил Новый год. Каждая семья хотела украсить свой дом растениями. Свежий бонсай Его Высочества трудно найти. А еще взгляните, в карете есть вода, и она будет автоматически и регулярно поливать то, что можно посадить в горшок каждый день. Если освещение хорошее, то после того, как она проедет несколько кругов, в воде может появиться маленькая радуга."

Принц прошептал рядом с ним: "Дядя сказал, что он купил обычные растения и заплатил по монете. Но потом привез это и красиво оформил, создавая изысканные композиции для богачей, одурачив их за алчное желание владеть чем-то дорогим и изысканным".

Ли Фэн: "Глупости, какой позор! В прошлый раз я сказал ему, чтобы он больше поддерживал принца, разве это для того, чтобы позволить ему учить тебя играть с цветами, разводить птиц и дурачить людей?"

Как только его лицо потемнело, принц испугался и тихонько встал в сторонке.

Ли Фэн тяжело опустил цветочный горшок и спросил с прямым лицом: "Я хочу, чтобы ты последовал за Янь Ваном, чтобы научиться управлять страной. Чему он тебя научил? Расскажи мне".

Принц бросил на него быстрый взгляд. Он был в ужасе, но не осмелился ответить. Он ответил мягким голосом:

"Отец-император... Четвертый дядя научил меня, что управлять великой страной - это не значит проводить всю ночь в суде и выматывать все силы. Самое главное - это наилучшим образом использовать ресурсы и людей. Законы и системы - основные инструменты того, кто управляет. Если будет создана совершенная система, все гражданские и военные чиновники смогут выполнять свои обязанности, источник национальной казны станет стабильным, э-э-э..."

Брови Ли Фэна слегка смягчились. Услышав, что его сын споткнулся, он не мог не надавить: "А потом?"

Принц постарался на славу и смело сказал:

"... Нужно лишь раз приложить достаточно сил, чтобы потом навсегда остаться праздным вдали от двора и лениво проедать императорское жалованье".

Ли Фэн: "..."

Маленький принц придержал язык, опасаясь, что его отец взорвется от гнева из-за этих абсурдных слов, которые шли вразрез со всеми уроками морали. Однако после долгого ожидания ругань и наказание на него не посыпались. Он с трепетом поднял голову и посмотрел на Ли Фэна. Обнаружив, что недвусмысленное лицо императора было спокойным, словно потерянным в раздумьях, через некоторое время он согласился:

"Он прав. А-Мин видит ситуацию лучше, чем я".

Принц посмотрел на него в замешательстве, постоянно чувствуя, что его отец сегодня в очень хорошем настроении.

При дворе некоторые поврежденные умом люди думали, что Янь Ван отныне будет молчать из-за мятежа Ян Жунгуя, из-за которого он потерял благосклонность монарха, а потому не смел сделать ни одного шага. Они смело приносили доклады, в которых тайно обвиняли Янь Вана, перечисляя множество преступлений. Император Лунань, который редко появлялся в придворном собрании, предпринял в суде основательную атаку и выразил явное намерение защитить Янь Вана.

Мало того, на следующий день прижимистый император неожиданно одобрил чрезмерные расходы Министерства домашнего хозяйства. Он заплатил высокую цену за груду изысканных металлических горшков редкой формы и бонсай из сада Янь Вана и отправил их во дворцы столицы. Можно сказать, что Ли Фэн использовал свои собственные карманные деньги, чтобы поддержать своего младшего брата.

Обновленное убранство Большого Совета на мгновение вызвало замешательство у окружающих.

Обвинительные доклады, которые подготовили Фан Цинь и другие, писались и переписывались, вплоть до Нового года, но до сих пор не получили возможности быть доставленными наверх. Фан Цинь не мог не задаваться вопросом - неужели в этом мире есть люди, которые в критические моменты берут на себя ответственность, затем сдают ее обратно и уходят, не имея никаких грандиозных амбиций?

Такая мирная жизнь продолжалась до 23 декабря, когда в столицу прибыл заложник из варварских племен.

________

Небольшое напоминание.

Указ Фэнхо, который выпустил Гу Юнь, это приказ о мобилизации войск накануне или вовремя чрезвычайного положения в стране. Билет Фэнхо - это ассигнация.

Глава 102 - Банкет

Когда Гу Юнь в начале года находился на Северо-Западной границе, вся Поднебесная была окутана мрачными тучами, находясь на грани уничтожения в любой момент.

Но после страна возродилась с невероятной жизненной силой. Несмотря на то, что грандиозных банкетов и танцев прошлого уже не было видно, дети, стоящие в очереди на улицах, чтобы купить конфеты, один за другим надевали новую одежду. В течение дня слышались звуки петард — каждая семья была занята приготовлением праздничных атрибутов.

Обрушившаяся городская стена была снова восстановлена, а противовоздушная сеть на алтаре Цимин расширила свой суровый контроль. Луки Байхун и молчаливые железные марионетки на стене наблюдали за тем, как нежданные гости входят в город. Сопровождавший их Северный гарнизон остановился за Девятью Вратами соблюдая порядок. Абсолютная тишина порожденная огнем и пролитой кровью казалась почти живой.

С учетом многочисленных взлетов и падений этого года, только считая заслугу в возвращении страны к жизни, в будущем в книгах по истории не будет недостатка в упоминании имени Янь Вана.

Карета Третьего Варварского Принца медленно ехала по длинной улице. Холодный ветер приподнял уголок занавески, обнажив худое и бледное лицо, но рука тут же опустила занавеску и закрыла обзор от посторонних глаз.

В это время Гу Юнь сидел в повседневной одежде расположился в башне Ваннань с привычным моноклем на носу — это был не тот монокль, который он обычно использовал в экстренных случаях, когда становился слепым, а своего рода подзорная труба для дальнего прицеливания на поле боя.

В зале присутствовали Чан Гэн и Шэнь И. Мгновение спустя дверь толчком открылась, и в ней мелькнула фигура. Это был Цао Чунхуа, который таинственно исчез со времен восстания в Цзянбэе.

Цао Чунхуа вошел в комнату и проявил простую вежливость, затем сел.

"Я до смерти хочу пить".

Чан Гэн привычно взял большую чашу и наполнил ее вином. Цао Чунхуа взял его, не краснея и не задыхаясь, и выпил досуха. Если бы кто-то не знал, то подумал бы, что он пьет холодную воду. Даже известный пьяница Гу Юнь уставился на него широко раскрытыми глазами, и ему показалось, что он встретил не человека, а винную черепаху*.

[*бутылку вина в человеческом обличье.]

"Еще одна чаша", — счастливо вздохнул Цао Чунхуа. "Я отправился на Север с тех пор, как расстался с маршалом в столице... в пути были ветер, снег и дождь, я много пережил".

Цао Чунхуа с детства обладал большим талантом к маскировке, он учил иностранные языки на слух, и ему требовалось всего полмесяца, чтобы свободно овладеть ими. Чан Гэн уже давно отправил его на Северную границу, чтобы следить за ней, и только когда ему понадобился идеальный двойник для поездки в Цзянбэй для расследования, он позвал его обратно.

Цао Чунхуа взял вторую чашу вина и бросил кокетливый взгляд на Гу Юня, который выглядел так, словно жаждал вина, и успешно вызвал у Гу Юня незабываемое воспоминание об "этом человеке, который крутил талией и бедрами, используя лицо Чан Гэна".

Гу Юнь молча похлопал по мурашкам на своем теле и с пепельным лицом отвел глаза в сторону.

"Что привело тебя в такое изможденное состояние?" — спросил Чан Гэн.

"Не стоит об этом. Перейдем к делу. Все рабы третьего принца это элита. Я не мог приблизиться к ним и на милю, хотя приходилось ползти по земле и пригибаться".

Цао Чунхуа сказал мягким и нежным голосом:

"По правде говоря, когда я был на Северной Границе, я однажды пробрался в ряды охранников Цзялай Инхо, даже выдал себя за служанку второго принца, день и ночь шатался перед ним, не будучи обнаруженным, но больше года я не мог приблизиться к Третьему Принцу, даже его внешности не было видно".

Чан Гэн спросил: "Неужели нельзя рассмотреть его когда он выезжает на прогулку?"

"Он вообще никогда никуда не выходит. В Восемнадцати Племенах сказали, что Третий Принц тяжело болен и не может выходить на улицу", — вздохнул Цао Чунхуа. "Кроме самого Цзялай Инхо, другие не могли увидеть даже его волоска. Третий Принц — запретная тема для Восемнадцати Племен. Он жил внутри трех слоев охраны. Я попытался влиться во внешний слой, это удалось, но второй слой уже был непробиваем, люди внутри напоминали железных марионеток, они не общаются, но все они — мастера высшего уровня и среди них даже есть солдаты-смертники. Я испробовал несколько способов, но все было напрасно, даже чуть не насторожил их. Поэтому я должен был отступить. Видели ли Ваше Высочество посланника, сопровождающего их?"

Все посмотрели в ту сторону, куда указывали палочки Цао Чунхуа, и увидели, как мужчина средних лет повернулся и заговорил с охранником. Он был обычным на вид, но от его тела исходила неясная невыразимая аура, крепкая и прочная как гора.

Цао Чунхуа: "Этот человек — капитан охраны Цзялая и один из его самых важных доверенных лиц, очень могущественный. Его невозможно ни с кем спутать".

Несколько присутствующих были удивлены.

Шэнь И нахмурился и сказал: "Если это так, то новости генерала Цая не обязательно точны. Захват трона вторым принцем мог быть простым спектаклем, чтобы ввести нас в заблуждение. Возможно, заложник, которого они послали на этот раз, намеревается использовать гнусный трюк".

Гу Юнь не проронил ни слова. Внезапно он почувствовал сильное беспокойство.

В условиях продолжающейся войны между двумя странами можно было предположить, что прибытие этой группы не встретит никакой вежливости. У Третьего Принца и его сопровождающих не было даже одного достойного человека, который бы приветствовал их.

Ли Фэна оставил простые инструкции: "Действуйте в зависимости от ситуации".

Глава, заведующий соблюдением придворного этикета буквально понял смысл этого указания, поместил варвара-заложника на обычной почтовой станции. В день пребывания внутренняя охрана города была возобновлена. Вновь сформированная Имперская гвардия окружила почтовую станцию тремя слоями внутри и снаружи, меняясь сменами через полчаса и патрулируя двенадцать раз в день, независимо от дня и ночи.

В эти два дня все казалось необычным. Сначала появился странный и загадочный заложник варваров, затем Чан Гэн серьезно заболел в необычное время, подхватив высокую лихорадку от холодного ветра, сидя на башне Ваннань.

Чан Гэн круглый год практиковал боевые искусства, владел искусством врачевания и сохранял хорошее здоровье. Ему было около двадцати лет, логично, что даже если бы ветер был сильнее, он не смог бы повлиять на него. Но по неизвестной причине он слег с сильнейшей лихорадкой. Когда Гу Юнь посреди ночи вернулся из Северного лагеря, Чан Гэн уже принял лекарство и лег отдохнуть, его щеки горели красным пламенем от жара.

Гу Юнь проверил его лоб и лег сбоку, все еще одетый по форме. Независимо от того, вернулся он домой или нет, Чан Гэн всегда занимал только половину кровати, и даже несмотря на тревожные кошмары, его поза во сне была очень сдержанной, и он никогда не ворочался.

Боясь, что ночью жар Чан Гэна усилится, Гу Юнь не решался погрузиться в глубокий сон, он просыпался сразу же, как только человек на соседней подушке шевелился. Когда он протягивал руку и проверял, то обнаруживал, что тело Чан Гэна было горячим, как уголь, дыхание его также было неровным.

То, что Чан Гэна беспокоили кошмары, было нормальным явлением. Гу Юнь привык к ним. Чаще всего Чан Гэн сам успокаивался, если он протягивал к нему руку и обнимал его, чтобы немного утешить. Но сегодня ночью, вероятно, из-за болезни, на лице Чан Гэна внезапно появилась боль. Инстинктивно он схватил Гу Юня за запястье и крепко сжал пальцы. Он непроизвольно издал стон, не в силах проснуться, как бы его ни пытались разбудить.

Гу Юню пришлось протянуть руку и взять серебряную иглу из маленькой аптечки, стоявшей у изголовья кровати. Он прижал Чан Гэна к себе и осторожно уколол его запястье.

Чан Гэн вздрогнул, а затем проснулся.

Зрачок Гу Юня слегка сузился — двойной зрачок.

Однако, по сравнению с хаосом последней атаки Кости Нечистоты, Чан Гэн, очевидно, сдерживал себя гораздо больше, не было никаких бешеных движений.

Он лишь ошарашенно смотрел на Гу Юня, ободки его глаз были слегка красными.

Гу Юнь нервно окликнул его: "Чан Гэн, ты все еще узнаешь меня?"

Чан Гэн быстро моргнул, по его ресницам скатилась капля холодного пота. Он сказал хриплым голосом:

"Как получилось... что ты вернулся?"

Во время этой фразы зрачки его глаз медленно слились в один, а красная метка постепенно исчезла, как будто все это было лишь воображением Гу Юня. Гу Юнь поцеловал его, вытер пот и уговорил его снова заснуть. В конце концов, он все еще не успокоился. На следующее утро он послал кого-то во дворец взять больничный лист и отправился на поиски Чэнь Цинсюй.

"Все в порядке", — сказала госпожа Чэнь после осмотра, поставив диагноз: "Его Высочество в добром здравии, но погода в последнее время немного изменилась, он лишь слегка подхватил холодный ветер. После приема лекарства все будет в порядке".

Чан Гэн рассмеялся и сказал: "Я тоже так сказал, но он мне не поверил и поднял шум, беспокоя мисс Чэнь по поводу поездки сюда".

Хотя мисс Чэнь была вежлива, как обычно, она действительно не хотела больше смотреть на торжествующее выражение лица Его Высочества Янь Вана.

Даже супруга, только что родившая своего первого ребенка, не была бы так счастлива, как он.

Мисс Чэнь больше не могла этого выносить и попрощалась с ними, Гу Юнь лично проводил ее. Когда они проходили по холодному коридору усадьбы, Гу Юнь вдруг прошептал:

"Я пригласил сегодня госпожу Чэнь не для того, чтобы проверить простуду. Когда вчера вечером у него поднялась высокая температура, его двойные зрачки внезапно появились снова, это заставило меня почувствовать неуверенность".

Чэнь Цинсюй сразу же стала серьезной и нахмурилась: "Маркиз, пожалуйста, расскажите мне все в деталях".

Гу Юнь описал ситуацию и как он отрезвил Чан Гэна и спросил, "Что Вы думаете об этой ситуации?"

Выслушав, Чэнь Цинсюй долго молчала. Ее глаза слегка опустились, казалось, она тщательно вспоминала импульс, который только что приняла. Когда Гу Юнь занервничал в ожидании, она сказала:

"Его Высочество обладает сильной психикой, поистине вызывающей восхищение у других".

Гу Юнь немедленно ответил: "Вы имеете в виду, что его обычное здравомыслие было обусловлено тем, что он использовал свою волю для его подавления, а вчера, из-за лихорадки, которая привела его в замешательство, оно на мгновение проявилось?"

Чэнь Цинсюй кивнула: "Его Высочество с детства мучился от Кости Нечистоты. Он должен был привыкнуть к этому. Даже когда он засыпает, он все еще сохраняет немного сознания. Я только беспокоюсь о том, что... сейчас он молод, силен и энергичен, если в будущем он ослабеет от старости, хватит ли его сил?"

Гу Юнь, однако, кое-что вспомнил и спросил в ответ: "По Вашему мнению, если он заболеет, получит травму или выпьет что-то, что помутит его разум, это неизменно приведет к такому сценарию?"

Чэнь Цинсюй: "Согласно здравому рассуждению, так оно и есть, все зависит от того, серьезная ситуация или нет".

"Но есть одна вещь, которую я не совсем понимаю", — сказал Гу Юнь. "Некоторое время назад он был ранен в Цзянбэе, и именно я поехал за ним. В то время из-за обильной потери крови из раны он целый день и ночь находился в коме, но в этот период он был очень стабилен. У него не только не было приступов, но и, похоже, не было симптомов пробуждения от ночных кошмаров."

Чэнь Цинсюй внезапно был ошеломлен.

Гу Юнь: "Мисс Чэнь?"

Чэнь Цинсюй пробормотал: "Невозможно, получается, что проблема в ци и крови? Неужели мое предположение оказалось так далеко от истины?"

Гу Юнь был напуган.

Чэнь Цинсюй не стала ничего объяснять. Она повернулась и ушла, не сказав ни слова.

Гу Юнь: "Эй... Мисс Чэнь..."

"Дайте мне подумать об этом". Чэнь Цинсюй бросила эту фразу и удалилась, не касаясь ногами земли. В мгновение ока она была уже в нескольких футах от маркиза и исчезла в мгновение ока.

Шэнь И, который случайно оказался в гостях, как раз перехватил Хо Даня у ворот и без конца ябедничал на Гу Юня. Командир стражи был подавлен, не зная, какой метод ему использовать, чтобы избавиться от этого человека. Прежде чем он успел что-либо придумать, Шэнь И замолчал сам.

Как только Хо Дань поднял голову, он увидел призрачную белую тень, пронесшуюся перед его глазами. Генерал Шэнь походил на деревянного болвана, и берег свои слова, как берегут золото в разгар нервозности:

"Госпожа Чэнь".

Чэнь Цинсюй и так не слишком много говорила, и точно так же она ответила: "Генерал Шэнь".

Поприветствовав друг друга, двое долго смотрели друг на друга, Шэнь И понял, что преграждает путь, и отступил в сторону в панике:

"Мисс Чэнь, пожалуйста!"

Чэнь Цинсюй первоначально подумала, что он хочет что-то сказать, она бросила на него растерянный взгляд, а затем унеслась прочь как ураган.

Командир Хо дернул себя за уши и подвел внезапно притихшего генерала Шэня к Гу Юню.

Гу Юнь издал звук в ответ и поменял пакет со льдом для Чан Гэна, заставив лицо того перекоситься от холода, после чего он вышел навстречу гостю: "В чем дело?"

Шэнь И еще не оправился от своей немой медитации и молча смотрел на Гу Юня, его душа, казалось, отлетела в дальние края.

Гу Юнь был очень удивлен, он повернулся к Хо Даню и спросил: "Что с ним?"

Хо Дань предположил: "Внезапно он потерял дар речи. Возможно, доктор Чэнь дала ему лекарства немоты".

Визит Шэнь И к Гу Юню на самом деле был вызван делами.

Шэнь И наконец встрепенулся: "Император уже несколько дней не обращает внимания на посланников варваров. Он намерен встретиться с ними на Дворцовом банкете в этом году и продемонстрировать нашу мощь. Но колдовство варваров очень сильно. Он опасается, что коварство варварских шаманок не было истреблено и все еще представляет угрозу. Чтобы не допустить повторения сценария восстания Императорской армии на алтаре Ци Мин во второй раз, оборону дворца осуществляют Северный лагерь, внутренняя стража и вновь сформированная Королевская армия, совместно отвечающие и взаимно сдерживающие друг друга. Маршал был приглашен лично наблюдать за этим".

Гу Юнь кивнул. Он понимал, что Ли Фэн усвоил урок и теперь готов дуть на воду.

Дворцовый банкет в этом году был грандиозным и почти расточительным, намерение продемонстрировать свою власть было очевидным. Охранники строго следили за порядком с обеих сторон. Все генералы, надев доспехи и мечи, разошлись по обеим сторонам. Даже их собственные люди думали, что они попали на банкет Хунмэнь*, как только они вошли.

[*относится к историческому событию 206 г. до н.э., когда будущего императора Хань Лю Бана пытался убить его соперник Сян Юй на банкете в Хунмэнь]

На банкете Гу Юнь впервые увидел легендарного Третьего Варварского Принца, которого могло сдуть до смерти порывом ветра.

Мальчику было четырнадцать или пятнадцать лет, его внешность была очень хрупкой, но лицо было бледным, а цвет лица — тусклым. Он никогда не поднимал глаз. Во всем ему приходилось следовать напоминаниям слуг. С помощью слуг он был подведен к трону, так как не мог сам хорошо передвигаться.

Посланник обратился к Ли Фэну: "Молим Императора Великой Лян просит простить Третьего Принца, который от природы родился слабым, если во время пира будут совершены неуважительные действия, пожалуйста, простите его за то, что он всего лишь ребенок".

Ли Фэн махнул рукой, чтобы они успокоились, но подросток глухо замолчал, было ясно, что он не понимает мандаринского языка.

Посланник наклонился, шептал и уговаривал его на ухо, но лицо Третьего Принца оставалось безучастным, и в конце концов посланник силой уволок его за собой и усадил за стол.

Ухо Гу Юня было очень острым, и он услышал, как кто-то прокомментировал рядом с ним:

"Может ли быть так, что этот Третий Принц — идиот?"

Что имел в виду Цзялай Инхо, отправляя своего сына-идиота в столицу в качестве заложника?

Гу Юнь и Шэнь И, находившиеся неподалеку друг от друга, обменялись взглядами. Выражения их лиц стали серьезными. Он подумал, не слишком ли много он думает.

Но Гу Юнь постоянно чувствовал, что в этом молодом человеке есть что-то такое, что заставляло волосы вставать дыбом.

Как раз в этот момент демонстрация вежливости между Ли Фэном и варварами закончилась. Посланник варваров вдруг сознательно или бессознательно произнес:

"Перед тем, как приехать сюда из своей страны, я слышал, что при императоре Великой Лян есть два человека, с которыми нужно было встречаться, несмотря ни на что. Один из них — маркиз Гу, непобедимый герой, мне повезло, что я встретился с ним здесь сегодня, но был и другой... кажется, он не присутствует на этом банкете?"

Ли Фэн: "Я не знаю, кого имеет в виду посланник."

Посланник варваров рассмеялся и сказал: "Это молодой Глава шести министерств при Вашем дворе, Его Высочество Янь Ван, этот человек все еще имеет много связей с нашими племенами".

Уголки глаз Гу Юня слегка дрогнули.

Ли Фэн обвел всех взглядом и обнаружил, что Чан Гэн отсутствует, он спросил у слуг: "Где А Мин?"

Глава 103 - Встреча

Пока банкет был в самом разгаре, Чан Гэн помогал мисс Чэнь собирать травы во дворе, где она временно поселилась в столице.

Его простуда ушла так же быстро, как и появилась, вылечившись после двух доз лекарства. Собственно говоря, он чувствовал себя почти так же хорошо, как и раньше. Причина, по которой он все же взял отпуск, заключалась в его чувствительном состоянии, и Гу Юнь намеренно позволил ему избежать осложнений. Во-вторых, это было потому, что он услышал, что Чэнь Цинсюй нашла новые подсказки о природе Кости Нечистоты.

"Вы хотите сказать, что Кость Нечистоты циркулирует в моих сосудах?"

Руки Чэнь Цинсюй были полны всевозможных пожелтевших старых записей. Отклеившиеся страницы то и дело норовили выпасть из стопки. Ее руки были заняты, но рот оставался таким же упорядоченным, как и раньше.

"Кость Нечистоты" повреждает разум человека. Я всегда думала, что это душевный недуг. Если бы не слова маркиза, я бы и не подумала о другом аспекте... Видишь ли, самая ранняя запись варваров о злом боге Уэргу гласит, что он «рожден чрезвычайно злобным, потому поглотил плоть и кровь своего брата, и стал чудовищем с четырьмя ногами, четырьмя руками, двумя сердцами, а когда кровь бушует в груди, он становится особенно опасен». Я думала, что фраза "кровь бушует в груди" была лишь метафорой, но на самом деле это относится к тому, как Кость Нечистоты атакует."

Только когда она говорила о вещах, касающихся медицины, она смогла произнести столько слов за один раз.

"Кровь и плоть, — Чан Гэн на мгновение замолчал, покачал головой и горько улыбнулся, — мисс Чэнь имеет в виду, что все мое тело - это яд, если только я не избавлюсь от плоти и не сдеру его с моих костей?"

Похоже, что это было гораздо хуже, чем сойти с ума.

Чан Гэн неторопливо рассортировал травы и разложил их в ящики по порядку. Шестеренки на полках со скрипом вращались и медленно поднимали полки к верху, открывая пустое пространство внизу. Это была кропотливая работа, она не могла быть выполнена импульсивным человеком.

Чэнь Цинсюй смотрела на него с восхищением. В истории не было ни одного случая, чтобы человек, опутанный Костью Нечистоты, оставался в здравом уме до зрелого возраста, не говоря уже о том, чтобы сохранять такой спокойный и мягкий нрав.

Неизвестно, родился ли он с таким характером или обязан им Гу Юню.

"По правде говоря, в последнее время я чувствую себя не очень хорошо. Атаки Кости Нечистоты становятся все более частыми", — произнес Чан Гэн.

Чэнь Цинсюй небрежно сказала: "Маркиз уже говорил мне об этом".

Чан Гэн на мгновение был поражен: "Он..."

Гу Юнь, похоже, всегда придерживался позиции "это было всего лишь отравление колдовством варваров" и никогда не воспринимал всерьез это "незначительное заболевание кожи и плоти". Он редко говорил об этом и никогда не проявлял беспокойства в присутствии Чан Гэна.

Оказывается... это всегда его беспокоило?

Чэнь Цинсюй сделала паузу и поняла, что сказала слишком много. Она сменила тему:

"Ваше Высочество, если больше нечего поручить, я собираюсь вернуться в старую резиденцию семьи Чэнь в Шаньси. Будет лучше обратиться к истокам и поискать решение проблемы там".

"Ах, — ответил Чан Гэн, сложив руки вместе, — я побеспокоил вас, а насчет противоядия Цзыси..."

Его прервал посетитель из дворца, прежде чем он успел закончить.

Придворный слуга сопроводил гонца, который почтительно поприветствовал Чан Гэна и сказал:

"Ваше высочество, император услышал, что вы больны, он специально попросил вашего слугу прийти и посмотреть. Я также привёл с собой врача, но он не осмелился войти во двор доктора Чэнь и ждал снаружи".

Чан Гэн нахмурился: "Я побеспокоил Королевского брата за его заботу, но я всего лишь подхватил обычную простуду, а не серьезную болезнь".

Слуга рассмеялся и сказал: "Да, я тоже видел, что Ваше Высочество было в хорошем настроении, эх... Ваше Высочество, сегодня вечером во дворце состоится банкет для Третьего Варварского Принца и их группы посланников. Посланник Восемнадцати племён упомянул о Вашем Высочестве в присутствии императора. Его Величество приказал мне передать вам, что если ваше тело неважно себя чувствует, то не стоит беспокоиться, если же вы чувствуете себя хорошо, то вам следует присоединиться к веселью."

Чэнь Цинсюй на мгновение была ошеломлена и быстро подняла глаза на Чан Гэна. Если бы никто ничего не сказал, все было бы в порядке. Но посланник варваров уже сказал об этом, Чан Гэн не мог отказаться. Тут возникала дилемма: варварские племена были не только врагом Великой Лян, но и семьей матери Янь Вана. Он, конечно, не мог намеренно приближаться к ним, но и намеренно избегать их тоже было нецелесообразно.

Посланник уже назвал его имя, но ключом к тому, идти или нет, была оценка отношения Ли Фэна, именно в этом направлении нужно было избегать оскорблений.

Чан Гэн схватил со своего тела кошель, сунул что-то гону в руки и спросил: "Прошу дословно повторить как именно выразился мой Королевский брат?"

Слуга измерил щедрость Янь Вана в руке, и рассмеялся так, что его лицо покраснело, и бессвязно сказал:

"Я не смею... это действительно очень щедро, слуге неудобно принять такой дар…"

Сказав, что ему стыдно, он радостно отложил деньги и сказал Чан Гэну:

"Такому выдающемуся человеку, как принц Янь Ван не указ эта кучка варваров. Император сказал, что если вы желаете, чтобы вам не было скучно, вы можете прийти во дворец, чтобы выразить ему новогоднее приветствие, посидеть немного и вернуться обратно, не нужно общаться с этими людьми. Сейчас новый год, император будет чувствовать себя более спокойно, увидев вас".

Чан Гэн понял: "Позвольте мне отдохнуть и переодеться, потом я пойду с вами во дворец".

Слуга радостно ответил: "Я приготовлю вам карету".

Чан Гэн улыбнулся и смотрел, как он уходит. Как только он повернулся и вошел в комнату, его улыбка тут же стала холодной.

Чэнь Цинсюй последовала за ним: "Что я могу для вас сделать?"

Чан Гэн покачал головой: "В этом году банкет очень строгий, там присутствует Цзы Си, входящие и выходящие люди должны пройти через несколько проверок. Что касается варваров, то, кроме Третьего принца и посланников, все слуги были заперты на почтовой станции. Даже если у варварского Третьего принца под кожей течет цзылюцзинь, нет никакой гарантии, что он сможет взорваться чем-то стоящим. Прошу дать мне комнату для того, чтобы привести в порядок свое одеяние."

Чэнь Цинсюй не понимала этих вопросов, она не стала много говорить и попросила слугу сопроводить Чан Гэна.

Чан Гэн пошел к двери со скрещенными руками, затем его шаги остановились, он снова обернулся. "Госпожа Чэнь, у вас есть серебряный кинжал?"

Ванго сидел среди гражданских министров и слушал, как компания вокруг соревнуются в острословии, унижая и высмеивая варварского посла.

Нельзя сказать, что посланник варваров обладал способностью к красноречию, но он довольно ловко ориентировался когда открывать рот и когда промолчать. Как только тема становилась для него слишком острой, чтобы ответить, он только смеялся и молчал. Казалось, что он действительно нес бремя унижения и пришел для мирных переговоров.

Взгляд Ванго тоже приостановился на молчаливом Третьем принце, склонившем голову, но быстро переключил внимание - ему не было никакого интереса до этого идиота, он устроил спектакль получше.

Ванго отличался от людей вроде Фан Циня, которые часто говорили о национальной экономике и средствах к существованию людей. Он знал, что никто не думает о нем высоко. Даже что касается партии Фан Циня, то они неохотно обращались к нему как «Господин» только тогда, когда у них была от него польза. За спиной они все называли его "дядя-евнух", говоря, что он очень "послушно" относится к своей роли императорского дяди, даже взяв на себя обязанности по внутреннему управлению.

Раньше Ванго был второстепенным персонажем, который выполнял поручения для бывшего императора. Ему суждено было играть роль льстивого подданного и носителя дурного имени для правителя. С тех пор как стало известно о деле бывшего императора и наложницы-варварки, он жил в страхе.

У него не было никакой ненависти или счетов к Гу Юню или даже к семье Гу. Между гражданскими и военными офицерами в Великой Лян было мало контактов по интересам. Пока ни одна из сторон не питала больших амбиций и не закрывала небо одной рукой, даже в борьбе за власть они не стали бы бороться за один горшок.

Не говоря уже о том, что семья Гу была истинной аристократией, просто ее членов было мало, а объект их брака был слишком особенным.

Но у самого Ванго и Гу Юня тоже не было разницы во взглядах. У него не было своего мнения по поводу важных дел страны. Его единственным мнением было то, как правильно угодить императору.

При дворе не было недостатка в талантах. Мужчины отличались выдающимися достижениями и способностями, поэтому должны были существовать простаки вроде Ванго, чтобы дать императору отдохнуть от состязаний в превосходстве.

Если бы это было возможно, даже если бы его перекормили крысиными ядами, он никогда бы не осмелился тронуть семью Гу.

Бывший император почил и освободился от бремени бытия, переложив свою волю и ненависть на Ванго. А ненавидел он Гу Юня. Стало быть Ванго стал лишь посмертным инструментом правителя, но угодил в немилость и стал ненавидим за это.

В настоящее время император Лунань был готов защищать это никчемное существо из уважения к нему как к дяде, позволяя ему продолжать свой предсмертный вздох и умолять о пище.

Но как насчет будущего?

Не приводило в ужас то, сколько земельных налогов, гражданской и торговой торговли реформировал Янь Ван. Ужасало другое: как только Янь Ван займет трон, что он сделает с Ванго?

У Янь Вана с детства были близкие отношения с Гу Юнем. Будучи сыном императора и варварской наложницы, он не мог расследовать грехи своего родителя. Чтобы еще больше привлечь Гу Юня и стремиться к военной поддержке в будущем, первое, что он сделал бы, — это принес бы в жертву никчемного Ванго семье Гу.

То, что волновало мастера Фана и остальных, было не более чем то, как Янь Ван реформирует двор. В конце концов, это было ради их собственной славы, богатства и будущего их семьи, в то время как жизнь императорского дяди Вана висела на волоске, он постоянно беспокоился о голове на плечах - даже если были высокие должности и богатые зарплаты, ему все равно нужно было остаться в живых, чтобы насладиться ими.

Когда варвары впервые прибыли в столицу, они действительно знали свое место и не подкупали людей повсюду. Столичные дворяне не были настолько бедны, безумны и неглубокомысленны, чтобы ради небольшой выгоды готовы были понести обвинение в "измене и союзе с врагом".

Перед дворцовым банкетом посланники Восемнадцати племен впервые протянули свои щупальца и связались с одним человеком - это был императорский дядя Ван, на первый взгляд незначительный льстец.

Посланники Восемнадцати племен присягнули своему богу и дали Ванго два обещания.

Первое: Янь Ван больше не будет мечом, висящим над его головой.

Второе: независимо от того, был ли это успех или неудача, Ванго не будет замешан в этом. Если в будущем Ванго окажется в тупике, Восемнадцать племён были готовы спасти ему жизнь.

Представители Восемнадцати Племен были нецивилизованными, жестокими, кровожадными и хорошо умели составлять яды, но у них был один хороший момент - они выполняли свои обещания.

И то, что они хотели от него, было простой задачей. Янь Ван, скорее всего, хотел избежать появления, на этот раз задача Ванго заключалась в том, чтобы убедиться, что Янь Ван появится на дворцовом банкете.

Варвары не стали раскрывать, что они собираются делать. Ванго планировал подождать и посмотреть, что произойдет. На случай, если варвары потерпят неудачу, он также подготовил другую схему - благодаря господину Фану, который тайно держал в своем поместье человека, способного свергнуть Янь Вана.

Когда императорская наложница варваров сбежала, в дело было вовлечено большое количество дворцовых слуг, стражников и врачей, многие из них погибли незаслуженно, но те, кто был действительно виновен, уже заранее подготовили себе выход.

Старый врач из дома Фана был одним из тех, кто сбежал в тот раз из-за страха. Его сын случайно убил кого-то, и, неся на себе долги своего ребенка, ему ничего не оставалось, как продать секрет: когда императорская наложница сбежала, будучи беременной, ее незамужняя сестра Сю, которая была с ней, тоже была беременна.

Сюйнян Ху Гэ Эр вступила в сговор с варварами из города Яньхуэй и привела их внутрь границы. Она презирала Поднебесную до мозга костей. Стала бы она действительно и честно воспитывать сына своего врага?

Был ли человек, которого Гу Юнь привёз обратно, сыном бывшего императора или диким внебрачным ребёнком Ху Гэ Эр, чей отец был неизвестен?

Фан Цинь принял доктора, но не стал действовать необдуманно. Он извлек урок из того, что в прошлый раз ему не удалось убить Янь Вана. На этот раз он планировал поразить цель одним движением, но пока он еще медленно готовил план, Ванго решил что не хочет сотрудничать.

У праведников - методы праведников, у злодеев - путь злодеев. Их схема не обязательно должна была быть превосходной, не имело значения даже то, что она была низменной и грязной, она должна была быть только эффективной.

Когда посланник Восемнадцати племен открыл рот, расспрашивая о Янь Ване, Ли Фэн ответил не сразу, а услышав, что Янь Ван болен, попросил своего слугу отправиться проверить его состояние.

Первоначальные слова Ли Фэна звучали так:

"Отведи к нему врача и скажи А Мину, чтобы он хорошо отдохнул. Если в ближайшие дни ему станет лучше, пусть не засиживается дома и придет во дворец, но нет необходимости, чтобы он общался с этими людьми."

Сказав это, император Лунань посчитал, что выполнил свой долг по появлению на дворцовом банкете, и удалился.

Императорский дядя Ван не зря получил титул "дядя-евнух". Вскоре он подкупил нескольких, казалось бы, незначительных слуг, выполняющих поручения. Благодаря тому, что слова императора были умело искажены у Янь Вана не было возможности отказаться от посещения банкета.

Как бы выглядел Янь Ван, который притворился больным и не пришел почтить императора, но услышал о после варваров все же явился ко двору и встретился с ним? Разве это не доказывало бы их связь и не усугубило бы раскрытие истинного происхождения Чан Гэна?

С тех пор как Ли Фэн ушел, дворцовый пир по большей части прошел спокойно. Ближе к концу пиршества Гу Юнь наконец почувствовал некоторое облегчение. Он поднял чашку, чтобы сделать глоток. Не успел он даже распробовать вкус, как слуга вдруг объявил, что прибыл Янь Ван.

Гу Юнь еще не успел прояснить свои мысли, как его сердце бешено заколотилось.

Фан Цинь был немного удивлен, а вот Ванго склонил голову. Посланник Восемнадцати племён с улыбкой повернулся к входу в зал. Третий принц-варвар, который, не поднимая головы, ел и пил в углу, резко замер.

Когда Чан Гэн вошел в зал и с первого взгляда увидел, что на троне никого нет, он понял, что попал в чью-то ловушку.

Однако теперь было слишком поздно поворачивать назад. Шаги Чан Гэна не прекращались, его слегка больное лицо было спокойным и тихим, он сохранил мягкую улыбку, шел медленно и неторопливо, снял плащ и использовал эту возможность, чтобы обшарить взглядом окрестности, передав его одному из служителей. Слуги, который обманул его, нигде не было видно.

Никто из собравшихся аристократов не знал подлинной причины появления Чан Гэна, но с легкой подачи захмелевших мыслей кто-то выдал:

"Его высочество Янь Ван просил разрешения не присутствовать на сегодняшнем банкете. Но, похоже, гости из Восемнадцати племён действительно заслуживают внимания, фактически сумев привлечь Янь Вана всего лишь одним предложением."

Другой мужчина продолжил: "Наказанием может служить штрафная чаша вина, но сегодняшние гости не обычные. Восемнадцать племён - это материнская семья Его Высочества, к ним нужно относиться по-другому".

Свободный придворный наряд Чан Гэна чуть не упал на землю. Он спокойно ответил:

"Я побеспокоил императора, и он прислал слугу узнать о моем здоровье, я специально приехал во дворец, чтобы передать новогодние поздравления Его Величеству, но, к сожалению, Его Величество уже уехал?"

"Прибытие Янь Вана было несвоевременным, но наше - нет. Сегодня мы получили возможность познакомиться с двумя талантливыми личностями Великой Лян, это было большой привилегией и благословением для нас. Наш принц также хочет предложить один кубок Вашему Высочеству в знак уважения!"

Во время разговора посланник Восемнадцати племен помог Третьему принцу встать.

Гу Юнь быстро подал сигнал Шэнь И глазами. Несколько стражников, прятавшихся в темноте, внезапно проявили свои убийственные намерения и обступили посланников варваров и принца.

Третий принц вышел из-за стола, похоже, очень нервничая, его руки яростно дрожали всю дорогу, пока он нес кубок с вином. Прежде чем он успел подойти к Чан Гэну, вино было вылито более чем наполовину.

Когда подросток приблизился, по телу Чан Гэна разлился сухой жар, который невозможно было подавить. Жар, который уже успел угаснуть, вновь яростно рванулся вперед. В ушах стоял яростный рев, а кровь кипела, словно горящий цзылюцзинь, интенсивно бурля.

Волосы Чан Гэна встали дыбом, бесчисленные пары расчетливых глаз или радостных глаз тех, кто радуется чужим страданиям, не оказывали на него такого давления, как этот мальчик. Он терпел сильный дискомфорт, изо всех сил стараясь сохранить достоинство принца, и заставил себя рассмеяться.

"Молчаливое подношение вина — это традиция ваших племен?"

Посланник варваров внезапно улыбнулся и медленно отступил на шаг за спину Третьего принца.

Третий принц, дрожа всем телом, без предупреждения молча остановился. Его руки, остановившиеся в воздухе, были сине-белыми, тяжелыми от ауры смерти.

Затем он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Чан Гэну.

На бледном лице юноши была пара красных глаз, его двойные зрачки, словно кинжалы, пронзили Чан Гэна без предупреждения.

Этот юноша оказался еще одной Костью Нечистоты!

Никто не знает, что происходит, когда два "злых бога" сталкиваются друг с другом, об этом никогда не было никаких записей. Сколько ненависти и кровожадности было в одном таком человеке, а если их двое?

До какой степени должна быть беспощадна их эпоха, чтобы две Кости Нечистоты встретились лицом к лицу?

Казалось, что между ними на какое-то время возникло неописуемое напряжение. Весь дворец теперь превратился в пыль перед глазами Чан Гэна. Его грудная клетка испытывала такую боль, что казалось, будто она вот-вот разорвется.

Все галлюцинации и реальность спутались воедино, яд, который долгие годы подавлялся в его костях и крови, был подобен маслу, вылитому на огонь, который превратился в огромные горы и высокие волны. Вся неперевариваемая ненависть и ярость хлынула в сердце Чан Гэна. Все кошмары бездны вылились наружу, открыв свои огромные ужасающие пасти, чтобы проглотить его.

Глава 104 - Ход

Улыбка посла, обращенная в сторону Чан Гэна несла в себе скрытый смысл, от него исходила невыразимая демоническая аура. Это было то же самое выражение, что и у Ху Гэ Эр, когда она проклинала Чан Гэна перед смертью. В нем сквозил яд Восемнадцати племен, которые сражались против неба и земли, против людей и самой жизни.

Чан Гэн пристально смотрел на серебряный кубок в руках Третьего Принца. Все его тело, казалось, было сковано тысячей оков. Однако в глазах посторонних он молчал лишь мгновение.

Вскоре после этого Чан Гэн поднял руку перед глазами толпы. Его тонкие губы были почти бескровными, он изящно и спокойно взял бокал у стоящего рядом слуги.

Любой, у кого были глаза, мог увидеть, что Янь Ван только что пережил болезнь. Он выглядел бледным и ослабленным. Палец, державший бокал, слегка дрожал. Он опустил глаза и, легонько коснувшись серебряного кубка принца, холодно сказал:

"Третий принц, угощайтесь. Я недавно принимал лекарство и не могу пить алкоголь. Когда Восемнадцать племён принесут дань за этот год, у нас с тобой будет возможность выпить вместе".

Третий принц уставился на него сквозь двойные зрачки. Чан Гэн коснулся губами вина в своем бокале, затем отставил серебряный кубок в сторону и, не глядя по сторонам, прошел мимо посланника варваров.

В глазах других людей, возможно, Его Высочество Янь Ван был всего лишь равнодушен к вражескому посланнику, но Гу Юнь видел по его призрачно-бледному лицу жестокое и подавляющее чувство.

Всё-таки в этом третьем принце действительно было что-то ненормальное. Сердце Гу Юня опустилось, и он повернулся к Шэнь И, чтобы подать сигнал. Тот сразу понял и спокойно вышел из зала. Гу Юнь встал и отодвинул в сторону людей, преграждавших ему путь. Подойдя к Чан Гэну, он громко сказал:

"Ваше Высочество, пожалуйста, присядьте и отдохните".

Не успел он подойти близко, как его острый нос, отличавшийся от носа обычных людей, уловил очень тонкий запах крови, и его сердце пришло в смятение, когда он вспомнил туманную фразу мисс Чэнь о крови.

В этот момент посланник варваров, похоже, не смог прочесть ситуацию и сделал шаг вперед, чтобы сказать:

"Я все еще помню тот год, когда наша богиня оказалась в чужой стране, я не ожидал, что однажды мне удастся увидеть ее потомка, должно быть, это благословение богов."

Сюй Лин холодно ответил:

"Янь Ван - законный наследник королевской семьи Великой Лян. С твоей стороны было неуместно так говорить".

Варварский посланник напряженно смотрел в глаза Чан Гэна, словно желая увидеть хоть малую толику разгадки в его зрачках. Но чем больше он смотрел, тем большее потрясение испытывал.

Причина, по которой было так трудно взрастить Кость Нечистоты, заключалась в том, что помимо того, что это был долгий и жестокий процесс, требовалось, чтобы совпали вместе множество факторов. Человек должен обладать сильным характером, чтобы дать злой крови божества перебродить. Он не должен слишком рано потерять контроль. В противном случае умственное развитие человека останется на уровне недоразвитого ребенка до конца его жизни.

Третий Принц был одним из таких примеров неудачи. У этого невинного ребенка были близнец, который пал от ненависти его отца. Не сумев пережить первую атаку Кости Нечистоты, он был уничтожен и мог служить лишь "жертвой" злому богу. В отличие от него, Янь Ван, стоящий перед ними, был идеальным примером. Даже сейчас он все еще сохранял рассудок, и даже перед предложенной ему «жертвой», насколько сильной могла быть его воля?

Суть злого божества заключалась в том, чтобы пожирать других. Когда он оказывался рядом с другим слабым и неполноценным носителем Кости Нечистоты, в нем пробуждался инстинкт, и он теряет рассудок. Поэтому третий принц назывался "жертвой". В момент поглощения, если кто-то поблизости сможет должным образом контролировать его разум, а затем дать злому божеству специальное зелье, злой бог станет марионеткой и будет выполнять чьи-то приказы до тех пор, пока не умрет.

Возможно, даже сама Сю Нян не понимала, что злой бог, которого она бросила на полпути, может быть настолько могущественным. К сожалению, в эти годы злой бог достался людям на Центральных равнинах, они не только не смогли использовать истинную силу злого бога, но и он стал острым оружием против Восемнадцати племен.

"В городе Яньхуэй мой владыка однажды видел Ваше Высочество, но в то время он думал, что Ваше Высочество - грязное дитя, рожденное Ху Гэ Эр, он был груб с Вашим Высочеством. Во время мирных переговоров он приказал мне принести свои извинения".

Губы варварского посла слегка изогнулись, и он ловко спрятал тайные ключевые слова, которые провоцировали Кость Нечистоты в его вопросе:

"Интересно, Ху Гэ Эр когда-нибудь говорила с Его Высочеством о Восемнадцати Племенах?"

"Ху Гэ Эр... говорила", - эти слова бессмысленного вопроса вызвали в ухе Чан Гэна бурю, о которой никто не знал.

На его глазах высокий и грубый посланник варваров слился с великолепной и демонической Ху Гэ Эр. Проклятие, которое женщина исторгала на смертном одре, взорвалось в его ухе, как гром, при этом от Третьего принца исходил невыразимый своеобразный запах и проникал в его легкие - немного рыбный, немного горький. Это здорово терзало нервы Чан Гэна, и пробуждало его кровожадный импульс.

Дверь памяти, которую он намертво закрыл, вдруг со стуком распахнулась, и обрывочные воспоминания яростно захлестнули его.

Кошмарно красивое лицо Ху Гэ Эр, холм, заваленный трупами бандитов, первый пожар в памяти, вонь крови на лице, бесконечные издевательства и побои... старые шрамы под его великолепным придворным нарядом ожили, и словно кровососущие пиявки впивались в его кожу и плоть. Его смертное тело, казалось, не могло противостоять огромной силе злого бога. Грудь и конечности Чан Гэна были изрезаны, как ножами. Резкая боль была симптомом атаки Кости Нечистоты.

Хуже всего было то, что слова посланника варваров словно упавший в воду камень, вызвали тысячи волн. Это сводило Чан Гэна с ума, но было незаметным для постороннего слушателя.

Ван Го тут же подлил масла в огонь и сказал:

"Разве уместно с твоей стороны упоминать здесь Ху Гэ Эр? Хотя принцесса Сю имела большие заслуги в воспитании Его Королевского Высочества Янь Вана, верно и то, что в то время она спровоцировала отношения между двумя странами, которые девять лет назад чуть не привели к войне."

Как только прозвучали эти слова, трусы, следовавшие за императорским дядей Ваном, не знали, в чем дело, а гражданские чиновники, которые просто ненавидели варваров, тут же выскочили, чтобы поддакнуть ему.

Ван Го улыбнулся и бесстыдно сказал: "Кроме того, я также слышал, что в этой Сю нет ничего хорошего, она составила заговор с целью навредить Железному Батальону. После того как это не удалось, она уговорила беременную королевскую супругу сбежать. Не зная, с кем она вступила в интимную связь, если этот старик правильно помнил, то в тот год даже ходили слухи, распространяемые одним доктором, что Сю была беременна до брака. Эта развратница не заслужила быть ни принцессой Великой Лян ни вашей Богиней".

Даже если бы кто-то был хоть немного глупее, он тоже мог бы услышать скрытый смысл в его словах. Видя, что Ван Го достаточно смел, чтобы направить меч на Янь Вана, люди, которые только что восклицали вместе с ним, все замолчали, ожидая последующих действий.

Глядя на Янь Вана, никто не мог сказать, болен он или что. Холодный пот скатывался с его лба, казалось, что у него нет сил стоять.

Фан Цинь нахмурился и быстро оценил ситуацию: не успел он оглянуться, как Ван Го вступил в сговор с Варваром!

В это время у Фан Циня не было времени радоваться несчастью Янь Вана, он чувствовал себя очень неуютно - внутренняя борьба была внутренней борьбой. Это было нормально, когда люди, находящиеся на одной стороне, боролись за власть и влияние. Забирает ли победитель все, или они сражаются до последнего вздоха - все это были внутренние дела. Но в данный момент, когда граница не была отвоевана, а страна находилась в растерянности, как он мог втянуть в это посторонних?

Если бы это стало известно - нет, не нужно было, чтобы это стало известно вообще, даже если бы Ван Го удалось доказать, как Янь Ван осквернил королевскую кровь, что бы потом подумали другие? Никто бы не подумал, что семья Фан невиновна. Он явно был в одной партии с Ван Го, но старого доктора все еще ждало осуждение, тот, кто слил секрет, находился в поместье Фана, для него не было никакой возможности избавиться от этих связей!

Фан Цинь облился холодным потом. Ван Го не только использовал его, но и втягивал в то, что он становился национальным предателем, вступившим в сговор с врагом!

Он думал, что по уровню интеллекта он не хуже других, но, глядя на Янь Вана, несмотря на то что тот был еще молод, у него уже были Цзян Чун в качестве сильной правой руки, Сюй Лин, защитник справедливости, половина института Лин Шу и даже Северный лагерь, который сражался бок о бок с ним. Даже такие важные фигуры в армии, как Маркиз Гу и Шэнь И, командующий Юго-Запада, — все они разделяли с ним очень близкие личные отношения. Но как же сам Фан Цинь?

Вокруг него были только такие, как Ван Го и Люй Чан. Если это не были ядовитые змеи, то это были злодеи. Успеха было мало, а вот неудач - предостаточно.

На мгновение Фан Цинь почувствовал холодное изнеможение в сердце. Он действительно узнал, что называется судьбой.

Неужели человеческая сила не могла противостоять судьбе?

Варварский посланник услышал, как Ван Го ловит рыбу в мутной воде, и с презрением рассмеялся. Он видел, как углубляется цвет зрачков Янь Вана. Он знал, что в скором времени они полностью превратятся в двойные зрачки. Тогда Янь Ван впадет в транс. Он не услышит ни одного голоса из внешнего мира. Только особые секретные слова и ключевые предложения могли проникать в его ухо - именно в этот момент он достигнет состояния истинного злого бога.

Варварский посланник протянул руки, как бы желая помочь Чан Гэну: "Почему, Ваше Высочество не чувствует себя комфортно..."

Не успело прозвучать слово "комфортно", как кто-то крикнул: "Как ты смеешь!"

Зрачки посланника сузились, и сильный порыв ветер пронесся мимо его ушей. Холодный воздух почти проникал в его поры. Через мгновение все волосы посланника встали дыбом, но он совершенно не мог ответить. Его шея ощутила холод, к горлу был приставлен меч.

Гу Юнь держал меч, вытащенный из-за пояса охранника, одной рукой удерживая Янь Вана в объятиях на виду у всех. Чан Гэн вздохнул и оперся на него, словно рухнул. Однако двойные зрачки, которые ожидал посланник, не появились. Разум Чан Гэна был явно ясен. Он прошептал едва слышно: "Варвары... колдовство..."

Сюй Лин воскликнул: "Ваше высочество, что случилось?"

По рукаву придворного одеяния Чан Гэна побежала струйка крови, и потребовалось лишь мгновение, чтобы его рукав промок.

Все придворные стражники в унисон выхватили свои мечи.

Ван Го не ожидал такой ситуации, но после короткого удивления он все же отказался идти на попятную:

"Маршал... мы... мы можем поговорить об этом. Для чего вы достаете свое оружие... что случилось с Его Королевским Высочеством Янь Ваном? Позовите врача, где врач?"

Гу Юнь повернул голову, не говоря ни слова, и, подобно смертоносному Гэфенжэнь впился взглядом в королевского дядю, его резкое убийственное намерение заставило императорского дядю Вана остолбенеть на месте, выпустить "Ах" и упасть плашмя на землю.

Как только прозвучало слово "врач", глаза Фан Циня яростно дернулись, он больше не мог сидеть на месте. Он знал, что должен мгновенно откреститься от своих отношений с Ван Го, найдя все возможные методы, чтобы свалить всю вину на голову этого проклятого старика, иначе ему придется терпеть это унижение на протяжении тысяч поколений.

С одной стороны, Фан Цинь приказал своим подчиненным убить старого доктора, которого подкупил Ван Го, с наибольшей скоростью. С другой стороны, он спокойно встал и крикнул:

"Варвары совсем стыд потеряли, вытворять такое при дворе Его Величества! Они ковали злые замыслы от начала, схватите их!"

К сожалению... кроме внутренней стражи, большинство солдат были членами Императорской армии и Северного лагеря. Недавно сформированная Королевская армия и Северный лагерь не могли позволить себе следовать командам такого гражданского офицера, как он. Все они замерли на месте, ожидая приказа Гу Юня.

Фан Цинь на мгновение поперхнулся, но сейчас у него было не так много времени, чтобы вернуть себе достоинство. Он быстро вернулся в себя и сказал:

"Маршал Гу, я думаю, что то, что произошло здесь сегодня, было очень странным. Видите ли, слуги должны знать, что император уже уехал, зачем им приглашать Янь Вана во дворец в такое время? Даже если его пригласили, они должны напрямую отвести Его Высочество на встречу с императором, зачем же они повели его на дворцовый банкет? Давайте сначала заберем этих преступников для допроса, доложим об этом императору, а потом пошлем кого-нибудь тщательно расследовать. Мы до сих пор не знаем, может быть, во всём этом замешаны шпионы варваров... Что думаете? Как насчет того, чтобы сначала привести Янь Вана в покой, и вызвать врача..."

Гу Юнь холодно прервал его самозабвенную болтовню "Не стоит беспокоиться".

Фан Цинь никогда не встречал подобную грубость с тех пор, как вышел из чрева матери. Он на мгновение забыл человеческую речь.

В это время торопливо вошел стражник, одетый в форму Северного лагеря: "Маршал, мы окружили почтовую станцию и держим посланцев варваров под контролем".

Фан Цинь очень испугался. Неужели Гу Юнь собирался объявить войну?

"Быстро доложи императору", — приказал Гу Юнь. "Кроме того, дворцовые врачи не поймут уловок варваров. Пригласи доктора Чэнь".

Когда Гу Юнь принял ситуацию под свой контроль, можно было не бояться, что небо упадет на землю. Чэнь Цинсюй и император Лунань были оповещены и поспешили во дворец с самой большой скоростью. Ли Фэн быстро просмотрел ситуацию с Чан Гэном. Не дожидаясь приказа Гу Юня, Фан Цинь сразу же вышел вперед и объяснил все от начала до конца вместе со своими собственными предположениями.

Император Лунань был в ярости, все дворцовые слуги были задержаны в одно мгновение, только Чэнь Цинсюй было позволено войти, чтобы увидеть Янь Вана, ее ученика попросили опознать слугу-изменника, который явился за Янь Ваном.

Допрос продолжался, но Гу Юню было лень смотреть, как предатели дальше нападают друг друга, он все время оставался рядом с Чан Гэном. Только сейчас его рука была вся испачкана кровью. Даже браслет из бусин, подаренный императором, окрасился в красный цвет, его лицо было еще хуже, чем у раненого.

"Всё в порядке. На этот раз это я сам заставил себя истекать кровью", — Чан Гэн посмотрел на него и сказал: "Я знаю свои пределы..."

"В задницу твои пределы!" Гу Юнь прикрикнул на него низким голосом. "Ты действительно должен прийти и посмотреть, как выглядит этот варвар, не так ли? Я действительно..."

Чэнь Цин Сюй без чьей-либо помощи приготовила солёную воду для Чан Гэна и сказал:

"Маршал Гу может не сомневаться, тело Уэргу отличается от тела обычных людей. Эта небольшая травма не сможет повлиять на него. Но с чем же столкнулось Ваше Высочество, что вы должны так истекать кровью?"

Чан Гэн на мгновение слегка прикрыл глаза. Его взгляд казался более ясным, чем обычно. Если бы кровь на руке Гу Юня не была настоящей, он бы подумал, что тот только притворяется.

"Меня обманом заманили во дворец".

Чтобы предотвратить подслушивание, Чан Гэн использовал язык жестов: "Хотя Восемнадцать племен, возможно, и не имеют благих намерений, я думаю, что независимо от того, действительно ли они хотят говорить о мире или ложно приостановить свои войска, нынешнее время, когда наша армия находится в боевой готовности и полностью готова, не является для них хорошей возможностью разыгрывать трюки. Я не ожидал, что посланцы варваров осмелятся нагло и публично спровоцировать меня... к тому же, учитывая осторожность Фан Циня, он, вряд ли бы вступил в сговор с врагом".

Гу Юнь сердито сказал: "Вряд ли?"

Чэнь Цинсюй попыталась переключить гнев Гу Юня и спросила:

"Ваше Высочество, вы можете рассказать подробнее?"

Чан Гэн осторожно посмотрел на Гу Юня и описал аномалии Третьего принца и особый запах, который он смог уловить. Чэнь Цинсюй быстро остановила для него кровотечение, обращая внимание на его жесты, ее брови медленно нахмурились.

"Не обязательно Фан Цинь привел меня сюда", — сказал Чан Гэн. "Он не будет таким глупцом, чтобы позволить эксплуатировать себя варварам. Вполне вероятно, что целью его рвения только что было доказать, что он не имеет к этому никакого отношения... но мотивы посланника Восемнадцати племён заслуживают дальнейшего изучения".

Гу Юнь чувствовал себя неуютно всякий раз, когда смотрел на него. Он просто отвернулся к окну - с глаз долой, из сердца вон - одна рука непроизвольно блуждала по ножнам, висевшим на поясе, свирепое выражение на его лице еще не угасло.

Он уже подумал об этом даже без слов Чан Гэна. Тот, кто подкупил слуг, скорее всего, был Ван Го, который только что прыгал вверх-вниз. Он всегда считал Ван Го собакой бывшего императора и не утруждал себя его дрессурой. Теперь же, похоже, некоторые люди действительно считали, что его характер слишком мягок!

Чан Гэн протянул холодную руку и обхватил тыльную сторону ладони, жалостливо говоря: "Цзы Си, я чувствую себя ужасно. Посмотри на меня".

... На этот раз Чэнь Цинсюй пришлось смущенно отвернуться.

Сердце Гу Юня сжалось от боли, не в силах выпустить ее, он пожелал немедленно облачиться в доспехи и отправиться обезглавливать Цзялай Инхо. После долгого молчания он неохотно подавил свой гнев и сказал:

"Возможно, сначала они хотели убить императора. Когда они прибыли в столицу, то обнаружили, что в столице более строгие порядки, чем они себе представляли, поэтому они хотели сделать ставку на тебя. В противном случае они пришли специально для того, чтобы спровоцировать Кость Нечистоты. Варвары должны обладать средствами для контроля злого божества. Когда Кость Нечистоты высвобождается, человеческая сила становится бесконечной и может превысить все пределы человека. Дворцовая стража будет колебаться, стоит ли нападать на тебя. Если они используют тебя в качестве щита, то стражники, возможно, не смогут остановить их. Я могу придумать только одну причину, по которой они тратят столько сил, — это то, что посланник провоцирует войну".

"Если Цзялай хотел воевать, он может просто мобилизовать свою армию. Не было необходимости утруждать себя провокациями", — сказал Чан Гэн. "Слова генерала Цая могут быть не совсем беспочвенными. Наверное, во внутренних делах Восемнадцати племён всё-таки что-то не так".

"То, что случилось с Восемнадцатью Племенами, в данный момент нас не волнует", — перебил его Гу Юнь. "Ты же слышал слова, сказанные Ван Го. Он находится на последнем издыхании, неизвестно, что он будет делать дальше. Мы должны подумать, как с ним справиться".

Глава 105 - Уйти на покой

Чан Гэн некоторое время молчал, выражение его лица было довольно мрачным. Он рассеянно потирал суставы пальцев Гу Юня и затем вздохнул:

"В этом вопросе я ничего не могу сделать. Человек не может поручиться за свое происхождение".

Не говоря уже о том, что он никогда не признавал свою королевскую сущность с юных лет, ничего не изменилось даже после того, как он стал Янь Ваном, обладающим силой, способной изменить весь мир.

Чан Гэн считал, что может взвалить на свои плечи вес мир, но не мог сказать, кто его отец и мать - и теперь, когда у него уже был Гу Юнь, он больше не желал выяснять свое происхождение и биографию. К сожалению, даже если он не хотел заниматься этим, это не означало, что остальные не станут копаться в этом.

Чэнь Цинсюй остановила кровотечение, аккуратно перевязала рану Чан Гэна и прописала ему успокоительное лекарство. Она не отвлекалась и не выражала никаких эмоций. Внезапно в ее сердце вспыхнули невыразимая скорбь и негодование.

Из-за Кости Нечистоты Чэнь Цинсюй была против того, чтобы передавать эмблему Линь Юаня Янь Вану. К сожалению, противостоять этому в одиночку ей не удалось. Поэтому долгое время она делала все возможное, чтобы присматривать за Чан Гэном и в то же время оценивать все его действия.

С момента восстановления столицы и до настоящего времени Янь Ван шаг за шагом медленно собирал двор, что стремился следовать собственным интересам. Он объездил все четыре стороны, даже попадал в руки мятежников, едва не потеряв там свою жизнь. Он без колебаний касался тех щекотливых интересов, которых никто другой не смел трогать.

По этой причине он один выдержал открытые меры против него и тайные интриги.

Все эти заслуги, которые могли приносить ему славу тысячу лет, могли ли они быть стерты всего несколькими фразами о его сомнительном происхождении?

Даже если он действительно не был сыном бывшего императора, то и ассигнации Фэнхо, и Управление канала, и даже сто тысяч беженцев, живущих и работающих в мире и довольстве в Цзянбэе, — неужели все это было просто мусором?

Чэнь Цинсюй провела годы, скитаясь по грешному миру, она не была наивной. Она хорошо знала как обстоят дела, но время от времени все равно наступал такой момент, когда она содрогалась от того, насколько холодными могут быть человеческие сердца.

"Кстати, мисс Чэнь". Голос Чан Гэна привлек ее внимание.

Чэнь Цинсюй моргнула: "Что такое?"

Чан Гэн: "Если император спросит, боюсь, мне придется побеспокоить вас, чтобы вы прикрыли меня парой правдивых объяснений".

Чэнь Цинсюй поняла о чем речь с полуслова и деловито кивнула.

Гу Юнь ущипнул себя за переносицу и встал:

"Ладно, обсудите это вдвоем - только что ты испугал меня до такой степени, что я был как в бреду. Я не могу оставаться тут и дальше, следует проверить как обстоят дела при дворе".

Чан Гэн неохотно отпустил его руку и снова посмотрел на Гу Юня. Как только он поймал взгляд Гу Юня, он воспользовался возможностью и, не задумываясь, одарил его блестящей и очаровательной улыбкой. Гу Юнь сначала не купился на это. Он невыразительно спросил:

"Чему ты улыбаешься?"

Чан Гэн не отказался от своей улыбки, а продолжал одаривать его. Если бы у него был хвост, то он наверняка стал бы лысым от его виляния. Через некоторое время Гу Юнь наконец не смог хмуриться и дальше и, беспомощно протянув руку, щелкнул его по лбу, смеясь и ругаясь: "Бесстыдник!"

Только после этого он удалился, оставив позади Янь Вана с лицом, полным весенней ауры, и мисс Чэнь с бледно-зеленым лицом.

Варвары, захваченные Северным лагерем, были временно распределены по столице, разделены и заключены в тюрьмы и ожидали суда по отдельности. Посреди всего один слуга хотел улизнуть из дворца во время хаоса и был схвачен патрулирующей императорской армией. Ученик Чэнь Цинсюй легко опознал его как человека, который обманом заманил Янь Вана на дворцовый пир, фальшиво доставив ему императорский указ.

Слуга был всего лишь второстепенным персонажем, выполняющим поручения. Не дожидаясь допроса, он уже испугался разыгравшейся перед ним сцены и упал в обморок. Он закричал:

"Ваше... Ваше Величество, будьте моим свидетелем, милостивые господа будьте моими свидетелями, этот слуга не передавал ложный Императорский Указ. Я передал устный указ Вашего Величества в точности слово в слово, и Янь Ван пожелал войти во дворец, чтобы увидеть Вас..."

Прежде чем слова были закончены, Цзян Чун махнул рукой, пропуская ученика доктора Чэня внутрь. Хотя он был молод, этот юный ученик уже нес в себе достоинство и самообладание семьи Чэнь. Даже увидев всех этих великих придворных чиновников и императора, он совсем не паниковал. Кроме того, он обладал способностью запоминать услышанное, он безошибочно повторил разговор между слугой и Янь Ваном.

Все, кто стоял здесь, были элитой, как они могли не понять?

Не успел Ли Фэн разозлиться, как Фан Цинь с неудержимой яростью принялся допрашивать слугу.

"Кто приказал тебе сказать это?"

Слуга быстро соображал, тут же уклонился от решающего вопроса и ответил:

"Это императорский дядя Ван! Императорский дядя Ван часто наставляет нас, слуг, как служить правителю, императорский дядя сказал... сказал, что в такие моменты, как сейчас, Его Величество спрашивал о Янь Ване, он скорее всего хотел вызвать его во дворец, что я должен быть умным и изменить слова..."

Ли Фэн повертел кольцо на пальце и усмехнулся:

"Похоже нам самим неведом смысл сказанным нами слов".

Ван Го с грохотом рухнул на колени. В тот момент, когда он не смог найти старого доктора, он понял, что его предали. Лицо Фан Циня было милосердным, но его сердце было жестоким. Чувства и мораль в целом не имели для него никакого значения. Ему следовало бы знать лучше - ведь поначалу Фан Цинь и Люй Чан тоже были невероятно близки, разве он не продал его в последствие, нанеся удар в спину?

Слуга продолжал кричать, и его оттащили в сторону и зажали рот. Фан Цинь сказал:

"Ваше величество, лорд Ван - императорский дядя. Ваш подданный не верит, что он может заниматься такой вещью, как сговор с иностранными государствами. Я также прошу Ваше Величество назначить строгое расследование, чтобы доказать невиновность Ван Го".

Ван Го: "..."

Слова оправдания дяди Вана так и не прозвучали, подавленные словами Фан Циня. Изначально он намеревался кричать о дискриминации и несправедливости. Он хотел сделать ставку на то, что император всё ещё испытывает привязанность к нему или не хочет убивать старого министра из прошлой династии и он бы получил прощение.

Это дело можно было легко раздуть. Искажение приказа и слов императора по чьей-то указке - разве это не преступление огромной тяжести? Но если сам император не захочет расследовать это дело, то его можно будет выдать за то, что дядя Ван был дряхлым и слабоумным, неправильно расслышал указ плюс вмешался и создал недоразумение.

Но Фан Цинь был слишком жесток. Когда он открыл рот вот так, Ли Фэн не смог бы защитить Ван Го, даже если бы захотел это сделать. Это означало признать, что у его дяди действительно есть проблема. Если бы Ван Го был действительно чист, он бы приветствовал тщательное расследование. Проблема заключалась в том, что он был абсолютно запятнанным. Стали бы варвары покрывать его? Прикроют ли его посланные ему подарки? Прикроют ли его предательские евнухи?

Сердце Ван Го в этот момент ушло в пятки. Поскольку дело уже дошло до этого, кроме как раздувать его еще больше, он не мог придумать никакого другого решения.

"Преступление этого старого поданного стоит тысячи смертей", - сказал Ван Го. "В то время я действительно жаждал увидеть Янь Вана, поэтому я исказил смысл слов Вашего Величества".

Ли Фэн слегка сузил глаза. "Нам было неизвестно, что Янь Ван обрел такую небывалую ценность. Обычно вы все видите друг друга в суде каждый день, вы никогда не были близки с ним. Он взял всего двухдневный отпуск, но Императорский Дядя уже так по нему соскучился?"

Ван Го уже нечего было терять, его уверенность раздулась, коснувшись головой земли, его щеки напряглись:

"Ваше Величество, пожалуйста, выслушайте меня. Это длинная история. Дело обстоит несколько иначе... Когда несколько дней назад я посетил дом господина Фана, я был пьян и заблудился в саду, я случайно увидел человека, который показался мне тогда довольно знакомым. Потом я вспомнил, что уже видел его раньше, в ранние годы. В то время даже Ваше Величество был еще молод. Он был самым популярным врачом в Императорском лекарском управлении. У него были очень хорошие отношения с бывшим императором и наложницей из варваров. Позже он был замешан в исчезновении принцессы Сюй и в страхе бежал".

Фан Цинь в душе усмехнулся, но внешне он со страхом сказал:

"Что имеет в виду дядя Ван? Неужели хочет сказать, что я укрывал преступника в своем доме? Ваше Величество, это абсурд!"

Ли Фэн холодно посмотрел на них.

Ван Го глухо отвернулся и продолжил:

"В тот момент я был очень удивлен. Только после нескольких вопросов я узнал, что старый доктор упал в ноги господину Фан из-за судебного иска его сына."

Фан Цинь: "Абсурд, как я могу влиять на закон ради личной выгоды!"

Ван Го усмехнулся и сказал:

"Конечно, господин Фан от природы честен, вот только старый лекарь рассказал господину Рану секрет. Когда принцесса Сюй бежала из дворца, она была в положении! Этот старый подданный знает о ловкости господина Фана. В настоящее время со старым доктором и его семьей, должно быть, уже покончено, и доказательств не осталось - но, Ваше Величество, вы все знаете, что принцесса Сюй вступила в сговор с Цзялай Инхо в городе Яньхуэй и помогла им вторгнуться на нашу границу, некоторые генералы даже лично испытали это. Возможно, я не могу знать правду, но варвары знают. Вы можете расспросить их, тогда ты узнаешь, правда или ложь то, что я сказал!"

Было почти прямо сказано, что с родословной Янь Вана есть проблемы, Ли Фэн медленно вздохнул.

Фан Цинь подумал: "Этот старик Ван Го сошел с ума? Он скорее предпочтет утащить людей с собой на дно даже ценой собственной жизни!"

Он воскликнул: "Варвары полны хитрости. Они лишь желают, чтобы Великая Лян никогда не жила в мире. Может ли Ваше Величество поверить их абсурдным словам? С другой стороны, императорский дядя показал, что у него действительно есть связи с варварами!"

Ван Го также вывел наружу все, что у него было. Он стукнул головой о землю со звуками, словно в небо взлетели петарды, сопровождаемые разрывными звуками на улицах и переулках столицы. Наверное, одним этим звуком он способен отпугнуть Нянь*.

[*В легендах это вид чудовищ, которые нападают на людей в конце года, их слабость - красный цвет, громкие звуки и огонь, отсюда и традиции запускать фейерверки на Новый год.]

"Свидетелями моей верности являются небо и земля, но королевскую кровь нельзя разбавлять", — кричал Ван Го. "У меня появились сомнения, и я не смог вынести их даже на мгновение, поэтому мне приходится прибегать к этой низменной уловке, чтобы позволить Его Королевскому Высочеству Янь Вану явиться во дворец..."

"Для того чтобы получить от варваров доказательства того, что Его Королевское Высочество Янь Ван не является родным сыном покойного императора?" Фан Цинь перебил его: "Похоже, что господин Ван очень беспокоился о стране! Ваше величество, если Его Королевское Высочество - предатель, который был подброшен во дворец варварами, чтобы загрязнить кровь королевской семьи, то тот, кого Маркиз Гу привез из города Яньхуэй по приказу бывшего императора, тоже был лжепринцем. С таким же успехом можно призвать генерала Гу и генерала Шэня, чтобы узнать правду, посмотреть, какую интригу затевают эти два знаменитых генерала нашего двора!"

Фан Цинь, казалось, все рассчитал. Как только он закончил, снаружи появился слуга, чтобы доложить, что Аньдинхоу прибыл.

Лицо Ли Фэна было безмолвным как вода: "Пригласи его".

Гу Юнь только что услышал слова Фан Циня снаружи зала и вошел без всякой вежливости. Он опустился на колени и сразу перешел к теме разговора:

"Ваше величество, ваш подданный и другие чиновники получили приказ от бывшего императора разыскать Четвёртого принца. Все его черты, внешность, возраст, реликвии и прочее были одобрены бывшим императором. Только когда они были приняты им, мы привели Его Высочество, этот человек также был признан самим бывшим императором."

"И еще я вспомнил, что Ваше Величество рассказывали мне, что в молодости Его Высочество Янь Ван прожил трудную жизнь и терпел жестокое обращение от своей приемной матери. Эта варварка, должно быть, не относилась к нему искренне, но только из-за нежелания отказываться от родословной своей сестры она вырастила его. Даже свирепые тигры не едят своих детёнышей, если Его Высочество Янь Ван действительно появился из её чрева, то скажите мне, какая мать в мире будет так относиться к своей плоти и крови?"

Гу Юнь дал пощечину Фан Циню, как только он открыл рот, Фан Цинь пытался улыбнуться, но его лицевые мышцы будто окаменели.

После того как Гу Юнь закончил свои слова на одном дыхании, он повернулся к Ван Го и сказал:

"Есть еще одна вещь, о которой я хочу спросить господина Вана: какая выгода для варваров разбавлять королевскую кровь и какая польза в это для меня лично? Позвольте мне сказать несколько слов, которые вам будет неприятно услышать - лагерь Черного Железа оставался на северо-западе множество лет, если бы я действительно имел какие-то отношения с варварами, северо-западные ворота были бы сломаны сто восемьдесят тысяч раз. С другой стороны, императорский дядя, вы всегда беспокоитесь о других людях, но вы уже очистили себя от подозрений в сговоре с варварской женщиной для убийства верного подданного по фамилии Гу двадцать лет назад?"

Ван Го действительно боялся Гу Юня, к его страху примешивалось и чувство вины. Изначально он был трусом. Только благодаря тому, что он из последних сил боролся за свою жизнь, он смог продержаться какое-то время. В этот момент, когда он увидел Гу Юня, он почти простился с жизнью и несмотря на свое упрямство с него сошло семь потов.

Гу Юнь опустился, чтобы сказать одно предложение Ван Го, как будто исчерпав свой мизерный запас терпения, он больше не смотрел на него и сразу же направился вперед, чтобы сказать:

"Ваше величество, северные варвары слишком высокомерны и не знают своего места. Ваш подданный уже полгода находится в столице, ржавчина на моем Гэфенжене углубилась на два пальца, нет нужды больше тянуть, я желаю отправиться в Северную Границу!"

Гу Юнь неоднократно обдумывал этот вопрос по дороге сюда. В это время посланник северных варваров разыграл хитрость, в сочетании со слухами, которые генерал Цай услышал из доклада, было очень вероятно, что сторону Цзялая раздирала внутренняя борьба.

Он должен немедленно отправиться, чтобы подтвердить этот вопрос на северной границе, Если политическая ситуация у северных варваров изменится, это будет отличная возможность для их наступления. На севере не было ничего особенного, но рудники цзылюцзиня были в изобилии. Если бы удалось использовать новые завоевания на поддержание армии, это того стоит. Ли Фэн нахмурился. По его мнению, просьба Гу Юня была слишком поспешной. Он находился перед дилеммой.

С одной стороны, это тоже было падение половины страны. Но для знати ощущения между "бегством и переносом столицы" и "оккупацией чужеземцами территории на расстоянии" были разными. Последнее казалось менее насущным. В конце концов, кости опустевших деревень, в которых 'все слезы были в пыли', не имели отношения к их телам из шелка и атласа.

Теперь в казне потихоньку набиралось немного настоящего золота и серебра, большое количество беженцев осело, средства к существованию стабилизировались. Ли Фэн не очень хотел вступать в войну в это время.

С другой стороны, хотя в последнее время амбиции Ли Фэна уменьшились, его характер все еще был прежним. Если бы он узнал, что варвары действительно пришли к его двери, чтобы набить ему морду, он не смог бы проглотить этот гнев.

Он не стал сразу отвечать Гу Юню, а махнул рукой:

"Дядя, сначала поднимайтесь. Далее, вопрос о мобилизации войск не следует решать опрометчиво, давайте обсудим его после суда. Эй, слуги, заберите у Ван Го официальное одеяние, задержите его для следствия, храм Дали разберется с этим, и этого буйного слугу тоже забирайте".

После этого Ли Фэн не дал Гу Юню возможности высказаться. Он встал и сказал: "Я пойду навещу А-Мина".

Янь Ван, казалось, был в порядке, когда общался с Гу Юнем, и Чэнь Цинсюй чувствовала, что в его нынешнем состоянии нет ничего серьезного. Как раз когда она уходила, она увидела входящего Ли Фэна и в спешке склонила голову.

Когда он сломал ногу, Ли Фэн уже встретился с ней, он вежливо сказал:

"Могу я побеспокоить доктора Чэнь, как поживает Янь Ван?"

Чэнь Цинсюй быстро соврала:

"Варвары использовали специальный колдовской яд, чтобы контролировать разум. Возможно, они хотели взять Его Высочество в качестве заложника для своего побега. К счастью, Его Высочество вовремя среагировал, порезался и выпустил яд, сейчас ему уже становится лучше".

Ли Фэн мало что понимал в этих вещах, но слегка нахмурился. Казалось, он непроизвольно сказал Чан Гэну: "Чем ты порезался? Ты слишком безжалостен к себе".

Эти слова прозвучали как беспокойство по поводу травмы Чан Гэна, но на самом деле он задавал ему вопрос о том, зачем он носит с собой острое оружие.

Чан Гэн притворился "больным и слабым" и медленно опустился на колени, держась за изголовье кровати.

"Когда я получил устный указ Королевского Брата, я был у мисс Чэнь. Мне нравится возиться с травами на досуге. В то время я помогал ей раскладывать имеющиеся под рукой лекарства. Когда дворцовый евнух призвал меня, я в спешке прихватил с собой ее серебряный нож... Это была лишь вынужденная мера".

Говоря это, он взял с подноса рядом с собой нож длиной с палец - по сути, это был нож для разрезания лекарственных веществ, даже не такой острый, как столовый нож. Его вообще нельзя рассматривать как оружие.

Было видно, что Янь Ван в это время был очень жесток к себе. Всего один порез - и нож уже был деформирован.

Скрытые расчеты в этом обмене вызвали множество эмоций у Чэнь Цинсюй, она попросила разрешение откланяться, оставив в комнате только Ли Фэна и Чан Гэна. Ли Фэн не мог не посмотреть внимательно на Чан Гэна, его внешность была хороша, но не из тех, кто обладает большим количеством богатств и благословений.

У него были глубокие, ласковые глаза и тонкая, бессердечная пара губ. Поскольку он только что пролил кровь, его щеки были бледными и слегка болезненными. Если присмотреться, то черты лица Янь Вана, казалось, имели небольшое сходство с принцессой в былые дни. Его прямой нос напоминал нос бывшего императора, но от смешения крови, он, казалось, не походил ни на одного из них, это был облик человека с короткой и тоскливой жизнью.

Ли Фэн спокойно отвел глаза и сказал Чан Гэну:

"Снаружи ходят какие-то слухи. Не принимай их близко к сердцу и сосредоточься на своем выздоровлении. Ван Го, эта старая тварь в эти годы становилась все более наглой и высокомерной от оказанном нами милости. Мы проследим, чтобы он как следует объяснился перед тобой".

Когда он сказал "Не принимай это близко к сердцу", Чан Гэн знал, что Ли Фэн принял это близко к сердцу, он взял инициативу в свои руки и сказал:

"Они подозревают, что я не кровный потомок бывшего императора?"

Ли Фэн воспользовался словами Гу Юня и непринужденно рассмеялся:

"Ты надумываешь. Тебя принял сам император. Кто посмеет возражать?"

Чан Гэн на мгновение задумался и сказал: "Никто не может сказать наверняка, все зашло слишком далеко. В таком случае, чтобы избежать подозрений, позвольте мне, пожалуйста, временно уйти с поста главы Большого совета?"

Ли Фэн прищурился, но ответил не сразу.

Чан Гэн горько улыбнулся и сказал:

"Когда в силу вступит новая политика, я, возможно, не смогу добиться больших успехов за время своего пребывания, а вместо этого только навлеку на себя еще большую ненависть. Королевский и брат, пожалуйста, проявите сочувствие".

Это замечание тонко тронуло сердце Ли Фэна.

Мечтой нынешнего императора было ничто иное, как "равновесие" власти. Восстание двух семей Люй и Ян и мятеж императорской армии вынудили его сторонится наследников многих великих семей. В то же время новые чиновники в мгновение ока ринулись на фронт, используя власть крупных бизнесменов, становясь все более и более могущественными.

Ли Фэн мог смириться с новыми ростками при дворе, и был рад видеть, как они противостоят силам семей, чьи глаза были выше вершины, но он никогда не хотел, чтобы ростки выросли в высокие деревья и опрокинули крышу. Эта сила росла слишком быстро.

Даже Императорский Дядя не мог остаться в стороне от этого дела. На этот раз это был Ван Го, а кто же будет в следующий раз? Стоит ли императору избавиться от всех придворных вельмож? Тогда что же память оставит о себе правящая династия в веках?

Новая политика должна была вызвать потоки крови, а перед лицом потрясений неизбежно всегда будут жертвы.

Ли Фэн посмотрел на Чан Гэна и сказал:

"Очень хорошо, в последнее время у тебя было много проблем. Вовремя уйти на покой — разумно".

Страница книги Убить Волка в интернете

Table of Contents

Глава 1 - В общем, Шэнь Шилю был слепым и глухим

Глава 2 - Приемный отец - Ифу

Глава 3 - Великий полководец

Глава 4 - Гигантский змей

Глава 5 - Сю Нян

Глава 6 - Проклятие

Глава 7 - Нападение врага

Глава 8 - Личность

Глава 9 - Жажда убийства

Глава 10 - Гу Юнь

Глава 11 - Расставленные сети

Глава 12 - Дела минувших дней

Глава 13 - Явка с повинной

Глава 14 - Лед тронулся

Глава 15 - Ночной разговор

Глава 16 - Грозовые облака

Глава 17 - Кончина Его Величества

Глава 18 - Резиденция маркиза

Глава 19 - Сокровенная тайна

Глава 20 - Урок мастерства

Глава 21 - Новогодняя ночь

Глава 22 - Красный змей

Глава 23 - Свирепый тигр

Глава 24 - Черный монах

Глава 25 - Расставание

Глава 26 - Учение Будды

Глава 27 - Побег

Глава 28 - Цзяннань

Глава 29 - Морской дракон

Глава 30 - Ароматический бальзам

Глава 31 - Хаоли

Глава 32

Глава 33 - Путеводная нить

Глава 34 - Что является истинным, а что является ложным

Глава 35 - Тяжесть на сердце

Глава 36 - Разные дороги

Глава 37 - Приказ &quot;Цзигулин&quot;

Глава 38 - Встреча

Глава 39 - Бандиты

Глава 40 - Горные обезьяны

Глава 41 - Первый ход

Глава 42 - Наступление хаоса

Глава 43 - Южное море

Глава 44 - Соревнование

Глава 45 - Связной

Глава 46 - Опьянение

Глава 47 - Мутная вода

Глава 48 - Тревожное пробуждение

Глава 49 - Ссора

Глава 50 - Коварный замысел

Глава 51 - Ветер и луна

лава 52 - Не имеющий границ

Глава 53

Глава 54 - Неожиданная перемена

Глава 55 - Великое бедствие

Глава 56 - Приглушенный гром

Глава 57 - Национальная трагедия

Глава 58 - Нависший клинок

Глава 59 - Принять удар

Глава 60 - Огонь на поражение

Глава 61 - Весть о победе

Глава 62 - Осажденный город

Глава 63 - Разрушение города

Глава 64 - Тупик

Глава 65 - Вернуться к жизни

Глава 66 - Лихолетье

Глава 67 - Жертвенное вино

Глава 68 - Отравленная рана

Глава 69 - Происхождение

Глава 70 - Злой Бог Уэргу

Глава 71 - Рычаги власти

Глава 72 - Призрачный сон

Глава 73 - Первый бой

Глава 74 - Первая победа

Глава 75 - Любовное письмо

Глава 76 - Уклонение в сторону

Глава 77 - Дурной сон

Глава 78 - Беспокойство и ужас

Глава 79 - От сердца к сердцу

Глава 80 - Скрытое беспокойство

Глава 81 - Женитьба

Глава 82 - Пустая болтовня

Глава 83 - Контратака

Глава 84 - Подводные течения

Глава 85 - Большой орел

Глава 86 - Безлюдные места

Глава 87 - Ученый

Глава 88 - Переполох в лагере

Глава 89 - Избитый

Глава 90 - Истина или ложь

Глава 91 - Королевская мантия

Глава 92 - Стремительно!

Глава 93 - Мятеж

Глава 94 - Грызня

Глава 95 - Неожиданный поворот

Глава 96 - Опасность

Глава 97 - Пыль осела

Глава 98 - Переломный момент

Глава 99 - Потрясение

Глава 100 - Ветер поднимается

Глава 101 - Густой туман

Глава 102 - Банкет

Глава 103 - Встреча

Глава 104 - Ход

Глава 105 - Уйти на покой

О книге